Ислам Омаров Сточник

– Ты видел что-то, да? – спросил он у пустоты. – Ты знал?

Кинжал холодил пальцы.

За окном стемнело. Амир сидел на кровати Марка, пока ночь не сгустилась окончательно. Потом лег, свернулся калачиком и закрыл глаза.

– Я найду тебя, – прошептал он в темноту. – Живого или мертвого. Но я тебя найду.

В коридоре скрипнула половица. Амир вздрогнул, открыл глаза. Никого. Только ветер гулял по квартире.

Он встал, подошел к окну. Во дворе горел одинокий фонарь, под ним стояла скамейка, на которой они с Марком иногда сидели по ночам.

Пустая.

Амир долго смотрел на нее, потом перевел взгляд на свои руки. В одной все еще был кинжал.

– Обещаю, – сказал он тихо. – Я найду тебя.

Он не знал, что эти слова станут началом долгого пути. Что через несколько месяцев он будет стоять в чужой стране, смотреть на фотографии маньяка и понимать, что Марк не просто исчез. Что-то в нем изменилось. Что-то темное, голодное, неубиваемое.

Но это будет потом.

А пока Амир просто стоял у окна и смотрел в ночь, сжимая в руке холодную сталь.

Где-то вдали завыла сирена.

Где-то в канализации текла темная вода.

И Марк шел по ночному городу, не зная, куда ведут его ноги. Шел, чтобы начать все сначала.

Глава III: Месть

Марк стоял на краю двора и смотрел, как торчок, пошатываясь, исчезает в арке.

В руке все еще была смятая пятитысячная купюра – теплая, влажная, пропахшая чужим потом. Он сжал ее. Костяшки побелели. Бумага хрустнула, вминаясь в ладонь.

– Гандон, – выдохнул он. – Даже деньги не забрал.

Голоса молчали. Впервые – ни шепота, ни смешков. Тишина давила на уши, заполняла голову свинцом. И в этой тишине росло что-то тяжелое, липкое, расползающееся по груди вместо сердца.

Он разжал кулак. Посмотрел на купюру. Пять тысяч. Цена.

Губы дрогнули. Не улыбка – нервный тик.

– Ну нет, – сказал он. Тихо. Себе. – Так не пойдет.

Развернулся и пошел.

Аптека встретила его стерильным светом и запахом пластика. За стеклянной перегородкой сидела девушка. Молодая. Чистое лицо, гладкие волосы, взгляд человека, который еще верит, что мир устроен правильно.

Марк подошел. Положил пятитысячную на стекло.

Девушка посмотрела на купюру. Потом на него. В ее глазах мелькнуло что-то – не страх, скорее любопытство. Она чуть склонила голову, разглядывая его лицо. Рот приоткрылся, будто хотела что-то спросить, но не решилась.

– Снотворное, – сказал Марк. Голос ровный, без интонаций. – Сильное.

– По рецепту только.

– Я знаю.

Он не убрал руку. Девушка смотрела на деньги. Веко дернулось – раз, другой. Она облизнула губы. Кончиками пальцев постучала по прилавку – нервно, часто.

Марк ждал. Смотрел, как в ней борются двое. Одна – та, что верит в правила. Другая – та, что считает копейки до зарплаты.

– Пять тысяч, – сказал он. – Просто упаковка. Тебя никто не спросит.

Она молчала. Смотрела на деньги. Потом быстро, почти незаметно, оглянулась по сторонам. Никого. Выдохнула – коротко, сквозь зубы.

Пальцы дрогнули, когда она открывала ящик под прилавком. Достала коробку. Протянула. Рука слегка тряслась.

Марк взял коробку. Их пальцы не коснулись – она отдернула руку, будто обожглась.

– На, – выдохнула. – Уходи.

Марк задержал взгляд на ее лице. Чистое. Еще не тронутое. Но в глазах уже появилось что-то новое – тень.

Он кивнул и вышел. Колокольчик звякнул, отрезая его от мира, где люди еще верят в правила.

Торчок сидел на том же месте.

Марк нашел его через час. Тот даже не прятался – сидел на сломанной скамейке, тупо смотрел в разбитый телефон, иногда подносил его к уху, проверяя, работает ли.

Марк подошел со спины. Бесшумно.

– Привет, постоянный клиент.

