Королевская кровь. Связанные судьбы

Ирина Котова
Королевская кровь. Связанные судьбы

Глупая навязчивая девица, которую он чуть не убил однажды. Хотя Макс почти не замечал ее – все внимание было сосредоточено только на том, чтобы удержать щит. И руки начинали трястись, и в глазах снова прыгали красные пятна, а он отвечал вежливо, благодарил, кивал – и чувствовал, что еще немного – и все рухнет.

К его счастью, посетители не стали задерживаться. И Макс, в очередной раз обессилевший, смог выдохнуть, только когда за королевой закрылась дверь.

После ухода Алекса, принесшего препарат, профессор Тротт аккуратно откупорил флакон с репеллентом, набрал прозрачную жидкость в шприц – и воткнул его в бедро. И заснул почти сразу, твердо решив, что завтра выпишется и продолжит лечение на дому.

Глава 4

Начало ноября, понедельник, Иоаннесбург

Второй железнодорожный вокзал Иоаннесбурга, именуемый в народе Подковой – за дугообразную форму темного здания, охватывающего место прибытия поездов, – дымил, гудел, шумел множеством голосов. Светло-серые платформы, укрытые полупрозрачными козырьками, были заполнены народом. Вечное движение, бесконечный поток жизней и историй: встречи, расставания, слезы и поцелуи, плач и смех детей, громкие голоса носильщиков, таксистов и продавцов всего на свете – от свежей прессы до рудложских сувениров.

Игорь покосился на статуэтки Красного с пожеланиями счастья, на фигурные бутылки с рудложской водкой, у которых толпилась группа туристов из Йеллоувиня, выловил наметанным взглядом карманника, подбирающегося к ним, – тот оглянулся, заметил, что за ним наблюдают, тоже опытным глазом определил бывшего полицейского и растворился в толпе. Полковник поморщился: и не хочется, а придется потратить время, заглянуть вечерком в вокзальную дежурную часть, составить фоторобот.

– Внимание! – заскрипел искаженный динамиком чуть гнусавый женский голос. – Пассажирский поезд Великая Лесовина – Иоаннесбург прибывает на пятую платформу. Нумерация вагонов начинается с головы состава. Внимание! Пассажирский поезд…

Он поправил воротник пальто, прошел чуть дальше – туда, где должен был остановиться пятый вагон. На платформе уже толпились встречающие – сонные, радостные; кто-то торопливо докуривал, кто-то морщился от табачного дыма. Поспешно катили свои тележки носильщики, а вдалеке, там, где пути, изгибаясь, скрывались из виду, уже выезжал к вокзалу состав с красным локомотивом, по традиции протрубив приветствие ждущим его людям.


С утра Игорь заглянул к Люджине – она высказала желание поехать встречать мать вместе с ним, – но на стук в дверь никто не ответил. Он прислушался: тонко дребезжал будильник. Открыл дверь – капитан крепко спала, повернувшись на бок, хотя звон казался оглушающим. Горничной видно не было, и он нахмурился, подошел к постели, чтобы найти и выключить орущий механизм.

В комнате сильно пахло лекарствами, было душно, а помощница его прижимала орущий будильник к щеке, крепко зажав его рукой, и не думала просыпаться. И, как выяснилось, спала без одежды – тяжелая, полная грудь с крупными темными сосками ударила по глазам каким-то бесстыдным буйством нагого женского тела. Игорь моргнул с неловкостью от странного контраста: голубоватые ве́нки, просвечивающие сквозь белую кожу, грубый солдатский номерной медальон на цепочке рядом с налитой, сочной, нежной плотью, бритая голова со шрамом, бисеринки пота на виске.

Будильник продолжал звонить, и Игорь вытащил его из-под щеки северянки, выключил, поставив на стол, повернулся – и наткнулся на сонный взгляд мутных синих глаз.

– Пора вставать, командир? – спросила она медленно и сипло сухими губами. Пошевелила рукой, посмотрела вниз, на свое тело, но не стала прикрываться – снова подняла взгляд, расфокусированный, сонливый: глаза ее то и дело закрывались, как у маленького ребенка.

– Я сам встречу, – сказал Стрелковский твердо. – Спите, Люджина.

