Ив Лилит Хрупкий мир

ОТ АВТОРА

Чтобы найти верную дорогу,сначала надо заблудиться.

Всем тем, кто ошибался с выбором, желаю найти своего человека – ту самую верную дорогу.

Внимание: книга содержит сцены, которые могут быть тяжёлыми для некоторых читателей.

Основные триггеры:

• Психологическое и физическое насилие

• Газлайтинг, манипуляции, эмоциональные качели

• Употребление психоактивных веществ

• Депрессивные эпизоды, ПТСР

• Сцены, связанные с травмой и её последствиями

• Кровь, телесные повреждения

Пожалуйста, позаботьтесь о себе во время чтения.

ПРОЛОГ

Я всегда находила в зеркале себя… Видела себя уставшей после ночной зубрёжки, когда под глазами синели круги, а в глазах стоял туман от недосыпа. Видела себя счастливой – с теми самыми ямочками на щеках, которые появлялись только от смеха, которого не могла сдержать. Видела взволнованной перед экзаменом, злой на несправедливость мира или собственную глупость. Видела отражение дочери, которая скучала по дому, подруги, готовой поддержать, студентки, погружённой в конспекты, и даже начинающей музыкантши с гитарой в руках и робкой мечтой в сердце.

Я всегда видела Морриган.

А сейчас в отражении стояла незнакомка.

Я смотрела в её глаза, а она смотрела в мои. В этой тишине, мы искали в глубине друг друга хоть что-то общее. Хоть клочок той прежней девушки, которая могла бы фыркнуть над нелепостью происходящего или, сжав кулаки, броситься в бой… Но её не было.

Я отвернулась от зеркала, но знала: незнакомка не исчезла. Она осталась там, в стекле, и теперь будет поджидать меня каждое утро. Безмолвный свидетель и вечное напоминание.

Голова опустилась вниз, взгляд уставился на безупречно белую эмаль раковины. В отражении осталась только эта девушка.

И мы обе не знали, что делать дальше.

ГЛАВА 1

1 сентября 2025 года.

– Рада приветствовать вас в Принстонском университете, дорогие студенты!

Голос прозвучал откуда-то сверху, с кафедры, где стояла женщина в белоснежном костюме-тройке. В её фигуре чувствовалась такая уверенность, будто она родилась уже в этой позе – прямая спина, подбородок чуть приподнят, руки спокойно сложены на трибуне. Президент Элис МакБраун, как я поняла из обрывков фраз, которые долетали до моего сознания. Двадцать первый президент. Я машинально отметила, что у неё идеально уложенные волосы и минимум косметики – выглядит так, словно управляет университетом ещё со времён основания.

Но её слова я слушала краем уха. Не потому, что было неинтересно – просто голова шла кругом от самого факта происходящего. Взгляд гулял по залу сам по себе: тёмно-бордовые кулисы по бокам сцены, первые ряды, где расположились преподаватели, и эта огромная хрустальная люстра. Она висела низко, метрах в пяти над нашими головами, и я поймала себя на мысли, что если её крепления вдруг не выдержат, то мы все превратимся в одну большую композицию из стекла и крови. Мрачновато, конечно, но голова всегда рисует такие картины, когда нервничаешь.

– Наш университет основан в далёком тысяча семьсот сорок шестом году и по сей день выпускает специалистов в самых разных областях…

Миссис МакБраун – или всё-таки мисс? – вернула меня к реальности. Я попыталась разглядеть у неё кольцо, но расстояние было слишком большим. В аудитории набилось, наверное, человек пятьсот, если не больше. Вчерашние школьники, которых сегодня нарядили в форму и велели сидеть смирно. Мы все такие одинаково-разные: кто-то смотрит в телефон, кто-то в блокнот что-то строчит, кто-то глазеет на хрусталь так же, как я.

Где-то на третьем ряду я приметила группу, которая выделялась из общей массы. Форма на них была какая-то особенная, издали не разглядеть, но чувствовалось: это не новенькие. Они сидели спокойно, без телефонного ёрзанья, и внимательно смотрели по сторонам.