Торчок дернулся. Обернулся. Глаза красные, зрачки размером с блюдце. Он смотрел на Марка, хлопал ресницами, силясь сфокусироваться. Узнавал? Нет. Просто видел человека.

– А, это ты… – голос тягучий, пьяный. – Давай, есть че?

– Для тебя – все.

Марк протянул руку. На ладони – белая таблетка. Он раздавил ее прямо на ладони, смешал с крошками табака.

– Заваришь?

– Лучше.

Марк достал шприц. Набрал мутную жидкость из флакона.

Торчок смотрел на иглу. Зрачки расширились еще сильнее. Но не от страха. От предвкушения. Он облизнул губы, сглотнул.

– Повернись.

Торчок послушно отвернулся, приспустил штаны. Марк воткнул иглу. Быстро. Четко. Нажал поршень.

Тело обмякло почти сразу. Торчок завалился на бок, голова стукнулась о спинку скамейки. Он даже не поморщился.

Марк стоял над ним. Смотрел, как вздымается и опадает грудь. Жив. Пока.

Огляделся. Двор пуст. Только далеко лаяла собака.

Он поднял тело. Тяжелое. Безвольное. Перекинул через плечо, как мешок.

И пошел в темноту.

Он тащил его долго.

Сначала через дворы. Потом пустырь. Потом вдоль гаражей, где пахло ржавчиной и бензином. Ноги вязли в грязи. Тело на плече с каждым шагом становилось тяжелее.

Марк не чувствовал усталости. Только странное, ледяное спокойствие. Глаза смотрели прямо перед собой, не моргая. Зрачки не двигались.

Люк нашелся за гаражами. Ржавый, полускрытый кустами. Марк сдвинул крышку. В лицо ударил запах – сырой, гнилой, тошнотворный.

Он спустился.

Лестница скрипела. Вода хлюпала под ногами. Темнота давила. Марк включил фонарик на телефоне – тусклый свет вырвал из мрака кусок стены, покрытой слизью.

Он шел долго. Мимо ржавых труб. Мимо куч мусора. Вода доходила до щиколоток, потом до колен. Где-то пищали крысы, шуршали, убегали.

Марк тащил тело. Дышал ровно. Лицо застыло, ни одной эмоции.

Наконец он нашел место.

Большой зал. Стены из старого кирпича, кое-где обвалившегося. В углу – груда ржавых цепей. Когда-то здесь что-то крепили.

Марк сбросил тело. Оно глухо шлепнулось в воду. Брызги.

Он подошел к цепям. Дернул – держат. Ржавые, но крепкие. Зазвенели, как кандалы.

Связал торчку руки за спиной, пропустил цепь через кольцо в стене. Ноги стянул ржавой проволокой.

Отошел. Посмотрел. Тело висело на цепях, голова безвольно свесилась на грудь.

Марк сел на корточки напротив. Уставился на него. Не моргал.

И стал ждать.

Торчок очнулся не сразу.

Сначала застонал. Потом дернулся, пытаясь пошевелить руками. Замер. Дернулся снова – цепи загремели. Открыл глаза. Мутные, бессмысленные. Закрыл. Открыл снова. Сфокусировался.

– Где я… – прохрипел.

Марк молчал. Смотрел.

Торчок забился сильнее. Цепи гремели, вода брызгала. Он мотал головой, пытаясь понять, где находится. Глаза бегали по стенам, по воде, по потолку. Потом остановились на Марке.

Замер.

Смотрел долго. Щурился, силясь разглядеть лицо в полумраке. Веки дергались. Губы шевелились без звука.

– Ты кто? – выдохнул он. – Че надо?

Марк медленно поднялся. Подошел ближе. Остановился в метре. Фонарик на телефоне осветил его лицо снизу – тени легли резко, глубоко.

– Не узнаешь?

Торчок всмотрелся. Вглядывался долго, напряженно. Потом вдруг облегченно выдохнул. Уголки губ дернулись в кривой улыбке.

– А, это ты… – он даже засмеялся коротко, хрипло. – Че, еще есть? Давай, я заплачу. У меня бабки есть.

Марк замер. Лицо не изменилось, но в глазах что-то мелькнуло. Короткая вспышка. Непонимание.

– Что? – переспросил он. Тихо.

– Ну, товар, – торчок дернул подбородком. – Есть еще? Я заплачу. Серьезно, есть бабки.