Последнего не требовалось – она в очередной раз смежила веки и глубоко задышала. Совсем вымоталась. Вчера с ней работал массажист, потом инструктор по лечебной физкультуре, к вечеру пришел виталист – просканировать и провести процедуры. Вот после виталиста Люджина и свалилась, даже не поужинав. Стрелковский подтянул выше одеяло – и не было у него никакого возбуждения, желания прикоснуться. Просто красиво. И неловко. Может, потому что он уже видел ее тело – когда она лежала, израненная, среди превращенного в щепу соснового леса, и бермонтский виталист пытался завести ей сердце. А может, и не поэтому.

Игорь тряхнул головой, отгоняя привычную тоску, приоткрыл форточку и вышел из комнаты.


Пассажирский поезд, шипя и грохоча, уже останавливался, и проводники открывали двери, выкручивали пандусы. Ручейками потекли из вагонов люди; Стрелковский стоял чуть в стороне, ожидая появления суровой мамы Дробжек.

Женщина, высокая, широкая, в длинном пальто, очень похожая на дочь, с такой же заплетенной вокруг головы черной косой и круглым лицом – на фотографии эта схожесть не была столь разительной, – вышла в числе последних. Яркостью черт и осанкой она сильно выделялась на фоне снующей толпы – настоящая северянка, крепкая. Эта точно может волка удушить, да и с медведем побороться. Наверное, с таких женщин художники-народники рисовали длинноволосых статных красавиц, что парились в банях и купались в прорубях, работали на сенокосах или взнуздывали дико косящих глазами жеребцов.

Женщина сразу зацепилась за него взглядом, присмотрелась, кивнула, и он пошел навстречу.

– Анежка Витановна, доброе утро, – поздоровался полковник, принимая тяжелые сумки.

– Доброе, – согласилась старшая Дробжек, осматривая его с ног до головы. Хмыкнула и пошла рядом, несуетливо, со спокойным достоинством. И Игорь вдруг пожалел, что не купил цветов.

– Как доехали?

– А что тут ехать? – ответила северянка, рассматривая здание вокзала. – Вечером села, легла спать, утром проснулась – уже столица. У соседки девица растет смышленая, приглядит за домом и скотиной. Как Люджина?

– Скоро сможет ходить, – уверенно сказал Игорь Иванович. – Уже рвется.

– Построже ты с ней, – сурово произнесла волчья погибель, и Игорь улыбнулся, – на месте ей ой как трудно усидеть.

В машине гостья не болтала много, разглядывала дома, улицы, и он, подумав, специально сделал крюк, чтобы проехать мимо площади Победоносца и дворцового комплекса. Показал внимательно слушающей его Анежке Витановне Зеленое крыло, мелькающее сквозь деревья парка, рассказал о награде, врученной королевой.

– Ее величество по телевизору такая красавица, – охотно поддержала тему его собеседница. – А я ведь ее мать видела, – поделилась она, – когда она была совсем еще девочкой. С королем Константином приезжали в Лесовину, я тогда только-только Люджинку родила, они к нам в роддом приходили. Тоненькая была, как тростиночка, и глазища на пол-лица; лет четырнадцать ей было, а уже величественная, ровно богиня. Приветливая такая, светлая, как солнышко теплое. Надо же, надо же. Не верила я, что моя богатырша будет при королевском дворе работать. Хотя она всегда сюда рвалась. А уж когда этот переворот случился…

Она вдруг замолчала, нахмурившись.

– Ты, Игорь Иванович, почему Люджину у себя поселил? Вопроса Стрелковский ждал, поэтому ответил без запинки:

– Ей так лечиться удобнее, а мне – присматривать. В общежитии ей бы трудно было. Вы не переживайте, Анежка Витановна, все приличия соблюдены. У нее отдельная комната на другом этаже.

– Приличия, – хмыкнула Дробжек, посмотрела на него искоса. – К честной женщине грязь не прилипает. Пожалел, значит?

Он пожал плечами, свернул на улицу, где стоял его дом.

– Скорее, искупаю свою вину, – сказал Игорь после паузы.

