Ирина Галыш Сграффито. Избранное

— Странник, я сестра Марита. Знаю, кто ты и зачем пришёл вновь. Прежде чем ты заберёшь сестру Зус, я выполню волю Всевышнего.

Чуть более трёх лет назад в наши ворота постучалась обезумевшая девушка, в судьбе которой мы приняли участие. Вслед за ней к нам обратилась герцогиня Лизбет Нассауская. Наушник сообщил ей, где прячется невестка, пожелавшая погубить себя в расположенных неподалёку от лечебных источников Виртахена зыбучих песках, нежели вылечиться от бесплодия.

Герцогиня умоляла вернуть им невестку. Пусть та и не выполнила условие свадебного соглашения датской стороны: не уберегла сына от греховной болезни, отказывая мужу в естественной потребности. И потому Зеф теперь вынужден скрывать лицо в удалённой башне дворца. За ним ухаживают старухи. Их же за неимением супруги он вынужден пользовать. «И это, скажу я вам, очень несправедливо при живой-то жене», — сетовала герцогиня.

Дама вела себя достойно и была откровенна, её как мать судить мы не могли. Удерживать Гутрун не имели права.

Рассказ беглянки, когда она успокоилась в молитвах, очень отличался от слов свекрови. Молодую жену насиловал собственный муж и всячески над ней издевался. Пришлось приложить немало сил, чтобы поступить по воле Господа.

Мы молились и получили согласие на сеанс экзорцизма у святой Терезы Сердца Христа. Из мужского монастыря пригласили брата Одула. Большого знатока Писания и человеческих грехов. В присутствии Её Высочества он провёл сеанс изгнания дьявола.

Герцогиня Лизбет не выдержала сцены и выразила пожелание, чтобы Гутрун Ольденбургская была пострижена в чёрные монахини-кармелитки, став Божьей невестой Зус. Так и случилось, — сестра Марита замолчала ненадолго. Она выглядела умиротворённой. Худые пальцы медленно перебирали чётки.

— Скоро у нас наступит время обета молчания, — некоторое время спустя сообщила она. — И поэтому сейчас сестра Зус закончит нашу беседу. А после мы расстанемся.

В низкую дверцу, склонившись, прошла Гутрун. Она села рядом с матушкой и, слегка дрожа голосом, кротко продолжила:

— Впервые ясно я испытала чувство истиной любви к отцу и матушке, наблюдая, как мои ноги медленно погружаются в зыбучий песок возле пансиона с целебной водой. Мой мозг освобождался от помрачения медленно и неотвратимо по мере того, как тело засасывало непоправимое зло. Когда я уже могла только звать на помощь, мои настоящие чувства стали яркими и острыми, как никогда в жизни. И я понимала, что это последнее моё живое впечатление.

Не помню, как оказалась в монастырской келье. Мне не ведомо имя моего земного спасителя. Но я знаю, что экзорцист монастыря вырвал мою невинную душу из пасти дьявола. Мне подали глиняную кружку с настоем и велели выпить. Примерно через полчаса моё тело стало подёргиваться из-за неудержимой внутренней дрожи. Когда меня накрыла волна падучей, я ещё могла видеть, как мои ноги и руки кожаными ремнями вязали к кроватным столбикам. Дальше тело перестало мне повиноваться.

При этом я соображала. И это было воистину страшно. Мой позвоночник выгибался дугой, и некоторое время мостом я нависала над топчаном. Мои суставы готовы были покинуть свои гнёзда, я слышала скрип и скрежет костей и переживала чудовищную боль. Нет нужды говорить, что моё бренное тело уже не подчинялось мне: воздух вокруг пропитался запахом испражнений и крови. Моё горло издавало нечеловеческий звуки: визг напополам с воем.

Я видела неподвижный взгляд тёмных глаз в прорези клобука. Наступил момент, когда моя душа должна была покинуть грешный сосуд, и тогда произошло невероятное.

Откуда-то из непостижимой глубины я услышала: «Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская именем и добродетелью Иисуса Христа. Искоренись и беги от душ по образу Божию сотворённых и драгоценною кровию Агнца искупленных…»

И затем, грому подобный, возглас: «Покайся!»

Наверное, я смогла сложить звуки в слово, и тогда раскалённый жезл впечатался в моё левое плечо. Воздух пропитался запахом горелого мяса, мой искуситель снялся с насиженного места, и я потеряла сознание.