Марк смотрел на него. Глаза сузились. Губы сжались в тонкую линию. Он моргнул раз, другой – медленно, как в замедленной съемке.

– Ты меня не помнишь?

– А должен?

Торчок смотрел с недоумением. Без страха. Без узнавания. Просто – «че тебе надо?».

У Марка дернулся глаз. Левый. Потом правый. Мелкая судорога пробежала по лицу.

– Я тот, кого ты убил, – сказал он. Голос стал громче, резче. – Тот, у кого ты забрал телефон. Тот, кто лежал в луже крови, пока ты смылся.

Торчок нахмурился. Сдвинул брови. Смотрел на Марка, и в глазах медленно проступало непонимание.

– Слышь, – сказал он. – Ты че гонишь? Я никого не убивал. Ну… попугал иногда. Но не убивал.

– Ты ударил меня ножом!

– Ну ударил. И че? – торчок пожал плечом – насколько позволяли цепи. – Не умер же ты. Вон стоишь.

Марк застыл.

Лицо его не двигалось. Вообще. Ни одна мышца. Только глаза – они бегали, метались, не могли остановиться. Смотрели на торчка, на стены, на воду, снова на торчка.

– Для тебя это… просто еще один день? – выдохнул он. Голос сел, сорвался.

– А че такого? – торчок усмехнулся. – Бывает. Ты не первый, не последний. Жизнь боль, брат.

Марк ударил.

Кулак влетел в лицо – мокро, хлестко. Голова торчка мотнулась, цепь звякнула. Из разбитой губы потекла кровь.

– Ай! – заорал торчок. – Ты че, больной?!

Марк ударил снова. Потом еще. Кулаки входили в плоть, брызгала кровь. Лицо Марка исказилось – не гримаса ярости, что-то другое. Растерянность. Отчаяние. Глаза расширились, зрачки дрожали.

– Вспоминай! – кричал он. – Вспоминай, сука! Нож! Кровь! Я лежал и смотрел, как ты убегаешь!

Торчок мотал головой, закрывался плечом. Кровь заливала лицо, капала в воду.

– Да не помню я! – орал он. – Отвали! Мало ли кого я там…

Марк замер.

Рука застыла в воздухе. Глаза остановились. Смотрели в одну точку – сквозь торчка, сквозь стену, сквозь все.

– Мало ли, – повторил он. Шепотом. – Мало ли.

Он отступил на шаг. Два. Смотрел на торчка и не видел его. Веки дергались. Губы тряслись.

– Ты даже не знаешь, сколько людей убил, да?

– А считал кто? – торчок сплюнул кровь. – Слышь, отпусти. Ну че тебе надо? Деньги? Телефон? Забирай. Все отдам.

Марк молчал.

Стоял. Смотрел, как капли крови падают в черную воду. Одна. Вторая. Третья.

А потом его начало трясти.

Сначала мелко – пальцы задрожали. Потом крупной дрожью пошли плечи. Голова затряслась, зубы застучали. Он схватился за грудь – там, где сердце, которое едва билось последние дни, вдруг закололо, забилось, застучало в горле, в висках, в кончиках пальцев.

– Ты… – голос сорвался. Он хватал ртом воздух, как рыба. – Ты убил меня. Ты отнял у меня все. А для тебя это просто…

Он не мог говорить. Слова застревали. Он схватился за голову, сжал виски, будто пытаясь удержать череп от разрыва.

Заметался по залу. Туда-сюда, вода брызгала из-под ног. Он бил кулаками по стенам, сдирал кожу о ржавые трубы. Не чувствовал боли. Только это чудовищное, разрывающее изнутри непонимание.

– Ты должен был вспомнить! – кричал в пустоту. – Должен был бояться! Должен был умолять! А ты… ты просто…

Он упал на колени. Вода дошла до пояса, холодная, липкая. Сидел, сжимая голову руками. Дрожал. Все тело била крупная дрожь. Зубы стучали так, что, казалось, раскрошатся.

Торчок молчал. Смотрел на него. В глазах – сначала недоумение. Потом что-то другое. Страх? Нет. Жалость? Почти.

– Слышь, – сказал он тихо. – Ты псих, да? Ну псих и псих. Отпусти, я никому не скажу.

Марк поднял голову.

Посмотрел на него.

И вдруг улыбнулся.

Криво. Дергано. Одним углом рта. Глаза при этом остались пустыми, мертвыми.