– Перед Люджинкой? – удивилась Анежка Витановна. – Так она боевой офицер, уже трепало ее. Привычная. Только мне никак не привыкнуть, – вздохнула она горько и очень по-матерински.

– И перед Люджиной тоже, – подтвердил Игорь Иванович и снова удостоился внимательного оценивающего взгляда.


Анежка Витановна Дробжек


Он довез гостью до дома – Люджина все еще спала, и ее мать, как-то вдруг посерев и постарев, без слов села на стул у кровати, погладила дочь по голове с темным ежиком отрастающих волос. Полковник, снова почувствовав неловкость, извинился тихо, сказал, что ему нужно на работу, что горничная и подготовленную комнату покажет, и завтрак принесет – и вообще, чувствуйте себя свободно, – и уехал.


Капитан Дробжек проснулась только через четыре часа. За это время ее мама успела и позавтракать, и разобрать сумки с гостинцами, и обойти дом и сад – экономка предложила показать, а она даже не подумала отказываться. И все хмурилась и качала головой, размышляя о чем-то своем, печальном. И только больше помрачнела, когда сопровождающая с гордостью поделилась новостью, что ее хозяин теперь имеет графский титул и большое имение, куда они вскорости обязательно поедут.

Горничная принесла обед на двоих в комнату Люджины и удалилась тактично, чтобы не мешать разговору. А разговор был тяжелый.

– Возвращалась бы ты домой, – говорила Анежка Витановна, глядя, как дочь ест суп, прислонившись к спинке кровати. – Изведешься ведь вся. Там лес, воздух чистый, мужики нормальные, а не как этот… жизнью побитый.

– Мам, ты же знаешь, – спокойно отозвалась капитан, – не поеду.

– Дура ты, Люджинка, – вздохнула старшая Дробжек, – да я такая же была. Уж как верила, что твой отец меня только за мою любовь в ответ полюбит. Ан нет, не случилось. Он знает?

– Догадывается, скорее всего, – сдержанно ответила дочка.

– И что? – грустно спросила Анежка Витановна, подперев щеку кулаком.

– Ничего, – коротко сообщила Люджина, отправляя в рот очередную ложку супа.

 

– А если так и будет ничего?

– Мам, – с укоризной попросила капитан, – ну не мучай ты меня. Для меня чудо, что я вообще с ним работаю. Вот, – усмехнулась невесело, – в дом свой меня привел. Дай мне хотя бы надеяться.

Мать сумрачно покачала головой, поглядела на вязание, лежавшее на одном из стульев. Уже угадывался будущий свитер: спинка была связана полностью, грудь – наполовину.

– Ему вяжешь?

– Да, мам. Пальцы надо разрабатывать, почему бы и нет?

Анежка Витановна снова тяжело вздохнула.

– Обидит он тебя, дочка, боюсь я за тебя. Как ты по Лесовине носилась после переворота, всё его выискивала… Эх, девка, девка. Я все надеялась, что ты познакомишься ближе и поймешь, что не твой он человек.

– Мой, – ответила Люджина твердо. – Сколько позволит, столько буду рядом, мам. И я говорила, я точно его тогда на патрулировании в машине видела. Хотела найти, укрытие предложить… Ты не переживай, я же сама вижу, что не нужна ему. Думаешь, буду навязываться? И ему будет неловко, и мне. Ему вообще никто не нужен, мам. Закрытый он, никого в душу не пускает. Вроде и шутит иногда, а взгляд тяжелый, пустой.

– Горюшко ты мое, – расстроилась старшая Дробжек. – Дурная, вон какая вымахала, а все о принцах мечтаешь.

Капитан фыркнула, засмеялась.

– Он не принц, он граф, мам.

– Да какая разница, – махнула рукой ее родительница. – Ладно, ты ешь, набирайся сил. А я тебе пока узор один покажу – вроде ничего сложного, а получается душевно и красиво.


Полковник Стрелковский, посетив утреннее совещание, прошедшее на редкость мирно, ушел к себе в кабинет и снова начал просматривать дела заговорщиков. Под воздействием штатных менталистов они рассказали все, что знали, – за исключением информации о таинственном Романе Соболевском, который засветился и в деле малолетних демонят и которому так некстати снесли голову. И, по иронии судьбы, убийца лидера заговора мог бы пролить свет на его личность – но на данный момент был не в состоянии это сделать.