«Советники». Студенческий совет, элита, правая рука администрации. На сайте университета эта тема была обозначена парой общих фраз, но в кулуарах форумов о них ходили легенды. К третьему курсу туда мечтают попасть почти все. Приглашение – это как получить ключ от города: вроде бы знаешь, что открывает он какие-то двери, но какие именно – никто толком не объясняет. Критерии отбора держатся в секрете, и от этого звание кажется ещё более желанным.

Я занимала место на девятом ряду справа. Позади оставалось ещё семь рядов плюс балконы, тянущиеся по всей ширине зала. Я оглянулась: балконы были почти пустыми, но на одном из них, ближе к центру, маячили несколько фигур.

Речь президента тем временем текла по накатанной. Я уловила обрывки про традиции, про гордость, про то, что мы все теперь часть чего-то великого. По залу расползался тихий гул – народ устал от официального тона и перешёл на свои шепотки. Где-то за спиной щёлкали смартфонами, кто-то подавил смешок. Мисс или миссис МакБраун наконец взяла паузу, обвела зал взглядом, словно проверяя, все ли ещё живы, и объявила, что сейчас мы проследуем в главный двор кампуса для краткой экскурсии и распределения по общежитиям.

Я поднялась с облегчением, потянулась незаметно и развернулась к выходу. И тут взгляд сам собой зацепился за балкон. Мельком, на пару секунд, но я успела разглядеть: четверо парней в форме, с галстуками. Учились они здесь явно не первый год – держались свободно, с лёгкой снисходительностью. Смотрели на нас, на толпу первокурсников, которая сейчас валом валила к выходу, и на лицах у них читалось что-то вроде интереса. Как будто за муравьями наблюдаешь: суетятся, бегут, а ты знаешь, куда они на самом деле направятся.

Забавно. Про такую «гвардию» на сайте ни слова.

Выйдя на улицу, я впервые за несколько часов по-настоящему вдохнула. Воздух Принстона оказался совсем не таким, как в Лейквуде. Там он пах озером и бензином от газонокосилок, а здесь – старым камнем, скошенной травой и чем-то неуловимым, отчего внутри разливалось странное тепло. Кампус в сентябрьском солнце выглядел как открытка, которую кто-то слишком усердно ретушировал: неоготические фасады из красного кирпича, увитые плющом, изумрудные газоны, ухоженные до последней травинки, и арки, за которыми угадывались тенистые дворики. Красиво. Но эта красота была строгой, выверенной, будто говорила: «Ты здесь гость, и веди себя соответственно».

Расселение походило на военную операцию. МакБраун, которая на сцене говорила высокопарно, а тут стала деловитой и жёсткой, командовала при помощи той самой «свиты» в чёрном. Нас разделили на четыре потока по направлениям. «Гуманитарные науки и искусство» – я услышала это и невольно выпрямилась, будто командир назвал моё подразделение.

– Чтобы начать процесс расселения по общежитиям, вы должны присоединиться к группе с названием вашего направления, – голос президента теперь звучал буднично, без пафоса. Она опустила глаза в список. – Начнём с «Естественных наук». Поступившие на это направление, проследуйте к соответствующей табличке…

Направлений было четыре: естественные науки, гуманитарные и искусство, социальные науки и инженерия. Мы напоминали стадо, которое медленно перегоняют из одного загона в другой. Я прикинула, что до нашей очереди дойдёт не скоро, и мысленно приготовилась ждать. Но полчаса пролетели быстрее, чем я ожидала – возможно, потому, что я разглядывала других студентов, пытаясь угадать, кто откуда приехал и что будет изучать.

– Гуманитарные науки и искусство!

Наконец-то.

Я двинулась вместе с толпой вперёд, туда, где стояла девушка с деревянной табличкой. Она была рыжей – медно-рыжей, с таким оттенком, который не берёшь из коробки с краской. Чёрный пиджак, юбка чуть выше колена, взгляд деловой и прямой, устремлённый куда-то поверх голов. Я разглядывала её по пути: светлая, почти прозрачная кожа, тонкие дуги бровей, глаза орехового цвета, миндалевидные, немного холодные. Пухлые губы покрыты бледно-коричневой помадой – неброской, но придающей лицу законченность. На лацкане пиджака красовалась нашивка: на золотом фоне чёрная академическая шапочка и россыпь белых звёзд.