– Ты прав, – сказал он. Голос ровный, спокойный. Дрожь утихла. – Я псих.

Он встал. Отряхнул руки от крови.

Подошел к торчку. Достал из кармана шприц – пустой, без снотворного. Покрутил в пальцах. Игла блеснула в свете фонарика.

– Смотри, – сказал он. – Тонкая. Входит почти безболезненно.

Воткнул в плечо. Медленно. С нажимом.

Торчок дернулся, зашипел. Глаза расширились – в них наконец-то появился страх. Настоящий, животный.

– Ай! – заорал он. – Больно!

– Больно? – Марк наклонил голову. Улыбка стала шире. – Это еще не больно.

Вытащил шприц, воткнул в другое место. Потом в третье. Торчок дергался, кричал, цепи гремели.

Марк смотрел на его лицо. На расширенные зрачки. На трясущиеся губы. На слезы, смешанные с кровью.

– Нравится? – спросил он. – Мне вот тоже нравится. Смотреть, как ты дергаешься. Как кровь идет. Как глаза становятся все больше.

Он достал нож. Тот самый. Провел лезвием по предплечью торчка. Кожа рассеклась легко. Кровь потекла теплая, густая.

– Ты чувствуешь? – шептал Марк. – Это твоя жизнь вытекает. По капле.

Торчок закричал. По-настоящему, с ужасом. Кричал и мотал головой, не в силах отвести взгляд от ножа.

Марк слушал этот крик. Ждал.

Ничего.

Пустота.

Он резал дальше. Медленно, методично. Полосы на руках, на груди, на ногах. Кровь заливала воду, делала ее красной, теплой.

– Вспоминай, – шептал Марк. – Ну же. Тот парень. В арке. Ночь. Ты пырнул его ножом. Он лежал и смотрел на тебя.

– Не помню! – рыдал торчок. – Клянусь, не помню! Мало ли было! Мало ли!

– Мало ли, – повторил Марк.

Остановился.

Посмотрел на свою работу. Торчок висел на цепях, изрезанный, окровавленный. Дышал часто, мелко, всхлипывал.

Марк ждал эмоций. Восторга. Удовольствия. Облегчения.

Ничего.

Только пустота внутри и этот человек перед ним, который ничего не значил.

Лицо Марка застыло. Маска. Ни одной эмоции.

Он поднял нож. Быстро, без замаха, полоснул по горлу.

Кровь хлынула фонтаном. Теплая, липкая, соленая. Залила лицо Марка, грудь, руки.

Торчок захрипел. Глаза расширились в последний раз, рот открылся в беззвучном крике. Дернулся – и обмяк.

Цепи звякнули и затихли.

Марк стоял над телом. Тяжело дышал. Кровь стекала по лицу, капала с подбородка в черную воду.

Он не чувствовал ничего.

Ни радости. Ни облегчения. Ни отвращения.

Просто пустота.

Он вытер нож о штаны мертвеца. Убрал в карман. Постоял еще минуту, глядя на тело. Лицо не двигалось. Глаза не моргали.

Потом развернулся и пошел.

В голове стучала одна мысль: «Я хочу еще».

Не потому что понравилось. А потому что, может быть, в следующий раз получится почувствовать хоть что-то.

Он шел по канализации. Вода хлюпала под ногами. Где-то пищали крысы.

Лицо застыло. Ни одной эмоции. Только глаза – пустые, мертвые, смотрящие в никуда.

Он выбрался на поверхность. Вдохнул холодный ночной воздух.

И вдруг замер.

Осознание пришло не сразу. Сначала просто мысль – краем сознания. Потом тяжесть, накрывшая с головой.

Воида не было.

Ни одного слова. Ни одной насмешки. Ни одного совета.

Все это время он был один.

Марк стоял, глядя в серое небо. Лицо дернулось – раз, другой. Губы сжались. Глаза заблестели – или это просто капли дождя?

– Вот значит как, – прошептал он. – Сам.

И пошел дальше, в темноту города. Тень, растворившаяся среди теней.

Глава IV: Лотерея

Марк брел по ночной Москве, сам не зная куда.

Ноги несли его вдоль заборов, мимо закрытых ларьков, мимо спящих пятиэтажек с редкими желтыми окнами. Где-то лаяла собака. Где-то пьяный голос затянул песню и оборвался на полуслове.