Игорь поколебался, но все-таки набрал телефон терапевтического отделения королевского лазарета.

– Стрелковский, Управление, – представился он. – Подскажите, лорд Тротт еще проходит лечение? Да, да. Хм. Спасибо. Не выписывайте пока, я буду через десять минут. Нужно поговорить.

Через указанное время он уже стучался в палату к инляндцу. Тот сидел на койке, натягивая ботинки, и вид у него был крайне недовольный.

– Профессор, – без предисловий обратился к нему Игорь Иванович, и Тротт, недоуменно вскинув брови, поморщился, словно говоря: «Ну а вам-то что еще нужно?» – Я не займу у вас много времени. Требуется ваша консультация.

– Слушаю вас, – нелюбезно ответил инляндец. Но ботинки оставил в покое.

– Дело в том, что у нас проблема. Есть порядка пятнадцати человек, на которых стоит блок вроде того, что вы снимали недавно. И двое темных, которые не могут дать необходимую информацию из-за такого же запрета.

– Я сейчас не способен к чтению, – раздраженно пояснил профессор очевидное.

– Я это знаю, – невозмутимо сказал Игорь. – Но, быть может, вы можете посоветовать адекватного менталиста, имеющего понятие о государственной тайне и равного вам по силе?

– Равного среди классических магов не посоветую, таких нет, – буркнул Тротт без какого-либо самодовольства, как саму собой разумеющуюся информацию. – Из тех, кто не получит инсульт от ловушки, могу предложить только Ксанти́ппу Эспе́рис, серенитку. Если она соизволит выехать с острова, а она этого очень не любит. Но к демонам даже ее нельзя подпускать. Или попробуйте договориться с Алмазом Григорьевичем. Но до него не добраться, как и до любого из старшей когорты – Черныша́, Ла́кторевой, Ини́дис, Ли Со́й. Въертолакхне́та тоже можете добавить к этому списку, кстати. Любой из них может помочь вам, но вряд ли возьмется. И последний вариант, если мы говорим о родовой магии – запросите помощь у Белых королей или Йеллоувиня. Кто-то из старших прямых потомков Желтого Ученого Разума вполне способен сломать защиту. А у императора много детей.

Игорь задумался: из всех вариантов самым реальным казалось приглашение Алмаза Григорьевича Старова. Родовитые серенитки в работе были капризны, а делиться информацией с другим правящим домом представлялось возможным только в крайнем случае.

Пока Стрелковский думал, лорд Тротт, стуча каблуками ботинок по плитке пола, ушел в ванную, долго плескался там и вышел заметно посвежевший. Но все равно выглядел он очевидно нездоровым. Как человек, перенесший сильный грипп.

– У вас все? – нетерпеливо спросил профессор, аккуратно надевая пиджак.

– Да, – рассеянно ответил Стрелковский. – Лорд Тротт, если никого найти не получится… Через сколько времени вы будете в состоянии помочь нам?

Тротт посмотрел на него как на идиота. Впрочем, он на всех так смотрел, и Игоря это не смутило.

– Игорь Иванович, я очень занятой человек. У меня катастрофически простаивают несколько проектов. Назовите мне причину, по которой я должен отложить их и помогать Управлению. Вы знаете, – добавил он мягче, – как бесконечно я благодарен за вашу помощь в прошлом, но для того, чтобы в очередной раз рисковать здоровьем и дееспособностью, я хочу услышать весомый аргумент.

– Я буду должен вам услугу, – пообещал Стрелковский. Макс скривился, застыл, что-то обдумывая.

– Что вы планируете делать с демонами?

– После допроса они перейдут в отдел маграсследований. А там, сами знаете… от десяти до пятнадцати лет изоляции с запретом использовать магию.

– Есть возможность отправить их в монастырь Триединого, минуя отдел? – поинтересовался Тротт.

– Вам какой интерес? – осведомился Игорь с недоумением.