Символ принадлежности к «совету».

Когда группы окончательно сформировались, нас повели в разные стороны. «Естественные науки» отправились на юг, к Уилсон-Холл и Батлер-Холл; «социальные науки» – в Форбс-Холл, который раньше был гостиницей; инженеры – в современный Уитман-Холл. А мы, гуманитарии, двинулись в Мэйти-Холл, расположенный на северо-западной окраине кампуса.

Здание оказалось внушительным – три этажа неоготической архитектуры, с узкими окнами-бойницами и массивными дверями. Я задрала голову, разглядывая шпили, и чуть не споткнулась о корень дерева, выпиравший из газона. У самого входа рыжеволосая девушка остановилась, развернулась к нам лицом, и я впервые услышала её голос.

– Меня зовут Джилл Мейсон, – сказала она, и в её интонациях было что-то от президента, но с большей резкостью. – Я ваш куратор и ответственная за общежитие Мэйти-Холл. Ваш дом на ближайшие четыре года. Если, конечно, не отчислят.

На последней фразе её губы дрогнули в подобии улыбки. Но ореховые глаза оставались абсолютно серьёзными. Она не шутила. Или шутила, но так, что смеяться не хотелось. Я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло – напоминание о том, что мы здесь не в летнем лагере, а в месте, где каждый шаг будет оцениваться.

Джилл повернулась к нам спиной и толкнула тяжёлую дубовую дверь. Та поддалась с низким гулким звуком, и мы гуськом потянулись внутрь.

Вестибюль встретил нас панелями из тёмного дерева, паркетом «ёлочкой» и тишиной, которая давила на уши. Только наши шаги, собственный стук каблуков и чей-то неловкий кашель нарушали эту тишину. Джилл, не замедляя шага, начала перечислять, как экскурсовод в музее, где что находится: буфет, комната отдыха с игровой приставкой, библиотека. Её голос звучал ровно и без интонаций, словно заученный текст, который она произносила в сотый раз.

– Как я уже сказала, первый этаж для всех, – она обвела рукой коридоры. – В левом крыле – лестница в женскую часть и обеденная зона с буфетом. В правом – лестница в мужское крыло и комната отдыха. В каждом общежитии есть всё необходимое для комфортного проживания. Санитарные помещения – как общие, так и индивидуальные в комнатах.

Она сделала паузу и вдруг посмотрела на нас внимательнее, будто впервые увидела. Взгляд стал цепким, оценивающим.

– Комнаты рассчитаны на четырёх человек, – сказала она чётко. – Определяйтесь, с кем будете жить. У вас есть десять минут.

И всё. Никаких подсказок, никакого «поможем подобрать соседей». Просто бросила нас в этот момент, как щенков в коробку, и выплывайте сами.

В воздухе повисла паника. Тихая, почти незаметная, но я чувствовала её каждой клеткой. Вокруг уже начали сбиваться в стайки те, кто успел перекинуться парой фраз в очереди или узнал друг друга по соцсетям. Я стояла одна, остро осознавая, что эти десять минут определят многое.

Выбор соседа – это не просто человек, с кем делить комнату. Это человек, с которым будешь завтракать, обсуждать лекции, терпеть чужие привычки. Ошибёшься – и четыре года превратятся в испытание.

Мысленно я отсекала варианты.

Никаких готок – слишком мрачно, я и сама могу с утра быть чёрной тучей. Никаких чересчур весёлых – меня выматывает постоянная энергия… И уж точно никаких «королев драмы», которые превратят бытовые мелочи в театр абсурда.

Взгляд упал на девушку в светлых джинсах и белом топе. Ничего кричащего, ничего вычурного. Она стояла чуть в стороне от остальных, запрокинув голову, и разглядывала лепнину на потолке.

Не напряжённо-деловая, не истерично-весёлая. Просто… нормальная.

Я подошла. Внутренний голос вопил, что это слишком прямолинейно, что надо сначала завести разговор о погоде или расписании, но я перебила его:

– Привет. Я Морриган. Не хочешь заселиться в одной комнате, пока не поздно выбрать кого-то менее странного?