Следующие две недели я читала очищающие молитвы и пила только воду. В полном одиночестве. До момента, когда меня увидел Эйвинд, соблюдала обет молчания.

Когда испытание закончилось, никто из сестёр не напомнил мне о случившемся. Они молились о моём спасении, — девушка тихонько перевела дыхание, поднесла дарующую руку матушки к губам и легко поцеловала.

— Мы вместе отправляли службы, читали священные книги, готовили настойки, эликсиры, порошки — всё для миссионерства. Нам позволено было самим выбирать язык и страну, куда будем нести слово Божие. К тому времени, кроме родного языка, я знала голландское и английское наречия. Мне с детства мечталось постичь славянское и фарси, и никто не запретил.

В свободные от бдения часы мы работали в богадельне. Там я заразилась оспой. Видно, господу было угодно проверить крепость покаяния — моё тело выжило. Но я очень изменилась внутренне. Теперь я видела свою прежнюю жизнь в замке отца, свою настоящую жизнь и будущую настолько ясно, насколько ясно освещает предмет солнце, находясь в зените. И у меня появилась цель: прежде, чем окончательно приму схиму, сказать всем своим близким, друзьям и врагам, какой любовью я наполнена. Чтобы ни у кого даже тени сомнения не оставалось в отношении меня…

Но да, человек слаб. Как только я услышала звук голоса Эйвинда, я поняла, что моё предназначение — участие в спасении одного человека. И Господь об этом тоже знал.

Сестра Зус умолкла.

Настоятельница перекрестила нас, поднялась и уже выходила, когда её остановил вопросом Эйвинд.

— Святая сестра, почему ты нам помогла?

— Потому что таков промысел Божий — спасать заблудившихся во тьме. Мы же будем молится о вас.

— Жизнью клянусь, матушка, ты не пожалеешь о содеянном! — воскликнул потрясённый до глубины души Эйвинд.

В ответ старица что-то прошептала и вышла.

Когда в отдалении стихли её шаги, дверь распахнулась, привратница перекрестила проём, сплюнула через плечо, а после за ними заскрежетали засовы.

Ноги девушки подкосились, и Эйв подхватил на руки безвольное тело. Меняясь со слугой, донёс Гутрун до пристани. Здесь, среди террикона из бочек, она переоделась, и Красавчик, сорвав с головы Мунта шапку, напялил на голову любимой. Мужчины придирчиво её осмотрели. Догадаться, что это женщина, мог лишь тот, кто это знал наверняка.

Шкипер пригласил в каюту боцмана и рассказал про нового баталера:

— Слип, в кубрике объявишь, что мы наняли монаха-кармелита. Они в своём монастыре всё делают сами. Поднаторели в таинстве хранения пищевых запасов и воды. Как раз то, что нам нужно.

Боцман согласно кивнул.

— Его зовут Урбо. Будет делить каморку с коком. Приказываю монаха освободить от палубных работ и помогать, ежели попросит что. В определённые часы он читает молитву и заговор на воду и пищу. В другое время соблюдает обет молчания. Не вздумай что-то выведывать. За его жизнь отвечаешь головой.

— Слушаюсь, сир! А как его к нам отпустили? — помощник прищурился и тут же до крови прикусил язык.

— У них приор, похоже, в святые метит. Всюду рассылает миссионеров в свою веру обращать разный дикий народ и…

— Ха-ха-ха! — не дослушав, заржал Слип. — Дикий… Мы его скоро сами обратим. Запоёт по-нашему…

Он оборвал смех, и в его голосе послышались уважительные нотки:

— Это, кэптен, вы толково придумали. Братва будет благодарна. Когда выходим?

— С туманом. Приготовьтесь!

— Слушаюсь! — в сторону кубрика загрохотали подкованные башмаки.

Мунт встал у двери, а Эйвинд с мольбой посмотрел на Гутрун.

— Ты хоть что-то знаешь о хранении продуктов?

Прежде, чем ответить, Гутти переспросила:

— А с чего ты решил, что мне такое известно? — впервые после встречи она улыбнулась.

Эйв не мог глаз оторвать от этой улыбки. Прежней: белозубой, задорной. Он молчал очарованный.

— Да много знаю. Ты прав: кармелиты хранят в секрете книги с друидическими рукописями о свойствах металлов, растений: чистотела, адониса, аира, туи, полыни, берёзы, боярышника, омелы; минералов — всё, что способно очищать воду, хлеб, мясо, рыбу, овощи. Мне это приходилось заучивать в специально отведённые для занятий часы. Знаю заговоры на мёртвую и живую воду — нас готовили к миссионерству. В монастыре большие запасы лечебных трав и минералов.