– Это в ваших интересах, – сухо ответил природник. – Любая изоляция не абсолютна, в результате они снова напитаются, и вы получите на выходе двух разрушителей, свихнувшихся от одиночных камер. В монастыре темных блокирует среда, а священники учат справляться с жаждой. Что до меня – считайте, мне их просто жаль.

Он с насмешкой посмотрел на Стрелковского, с явным скепсисом выслушавшего его «жаль», и продолжил:

– Так что, если не удастся договориться ни с кем из коллег, я могу начать в конце этой недели. Но за демонов возьмусь не раньше следующей, уж извините.

– Я не имею права принимать решения о дальнейшей судьбе Рудакова и Яковлевой, – медленно проговорил Игорь. – Но я поговорю с Тандаджи. И позвоню вам. Если дадите свой номер.

– Записывайте, – холодно ответил Тротт и продиктовал номер. – Я принимаю звонки с семи до половины восьмого утра и с шестнадцати до шестнадцати тридцати. В другое время звонить бесполезно. Кстати, как ваша напарница? Коллеги мне рассказали, что она ранена.

– Вам она понравилась, профессор? – небрежно осведомился Игорь, сохраняя номер в телефоне, и инляндец улыбнулся бледными губами, словно забавляясь.

– Я спросил из вежливости, Игорь Иванович. Однако, если вы решитесь, могу предложить ей свои регенераторы и стимуляторы. Подумайте. Поздравляю вас с титулом, кстати. Всего хорошего, полковник.

– Спасибо, – пробормотал Игорь сдержанно. – Я подумаю. И вам всего хорошего, профессор.


Майло Тандаджи, когда Игорь заглянул к нему, распекал двоих сотрудников. Бледные и взвинченные, они стояли, вытянувшись, и на лицах у них было написано только одно желание – чтобы их отпустили из этой камеры пыток побыстрее. И на Стрелковского, прервавшего монотонное втаптывание в пол агентов, упустивших организаторов контрабанды оружия, они посмотрели как на спасителя.

– Извините, господин полковник, – вежливо произнес Игорь Иванович, – я позже зайду.

– Оставайтесь, господин полковник, – в тон ему ответил начальник разведуправления, и его черные глаза насмешливо блеснули, – я уже закончил. Идите, господа, и чтобы к вечеру у меня были предложения о том, как вы собираетесь исправлять вашу ошибку.

– Так точно, – с облегчением подтвердили проштрафившиеся и поспешили удалиться, пока командир не передумал.

– Присаживайся, Игорь Иванович, – предложил Майло, а сам встал, неторопливо подошел к аквариуму покормить рыбок. – Ты по делу или соскучился?

– У меня сегодня удивительное утро, – сообщил Стрелковский, наблюдая за отчаянно бьющимися за крошки корма обитателями аквариума.

– У меня тоже, – поделился Тандаджи недовольно. – Вычислил я гаденыша, что сливал информацию о наших проверках в финансовых кругах. Ибраги́мов, замначальника оперативной группы. Два года уже работал и все это время за нескромные суммы помогал заинтересованным лицам избегать проблем с Управлением безопасности. Работал через посредника, поэтому наши заговорщики его назвать и не смогли.

– И как узнал? – заинтересовался Игорь. – Счета проверял?

– Ну конечно, – сухо ответил тидусс, отряхивая руки – рыбки с надеждой следили за его движениями. – Поверить не могу, что два года у меня работал такой тупой сотрудник. Даже не на жену или кого-то из родственников, полковник, – на себя зарегистрировал.

– А как обошел магзапрет? – спросил Стрелковский, снова разворачиваясь – начальник сел за стол, зашуршал папками.

– Он в полиции до этого служил, его купили еще там, – буркнул Майло. – С ними и подписал договор, скрепленный магически. Сам знаешь, более ранний перебивает поздний. И блок аккуратный поставили, чтобы при ментальном сканировании не попался. А потом поступил к нам. Как особо ценный и ответственный сотрудник. Вот, сидит этот сотрудник в камере, показания дает. Клянется, что только о проверках предупреждал, сотрудников не сливал. Ну, менталист-следователь проверит, – удовлетворенно закончил он. – А у тебя что?

В дверь постучали, и на пороге появился одетый в военную форму принц-консорт Байдек. Поздоровался кратко, спросил, есть ли возможность пообщаться касательно заговора.