Девушка повернулась ко мне. Карие глаза, спокойные, с искоркой любопытства. Она меня разглядывала не меньше, чем я её, но во взгляде не было напряжения – скорее лёгкий интерес.

– Ада, – представилась она и чуть склонила голову набок. – А почему я должна тебя считать странной?

В её голосе мелькнула насмешка, но не злая, а скорее проверочная: шутишь ты или серьёзно?

– Потому что я выбираю соседей по принципу «не похожа на персонажа из плохого сериала», – я пожала плечами. – Пока что ты проходишь.

Ада рассмеялась – коротко, открыто и без притворства. Я улыбнулась в ответ, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает.

– Что ж, тогда мы сработаемся, – сказала она. – Я тоже не фанатка плохих сериалов.

К нам почти сразу присоединились ещё две девушки. Элизабет – невысокая, с небрежной русой косой, переброшенной через плечо, и умными глазами, которые, казалось, запоминали всё вокруг с фотографической точностью. И Дженнифер – с идеальным чёрным каре, острым подбородком и решительным взглядом человека, который привык добиваться своего. Мы обменялись именами, растерянными улыбками, быстрыми «ты откуда?», и через пару минут уже чувствовали себя не случайными попутчиками, а командой.

Джилл, как только все группы определились, раздала ключи и отпустила нас на самостоятельные поиски. Мы поднялись на второй этаж, где на стене висела табличка с номерами комнат – с первой по двадцатую. Коридор оказался длинным, с бежевыми деревянными панелями и ковролином на пару тонов темнее. Наши шаги по нему звучали глухо, почти беззвучно.

– Девятнадцатая, – Дженнифер указала на дверь в конце коридора. – Идёмте.

Я толкнула дверь, и мы вошли внутрь.

Комната оказалась куда больше, чем я ожидала. Не келья, а почти полноценная студия. Небольшой коридорчик вёл в основное помещение, по пути – аккуратная мини-кухня с барной стойкой, отделяющей её от спальной зоны. Четыре кровати, тумбочки, общий стол. Светло, чисто, пахнет лёгкой свежестью, как в хорошем отеле.

– Никто не против, если я займу место у окна? – Дженнифер уже поставила сумку на тумбочку рядом с кроватью, которая стояла ближе всего к свету. – Для вдохновения, – добавила она с полуулыбкой.

– Тогда я вот эту, – Элизабет выбрала кровать перпендикулярно, ближе к стене. – Чтобы свет от окна не бил в экран ноутбука.

Ада переглянулась со мной. Мы одновременно пожали плечами – что оставалось, то и взяли. Мне досталась кровать у дальней стены, напротив входа. Не самое лучшее место, но вид из окна всё равно был виден, если повернуть голову.

Пока мы разбирали вещи, разговор сам собой перетёк в знакомство. Я открывала сумки, раскладывала футболки и джинсы, а краем уха слушала.

– Так вы на каких факультетах? – спросила Дженнифер, развешивая в шкафу удивительно взрослые блузки и платья. – Я – история искусств. Мечтаю когда-нибудь открыть свою галерею. Или работать в крупном музее. Пока не решила.

– Литература, – отозвалась Элизабет, аккуратно расставляя на полке стопки книг. – Хочу в редакцию, чтобы потом, когда буду брать интервью у нобелевских лауреатов, не теряться и знать, о чём спрашивать.

– Музыкальная композиция, – сказала я, укладывая последнюю пару кроссовок в нижний отсек.

– О, соседка по цеху! – Ада отвлеклась от своего чемодана и улыбнулась мне. – Тоже композиция. Надеюсь, наши мелодии не будут драться насмерть посреди ночи. Хотя, если что, у меня есть беруши.

– Договорились, – я усмехнулась. – Беруши на случай, если я начну наигрывать что-то депрессивное в три утра.

– А если я начну наигрывать что-то депрессивное в три утра? – Ада притворно нахмурилась.

– Тогда я присоединюсь. Устроим джем-сейшн для бессонных.