— Звёздочка, как это хорошо вышло. Теперь никто тебя не заподозрит. И мы втроём придумаем, что делать дальше.

— Если ты решил, куда идём — прокладывай маршрут. Нам нужно вернуться и попросить сестру Мариту дать в плаванье часть запасов. В порту прибытия наше с Мунтом дело — подготовить провиант к дальнейшему плаванью. Думаю, нам понадобятся особые ёмкости для хранения воды и продуктов. Скорее всего, медные, в дубовых коробах. Ты сможешь оснастить все корабли? — девушка вопросительно на него посмотрела.

— Сделаю. Но металл тяжёлый, а суда у нас небольшие, — откликнулся Эйв.

— Я всё объясню, когда доберёмся в безопасное место. Пока скажу, что ты здорово сэкономишь пространство, убрав часть палубных надстроек, и сможешь, например, взять больше животных. Я лишь хотела узнать, есть ли серебро на дорогие покупки и приготовления.

— А, — откликнулся друг. — С деньгами у нас проблем нет. Сделаем всё, что требуется. Надеюсь, большую часть пути продвигаться в виду берегов. Сможем запасаться свежими продуктами и водой… Я изредка буду приходить к вам как бы с проверкой — так будем согласовывать наш план, согласны? — Он подождал ответа.

Повисло молчание. Затем Мунт несмело спросил:

— Сэр, вы уже знаете, куда мы идём?

— Да, но смутно представляю, как осуществить задуманное, — принц смущённо улыбнулся.

Тем не менее друзья оживились, заулыбались, скорее оттого, что они вместе, а после Мунт с Гутрун покинули каюту шкипера.

В тени опорного столба стоял Слип. «Как же втроём. Мы теперь вчетвером будем придумывать, — он закрыл рот рукой, чтобы не закричать. — Наконец-то чёртова шлюха фортуна поняла, кто на этом корыте настоящий мужик и кому ей следует служить. Теперь надо разыскать Рыжего, чтоб натравить на Красавчика. Вряд ли сир „белые панталоны“ откажет Быку. В его же интересах исчезнуть из поля зрения преследователей. А пока идём в Дувр, узнаю планы полукровки. Мунт мне всё выложит на блюдечке, или я не чёртов Слип».

* * *

Александра с возрастающим волнением разбирала дневниковую запись Эйвинда:

«…в тот же день, до рассвета судовая «мартышка» передала мне письмо.

— Кто дал?

— Не знаю. Бродяга. Отирался тут. Ну, когда я один был, свистнул и сказал, чтоб лично в руки отдал.

— Молодец. Сходи на камбуз, пусть Мунт тебе похлёбки горячей нальёт. Скажешь, капитан приказал.

Я развернул бумагу. Никогда до этого огрызок грифеля не ранил меня больнее отточенного клинка:

«Дворянское отродье и проныра, я знаю, кто ты и сколько на самом деле стоишь. Знаю, кто твой баталер, хм!.. но у меня свой товар залежался. Обменяемся у грузовых складов, если не хочешь вечером пятницы со своей подружкой висеть вниз головой на городской площади. На глазах дамы Лизбет и Зефа. Последний, смекаю, будет бесконечно рад».

Я заставил себя не думать, откуда незнакомец узнал о нас. Порт по обыкновению, как крысами, кишел шпиками. Но до поры, когда, как на бирже, ставки возрастали до предела, я мог чувствовать себя относительно спокойно. Видно, предательство было делом рук кого-то из команды.

Доверившись судьбе, я пошёл. В тени деревянных построек меня поджидал Рыжий Булл. Так назвался худой и лысый урод с длинными клешнями. По его словам, он был капитаном английского военного судна и по службе должен был найти меня, чтобы сдать властям. Я не поверил. Благородства, судя по письму, в нём не водилось. Это вскоре подтвердилось.

Рыжий больше не упоминал о преследователях, а предложил сделку: мол, у меня есть оснащённые для дальнего плаванья корабли, у него — стопудовый план разбогатеть. Мы идём в его Корнуолл, в порт Фауэй. Там наполняем трюмы водой и съестным, и его галеон «Пять портов» ведёт флотилию вблизи берегов Африки до Мадагаскара. Этот английский капер пару раз ходил по маршруту с португальским капитаном за душистыми маслами для королевы. Знал течения, зоны пассатов, штиля и прибрежных ветров. Рыжий Бык дерзко и крепко ухватил меня за самое уязвимое место.