– Конечно, ваше высочество, – невозмутимо ответил Тандаджи. – Прошу вас, присаживайтесь. Собственно, я сам хотел вам звонить. Как раз получится мини-совещание. Игорь Иванович, что у вас? Есть подвижки с поиском менталистов?

Стрелковский кивнул и рассказал о разговоре с Троттом и предложенных вариантах.

– Теряем время, – монотонно подвел итог Майло. – И этот инляндец меня смутно беспокоит, несмотря на то что и ты за него ручаешься, и Свидерский, и на то, что он уже нам помогал. Отпустить темных в монастырь несложно, все равно после читки они уже не нужны будут. Но я не понимаю его мотивов.

– Он просто странный, – пожал плечами Игорь. – Гений, немного псих. Кто знает, что за процессы происходят в его голове? Но свои принципы у него есть, надо отдать должное. И молчать он умеет. Да и дело его глянь – чист как младенец. Для человека, который своими руками убил двоих демонов, из них одного – у меня на глазах много лет назад, он удивительно спокоен.

– Это-то и настораживает, – возразил ему Тандаджи.

– Я у вас тоже на подозрении, господин полковник? – с иронией осведомился Байдек. – Как и все граждане, не совершавшие ничего противозаконного?

– Нет, ваше высочество, – совершенно серьезно ответил тидусс, – у вас есть слабости и эмоции. А вот человек без них точно что-то прячет. И чаще всего совсем не безобидное. Впрочем, выбора у нас нет, правильно я понимаю, Игорь?

– К вечеру скажу точно, – кивнул Стрелковский. – Желтых и Белых сразу отсекаю, а по остальным отработаю. Но, боюсь, выбора у нас действительно не будет.

– Майло, – подал голос Байдек, и мужчины посмотрели на него, – у меня тоже новость. С утра мои ребята привели ко мне няню нашего детского сада. Сама пришла сдаваться. Дрожала, лепетала, и из ее невразумительной болтовни я понял, что это она маршрут сдала. Не специально, по дури. И магзапрет не нарушила де-факто. Три недели назад с ней познакомился мужчина. Богатый и красивый, как она утверждает. На работу отвозил, после работы забирал… Правда, фамилии его не знает. Пропал сразу после того, как мы обнаружили слежку. Вот она все ждала его, ждала, звонила – трубка выключена; затем хватило ума сложить два и два и прий ти к нам. Оказалось, она просто при нем несколько раз звонки делала – например, уточняла, без указания деталей, едут ли они в детский центр завтра. А там уже от ворот отслеживали.

– Ты ее мне отдай, барон, – очень настойчиво и мечтательно попросил Тандаджи, – а мы уже проверим, сколько в ее словах правды. Может, испугалась и так решила себя обезопасить.

– Мои закончат допрашивать и приведут в Управление, – согласился Байдек, но как-то невесело. – Меня беспокоит только одно – широчайшая сеть замешанных, Майло. Мог ли один человек все это организовать? Этот Соболевский? Или с ним, а то и над ним был кто-то еще?

– Выясним, ваше высочество, обязательно выясним, – пообещал тидусс с каменным лицом. – Расслабляться точно рано. Вот Игорь Иванович найдет нам специалиста, и сразу все выясним. В любом случае один вариант уже есть. Остается надеяться, что наш защитник юных демонов быстро придет в форму.

 

Обсуждаемый Тротт тем временем получил документы на выписку из рук степенной дежурной, от нее же – очень искреннее пожелание долечиться и беречь себя, чтобы к ним больше не возвращаться, но даже не стал раздражаться – вышел на крыльцо лазарета, поежился непроизвольно от холодного ноябрьского ветра и позвонил Марту.

– Приветствую немощного! – жизнерадостно заявил тот в трубку. – Соскучился, Малыш, по папке-то?

– Мне нужно транспортное средство, – невозмутимо ответил инляндец, – а кто, кроме тебя, осла, на эту роль подходит? Забери меня из больницы, Март. Не хочу Алекса дергать.

Фон Съедентент хохотнул, ничуть не обидевшись на обзывательство.

– Я вообще-то тоже на работе, Малыш.