Он остановился у лужи. Посмотрел на свое отражение – мутное, искаженное, почти нечеловеческое. Кожа была бледной, с зеленоватым оттенком. Глаза запали глубже, чем раньше. Щетина пробивалась неровно, клочьями.

– 

Красавец, – прошептал он. Губы дрогнули, но улыбки не вышло.

Он пошел дальше.

Мысли ворочались тяжело, как камни. Первое убийство. Тот торчок. Как он висел на цепях, как хрипел, как кровь заливала воду. Марк помнил все – каждую секунду. И не чувствовал ничего.

– 

Скучно, – сказал он вслух. – Просто скучно.

Тишина. Только ветер шелестел в кронах деревьев.

Он шел долго. Через парк, где на скамейках спали бомжи. Через дворы, где молодежь пила пиво и громко смеялась. Через пустыри, где пахло гарью и ржавчиной.

К утру он оказался на окраине, у старых гаражей. Сел на ржавый контейнер, свесил ноги, смотрел, как небо светлеет. В груди было пусто. Ни злости, ни боли, ни даже усталости.

– 

Скучно, – повторил он.

И в этот момент рядом раздался голос:

– 

Скучно – это хорошо.

Марк дернулся, обернулся.

На соседнем контейнере сидел Воид. Тот самый мужик в черном пальто, с бледным лицом и темными глазами. Сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел на Марка с легкой усмешкой. В руке он крутил монету – бросал, ловил, бросал.

– 

Ты? – Марк нахмурился. – Ты где пропадал?

– 

Дела, – Воид пожал плечом. Монета описала дугу и исчезла в кулаке. – Семья, работа. Ты же знаешь, я живой человек.

– 

Ага, – Марк усмехнулся. – Живой.

Воид спрыгнул с контейнера, подошел ближе. Остановился в метре, засунул руки в карманы пальто. Монета звякнула где-то в глубине.

– 

Ты убил его, – сказал он. – Того торчка.

– 

Да.

– 

И как?

Марк помолчал. Смотрел в сторону, на гаражи, на ржавые ворота. Плечо дернулось – нервное, неуправляемое.

– 

Никак, – ответил он. – Пусто.

Воид кивнул. Будто ждал этого. В глазах его мелькнуло что-то – не насмешка, скорее понимание.

– 

А ты чего хотел? Радости? Кайфа?

– 

Не знаю. Хоть чего-то

.

– А чего именно? – Воид подался вперед. В его глазах мелькнуло что-то живое,

почти человеческое. – Опиши. Что ты чувствовал, когда очнулся в канализации?

Марк помолчал. Смотрел на свои руки. Вспомнил: холод, сырость, запах гнили. И пустота. Сначала пустота.

– Ничего, – ответил он. – А потом… несправедливость.

– Несправедливость? – переспросил Воид.

– Да. – Марк поднял глаза. – Этот ублюдок живет. У него есть телефон, деньги, он может дальше грабить, убивать. А я… я лежал в луже и смотрел, как он убегает. И никто не узнает. Никто не накажет.

– И что ты с этим сделаешь?

Марк сжал кулаки.

– Месть, – сказал он. – Я хочу, чтобы он почувствовал. Чтобы понял. Чтобы его последняя мысль была: «За что?» А я скажу. Я ему все скажу.

Воид кивнул. Не усмехнулся, не подколол – просто кивнул, будто ждал этих слов.

– Месть, – повторил он. – Это сильное топливо. Только… оно быстро сгорает. А потом что?

– 

Марк не ответил. Но в груди уже разгоралось что-то горячее, почти забытое. Не пустота.

Марк повернул голову, посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то – интерес? Сомнение? Зрачок дернулся.

– 

Ты предлагаешь мне убивать дальше?

– 

Я предлагаю тебе найти себя, – Воид улыбнулся. Улыбка была теплой, почти отеческой. – Ты не живой и не мертвый. Ты где-то посередине. Тебе нужен якорь. Что-то, что будет держать тебя в реальности.

– 

И это что-то – убийства?

– 

А что еще? – Воид развел руками. – Любовь? Дружба? Карьера? Ты труп, Марк. Ты не можешь просто жить. Ты можешь только существовать. А существование без смысла – это скука.

Марк молчал. Смотрел на свои руки. Бледные, с черными прожилками вен. Пальцы чуть подрагивали.

– 

И какой смысл в убийствах? – спросил он тихо.