Дженнифер закатила глаза, но с улыбкой. Элизабет фыркнула и уткнулась в телефон, делая вид, что не слушает.

Мы болтали обо всём: почему выбрали Принстон, что оставили дома, какие моменты на церемонии показались самыми нелепыми. Ада оказалась весёлой и прямой – она не боялась смеяться над собой и не стеснялась задавать неудобные вопросы. Лиз – Элизабет попросила называть её именно так – была остроумной и начитанной, вставляла цитаты из классиков к месту и не к месту, но так, что это всегда оказывалось уместно. Дженнифер производила впечатление целеустремлённой и немного светской – в её манере говорить чувствовалась привычка к вниманию, но без высокомерия.

Когда последняя футболка легла на полку, я плюхнулась на кровать и уставилась в потолок. Разговоры соседок превратились в фоновый шум, а в голове вдруг стало пусто – так бывает, когда заканчиваешь большое дело и не знаешь, чем занять руки.

Я потянулась за телефоном.

Мама, наверное, уже ждёт звонка.

– Да, мам, всё в порядке, я уже разложила вещи и познакомилась с девочками, – я говорила тихо, чтобы не мешать остальным, но они сами приглушили голоса, давая мне пространство. – Завтра у меня социология, теория музыки и искусствоведение. Да, да, поела. Не волнуйся. Поцелуй папу от меня.

Мама задала ещё с десяток вопросов – про комнату, про соседок, про безопасность района, – и я терпеливо отвечала, чувствуя, как в груди разливается тепло от её голоса. Но когда я сбросила вызов, это тепло быстро сменилось щемящей пустотой. Комната в Лейквуде, с её знакомым беспорядком и запахом маминой выпечки, казалась сейчас такой далёкой. Родители платили за эту мечту. Папа верил в меня безоговорочно, мама – с надеждой, что я одумаюсь и выберу что-то «серьёзное». Юриспруденцию, например. Или бизнес. Но я снова и снова выбирала музыку, как заезженная пластинка, которая не умеет играть другую мелодию.

Я тряхнула головой, прогоняя мысли. Лучший способ не раскисать – заняться делом. Я взяла косметичку, полотенце и ушла в душ.

Горячая вода помогла. Я стояла под струями дольше обычного, давая мышцам расслабиться, а голове опустеть. Потом обычный ритуал: уход за кожей, сушка волос, которые уже отросли ниже лопаток. Когда я вернулась в комнату, на часах было 21:14.

Дженнифер уже забралась на свою кровать с телефоном руке и что-то бормотала под нос, листая расписание. Из душа доносилось приглушённое напевание – Ада что-то мурлыкала, мелодия была незнакомая, но ложилась на слух приятно. Лиз сидела, поджав под себя ноги, и её пальцы летали по клавиатуре ноутбука с такой скоростью, будто она писала роман века.

Я легла на кровать и уставилась в потолок. Свет в комнате был приглушённым – Дженнифер включила настольную лампу, и тени от предметов тянулись по стенам, создавая уютный полумрак.

Старый мир остался в Лейквуде. Там – привычные улицы, мамин голос по утрам, папины шутки за ужином. Здесь – новая жизнь, комната девятнадцать с тремя почти чужими девушками, завтрашние лекции и чувство, что ты стоишь на краю чего-то огромного.

Завтра всё начнётся по-настоящему.

Мысль пугала. Но одновременно от неё в животе разливался тот самый трепет, ради которого я и уехала из дома. Страшно и невыносимо интересно – именно так, наверное, чувствует себя человек, который стоит перед закрытой дверью и знает, что за ней его будущее.

ГЛАВА 2

2 сентября 2025 года.

Первый учебный день начался с ощущения, будто меня перезагрузили в новую, слишком детализированную реальность.

С утра всё шло как в тумане: коридоры, лестницы, таблички с названиями аудиторий, которые я запоминала с третьего раза, пока Ада не ткнула пальцем в нужную дверь. Профессор Джуд ждала нас в главном корпусе, том самом, старом здании, от которого по кампусу расходятся дорожки к специализированным постройкам. Она оказалась женщиной лет тридцати с дерзкой стрижкой пикси и такой быстрой походкой, что мы едва поспевали.