– Не кокетничай, Март, – поморщился Макс, – блакорийский двор на тебя плохо влияет. Я же не с бабы тебя снимаю.

– Тебя тут залечили так, что ты о бабах стал думать? – озадаченно спросил фон Съедентент, выходя из Зеркала с прижатым к уху телефоном. Природник отключился и тут же попал в крепкие объятья друга. Тот постучал его по спине, стиснул – Макс терпел, даже пару раз снисходительно стукнул его в ответ.

– Как восстановление? – поинтересовался барон, оглядывая бледнючего Тротта.

– По нарастающей, – буркнул инляндец, – но пока не хочу тратить силы. Было очень трогательно с тобой пообниматься, Кот, но я хочу домой.

– Ты чудовище, знаешь это? – фыркнул блакорийский придворный маг, открывая очередное Зеркало.

– Знаю, – ровно ответил Тротт, выходя в свою гостиную. Поморщился, сразу пошел в лабораторию.

– Я здесь на цыпочках крался за препаратами, только чтобы не увидеть твоей кривой рожи, – сообщил Мартин, следуя за ним. – И все равно ведь знаю, что будешь бухтеть.

Лаборатория была запылена, часть секций с ящиками выдвинута, на полу явно виднелись следы ботинок, и владелец дома выразительно глянул на друга.

– Это Алекс, – наябедничал барон с ухмылкой. – Смотри, совсем не мой размерчик. – Он приставил ногу к следу и шагнул назад: отпечатки совпали до последнего изгиба подошвы. – Надо же, и ботинки мы носим одинаковые… Ну хватит смотреть, как будто ты меня отшлепать хочешь, Макс, – глумился Мартин, – а то я сейчас со страху на тебя стазис кину.

Губы инляндца дрогнули, он покачал головой.

– Иди отсюда, а? И… спасибо, Март, – сказал он, когда фон Съедентент уже шагнул в Зеркало.

Есть не хотелось, и Макс, переодевшись, пошел отмывать лабораторию. И подошел к этому делу со всей своей педантичностью и основательностью. Поэтому, когда он разогнулся и оглядел сверкающее рабочее место, организм недвусмысленно напомнил, что перенапрягаться не стоило – закружилась голова, и инляндец прислонился к стене, пережидая приступ. Накатила слабость, но Тротт еще сходил в душ и после, голодный и уставший, свалился в кровать.

И только когда открыл глаза, понял, что так и не попросил Марта поставить щиты.


Он висел, прикованный за руки, в темной камере, сырой, провонявшей запахами горячего железа, боли, крови и пота. Было так темно, что глаза не сразу стали выцеплять детали: тяжелая решетка, закопченная, массивная, вместо одной стены, холодный каменный пол, округлая жаровня с едва тлеющими углями, маленький стол с выложенными аккуратно кнутами, ножами, огромными щипцами, стул у стены напротив. Где-то за решеткой, в коридоре, вне поля его зрения, горел факел – чуть колыхались тени, и слышались тяжелые шаги стражи.

Затем пришла ослепляющая боль, и он выгнулся, не заорал – замычал глухо, чуть ли не кроша зубы в пыль, кусая сухие губы и дыша тяжело.

Нельзя кричать. Если он правильно понял, куда попал, следующего визита хозяев этой пыточной камеры он, скорее всего, не переживет.

Боль не давала думать, не давала запустить лечение, плескала волнами по обожжённым ногам, по спине, щипала открытые раны за лопатками, накатывала все с большей яростью, пока он снова не потерял сознание.

Очнулся все там же, в той же дурно пахнущей темноте. Тело регенерировало медленно, хотя кто знает, сколько он был в отключке? Может, минуту, а может и часы. Можно было бы уйти наверх, в свой мир, но кто гарантирует, что тот, в чьем теле он сейчас находился, выберется сам?

Пошевелил затекшими руками, ногами, стараясь не стонать от простреливающей боли, проверяя целостность сухожилий – могли и подрезать, чтобы обезопасить себя. Пол казался ледяным – или это он пылал жаром? Заражение крови как минимум, ну и воспаление легких до кучи. Это если не считать множественных ожогов, рассечений, гематом и порезов. Били его, похоже, долго и старательно – один глаз почти ничего не видел, и нос был сломан, и губы были распухшие, с содранной кожей, и в ушах звенело. В груди царапало до спазмов, хотелось кашлять, и тело крутило, покрывалось по́том, слабело – организм старался восстановиться и забирал последние силы.