– 

Ты сам его найдешь, – Воид пожал плечом. – Может, справедливость. Может, месть. Может, просто искусство. Главное – не останавливайся.

Он развернулся и пошел прочь.

– 

Ты куда? – крикнул Марк.

– 

Найди меня, когда будет скучно, – донеслось из темноты. – Я знаю одно место.

Марк спрыгнул с контейнера. Пошел за ним.

Они шли долго. Через пустыри, через промзоны, через какие-то свалки. Воид шел впереди, не оглядываясь, уверенно петляя между грудами мусора и ржавых машин. Марк едва поспевал, но не окликал.

– 

Куда мы? – спросил он наконец.

– 

К людям, – ответил Воид. – К тем, кого никто не хватится.

Он остановился у длинного бетонного здания без окон. Бывшее общежитие, судя по облупившейся краске и заколоченным дверям. Изнутри доносился слабый свет и приглушенные голоса.

– 

Здесь, – сказал Воид. – Моя смена. Дальше сам.

И исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя легкий холодок.

Марк постоял минуту, глядя на здание. Потом толкнул дверь – она была не заперта.

Внутри пахло сыростью, мочой и чем-то сладковатым, приторным. В коридоре горела одна лампочка, тусклая, едва освещающая обшарпанные стены. Из-за дверей доносились голоса – пьяные, хриплые, срывающиеся на смех и ругань.

Марк пошел на звук.

В большой комнате, бывшей когда-то столовой, сидели человек десять. Кто-то спал прямо на полу, кто-то втыкал иглу в вену, кто-то просто смотрел в стену мутными глазами. Пахло перегаром, потом и разложением.

Марк стоял в дверях, смотрел на них. И чувствовал, как внутри поднимается что-то знакомое. Не голод. Не ярость. Любопытство.

– 

Э, братан, – окликнул его один, лысый, с татуировкой на шее. – Ты чей? Ты от кого?

– 

От Воида, – ответил Марк.

Лысый моргнул. Переглянулся с соседом.

– 

А, ну заходи, – сказал он. – Угостишь?

Марк улыбнулся. Не тепло – одними уголками губ.

– 

Угощу.

Он долго ходил между ними, вглядывался в лица. Лысый с татуировкой – слишком агрессивный, будет дергаться. Двое в углу, обнявшись, – почти без сознания, с таких толку мало. Женщина лет сорока с пустыми глазами – она даже не подняла головы, когда он подошел.

Он остановился на четверых. Трое мужчин и одна девушка.

Девушка сидела отдельно от других, у стены, обхватив колени руками. Молодая, лет двадцати, с длинными темными волосами и дорогой курткой, которая совсем не вязалась с этим местом. Она смотрела на Марка с подозрением, но в глазах ее была не пустота, как у остальных, а что-то живое. Страх, смешанный с любопытством.

– 

Ты не похож на дилера, – сказала она.

– 

А на кого похож?

– 

Не знаю. – Она пожала плечом. – На человека, которому все равно.

Марк задержал на ней взгляд. Что-то в ее лице показалось знакомым. Но он не мог вспомнить, откуда.

– 

Тебе повезло, – сказал он. – Сегодня у вас лотерея.

Он достал шприц. Девушка дернулась, но он уже воткнул иглу ей в плечо. Она обмякла, не успев даже вскрикнуть.

Остальные даже не заметили. Или заметили, но им было все равно.

Марк обошел их по одному. Укол – и тело сползает на пол. Укол – еще одно. Лысый с татуировкой попытался встать, но Марк ударил его кулаком в висок, и тот затих.

Четверо лежали в ряд. Марк пересчитал их, проверяя пульс. Живы. Пока живы.

Он связал их по двое: двоих – ржавыми цепями, найденными в углу, двоих – проволокой, которой было полно на полу. Девушку и парня помоложе – проволокой, остальных – цепями.

Потом сел на корточки и стал ждать.

Они приходили в себя не одновременно.

Первым очнулся лысый. Дернулся, загремел цепями, заорал:

– 

Ты че, сука?! Отпусти!

Марк даже не повернул головы. Смотрел на девушку.

Она открыла глаза через минуту. Медленно, с трудом. Сначала просто смотрела в потолок, потом перевела взгляд на свои руки, стянутые проволокой. Дернулась – проволока впилась в запястья, оставляя кровавые следы.