Тёмно-синее платье прямого кроя мелькало впереди как ориентир.

– Сначала дам краткий экскурс по крылу искусств, – бросила она через плечо, не сбавляя шага. – Потом вернёмся в лекционную.

Мы прошли мимо конференц-зала, двух основных аудиторий и свернули в коридор. Профессор открыла одну дверь, потом другую, третью, четвёртую.

– Музыкальный, театральный, танцевальный, художественный. – Она перечисляла, а я крутила головой, стараясь запомнить каждую деталь. – Ваши мастерские. Вникайте.

В музыкальном зале у меня внутри всё ёкнуло. Стояли стулья с подставками для нот, пара фортепиано, а на стеллажах вдоль стены я заметила электронные приборы, назначения которых даже не могла угадать. Целые миры звуков, спрятанные в этих коробках с проводами.

Танцевальный класс встретил нас зеркалами от пола до потолка. Наше отражение двигалось синхронно, и на секунду показалось, что я смотрю немое кино про группу растерянных первокурсников.

Это больше, чем я ожидала, и пугающе реально.

Когда вернулись в лекционную, профессор Джуд забралась за кафедру, поправила очки – квадратные, с тонкой оправой, которые всё время сползали к кончику носа. В её строгости чувствовалась какая-то скрытая энергия, будто она вот-вот сорвётся с места и побежит дальше, но сдерживается ради нас.

– Начнём, – сказала она и обвела взглядом аудиторию. – Наверное, вы уже задаётесь вопросом, зачем творцам социология.

Я мысленно кивнула.

Действительно, зачем?

– Честно? – она позволила себе паузу. – В ваши годы я задавалась тем же.

По рядам прокатился приглушённый смешок. Профессор Джуд улыбнулась краешком губ, и эта улыбка сделала её моложе.

– Отвечу так: вам важно не просто создавать, а понимать, в какое общество вы выпускаете своё творение. Потому что с этим обществом вам не разминуться. Это будущие коллеги, критики, меценаты. И да, публика.

Она сделала шаг в сторону и скользнула взглядом по рядам. Я машинально опустила глаза к тетради, но её голос остановился прямо надо мной.

– Как думаете, можно ли считать публику, скажем, фанатов рок-группы, отдельным обществом? – она смотрела на меня, и в её янтарных глазах горел искренний интерес. – Мисс…?

Внутри всё сжалось. Я почувствовала, как щёки начинают нагреваться, но голос прозвучал ровно – спасибо всем школьным докладам, которые заставляли выступать перед классом.

– Баттлер. Морриган Баттлер. – я расправила плечи, чтобы казаться увереннее. – Безусловно. Если опираться на Маркса, общество – это исторически сложившаяся система отношений. Любая группа с общими интересами и правилами игры уже образует социум. Будь то поклонники оперы, футбольные фанаты или мы с вами в этой аудитории.

Профессор Джуд медленно кивнула. В уголке её губ затаилось что-то похожее на одобрение.

– Благодарю, мисс Баттлер. Точечное попадание.

Она провела пальцем по экрану планшета, и на интерактивной доске высветился заголовок: «Понятие общества: виды и характерные черты».

– Как вы верно заметили, сегодня мы начинаем именно с этого.

Дальше лекция полетела как по накатанной. Я записывала, слушала, иногда ловила на себе взгляды других студентов – видимо, моя маленькая вспышка смелости их удивила. Ада сидела рядом и черкала что-то в тетради, изредка кивая моим мыслям.

Когда прозвенел звонок, я выдохнула с таким облегчением, будто только что сдала экзамен.

– Ну ты даёшь, – Ада толкнула меня плечом, когда мы вышли в коридор. – Марксом припечатала. Я думала, профессор сейчас аплодировать начнёт.

– Перестань, – я скинула сумку на другое плечо, пряча улыбку.

– Серьёзно. У меня мурашки были. – она подхватила меня под локоть. – Ладно, героиня социологии, предлагаю отметить это в кафетерии. Я умираю. Если я сейчас не поем, то рухну прямо здесь.

– Единственный здравый план на сегодня, – согласилась я.