Едва сдерживаясь, чтобы не провалиться в забытье, пленник все-таки смог нащупать Источник. Неожиданно слабый, мерцающий. Как всегда, ощутил ужас и бесконечную, раздирающую на части любовь, и снова накатила волна невыносимой боли, заставляющей корчиться, судорожно сглатывать сухим ртом комки запекшейся крови и терпеть обжигающие солью слезы. Кожа горела, будто ее натирали на терке, сердце заходилось в спазмах, и в горле жгло от поднявшейся желчи. Он терпел, сколько мог, слушая шаги в коридоре – только бы не заглянули, только бы дали ему время, – пока его не начало тошнить. Дернул головой и снова потерял сознание.


Через два часа в камеру вошли трое. Услужливо горбящийся старик с факелом и ведром воды – ведро он поставил на пол, закрепил коптящий и потрескивающий светильник в кольцо на стене и стал разжигать жаровню. Тяжеловесный пожилой мужчина в странной кожаной одежде, темно-зеленой, будто пошитой из широких ремней, с коротким мечом на боку. Он подергал цепи, проверил кандалы, брезгливо подняв за подбородок голову заключенного, двумя пальцами раскрыл ему веко, присмотрелся, приложил руку к грязной горячей груди.

– Осторожно, тха Ра́нши, – тонким голосом остановил его третий, тощий, одетый в какую-то хламиду, – я бы не стал рисковать и приближаться к этой твари.

– Вы и не рискуете, почтенный Уру́хши, – презрительно ответил проверяющий. – Не перестарались мы? Третьи сутки в сознание не приходит.

– Крылатые твари живучи, – певуче сказал его собеседник, аккуратно устраиваясь на стуле и расправляя мантию. – А этот – особенно. Ледяная вода быстро приведет его в порядок. Приступай, Та́рту.

Старик, перебирающий инструмент на столе и что-то напевающий, взял ведро и с удовольствием окатил прикованного у стены человека. Тот задергался, закашлялся с сипом, затряс головой, поднял на присутствующих ошеломленный взгляд, быстро облизываясь – видимо, подыхал уже от жажды.

– Снова здравствуй, Охто́р, – любезно проговорил тощий в мантии. – Время подумать у тебя было. Мы можем повторить наше развлечение, – он кивнул на старика, вернувшегося к жаровне и выкладывающего на нее тонкие железные пруты, – или ты все-таки согласишься нам помочь?

– В чем помочь? – спросил названный Охтором. Голоса не было, он шептал и хрипел.

– Память отшибли? – поинтересовался его собеседник. – Нам нужен проход.

Память двоилась, подкидывая не самые приятные картинки. Источник утихал, мерцая, и Макс сжал кулаки, переступил босыми ногами. Мужик в кожаной одежде насторожился, подобрался – сразу понятно, что воин.

– Прохода не существует. А если бы и был – вам не выжить там, – сказал пленник с усилием и снова закашлялся, сплюнул крупный сгусток крови, облизнул губы. Глаза его лихорадочно блестели.

– Это уж не тебе судить, – с любопытством глядя на дергающегося в цепях заключенного, пропел своим фальцетом тощий. Он, что ли, владелец этого места? – Армия нашей империи, Тха-ора, непобедима. И тха-но-арх очень недоволен, что до сих пор никто из вас, старших, не попался нам. Кроме тебя. Ну что, так и будешь молчать? Неужели смерть предпочтительнее?

Макс едва не рассмеялся, но смех перешел в спазмы и кашель, заныли ноги, скручиваемые судорогой, и от стоп наверх пошло тепло. Кандалы изнутри стали покалывать запястья, едва заметно посыпалась коричневая пыль. Он откашлялся и замолчал, сосредоточившись. А его собеседник снова раздраженно поправил мантию, успокаиваясь, и приказал:

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29 
Рейтинг@Mail.ru