Одного бандит, из его речи я не сомневался, не мог знать. Он и представить не мог, что наши планы совпадают почти идеально до места, где нам предстояло расстаться…»

Здесь запись прерывалась, чтобы продолжиться через несколько кое-как оборванных листков…

Глава 11

Всё европейское побережье окутал туман. Где-то между небом и землёй качался, пропадая, едва видимый топовый. Седой хмурый лоцман, не вынимая трубку изо рта, гипнотизировал бурую волну. Казалось, взглядом ощупывал сало её тяжёлого тела. Наконец, буркнув в пространство перед собой: Put down! и luck! — оторвал взгляд от воды и направился к шлюпке, чтобы уже шершавой ладонью погладить вожделенный влажный бок и вывести суда на надёжную глубину.

Пять кораблей вышли из гавани Роттердама в полном неведенье своей дальнейшей судьбы. Оставили позади разочарованных охотников Ганзы. Теперь, без согласия между собой, тем не на кого было свалить зашедшие в тупик договорённости. И страны были вынуждены вернуться в прежние безрадостные времена, когда проходило полгода и дольше в ожидании подходящего случайного транспорта с грузом. В тумане сомнения и безнадёжности остались их политические амбиции: увеличение территорий и казны. Паук войны насторожился — не начал ли кто подёргивать нити захвата…

Именитые дворы, их крепости и дворцы замерли позади в тумане разобщённости. Эпоха децентрализации под тяжестью крупного землевладения тонула в вековом тумане…

И в такой беспросветной мгле ни единой душе не было дела до безумца в одиноко торчавшей гнилым зубом башне замка герцогов Нассау. Там в небытие, подобно веку, уходил последний прямой наследник Зеф.

В краткие периоды угасающего сознания, сидя на полу и теребя рубаху руками в зашитых рукавах, тучное подобие человека монотонно бубнило:

— Я не могу снять эту чёртову маску, чтобы выезжать… Терплю сморщенные, беззубые, слюнявые рты старух. И мне нет ещё сорока…

Жалоба перерастала в крик ярости:

— Ненавижу! Ненавижу тебя, потаскуха! Приди, и я руками разорву твоё поганое чрево. Чтобы никогда не смогла меня родить… Родить и не давать мне того, чего больше всего на свете вожделею. Будь проклята, проклята, проклята! Сдохни, достославная Лизбет!

Дикий хохот обрывали конвульсии.

Вечером, перед тем как загорится первая звезда, открывалась бойница, выпускавшая из каземата пары зловония и ярости. Лютое зверьё в окрестных лесах пугал гнусавый человеческий вой.

* * *

Флотилия Красавчика весь путь до Дувра — порта приписки капера Дункана Булла — слепо повиновалась приказам англичанина. Один Слип проявлял обычную для него расторопность. Казалось, сразу в нескольких местах его видели, и могли поклясться в том, несколько человек. Но если бы кто-то озаботился передвижениями боцмана, то чаще всего мог бы встретить помощника капитана на камбузе. Там, у защищённой намертво от качки плиты, орудовал топором и поварёшкой Мунт. С тех пор, как Красавчик стал капитаном «Чёрной звезды».

Помощник шкипера вёл себя озабоченно и деловито. В который раз кок должен был ему доложить, что подадут к столу командующего состава. Какие продукты есть в наличии и какими требуется запастись по приходе? Как Мунт следит за состоянием съестных припасов? Заодно, чтобы разрядить обстановку и не получить от раздражённого кашевара по голове черпаком, сообщал, что трюмные крысы не отдыхают, помпа работает бесперебойно и припасам пока ничего не грозит.

Ничего не подозревающий Мунт просто терпел старшего по званию. Но от его внимания не ускользнуло особое любопытство боцмана по отношению к Урбо — Гутти.

Несмотря на запрет, Слипа как магнитом тянуло к баталеру. Тому выделили отдельный котёл, в котором порой кипела вонючая кирпичного цвета густая жидкость, а то варился отвар из трав. Полки одной стены в каморке кока заполнялись бутылками с плотно притёртыми пробками. Мешки, что монах привёз с собой, хранились здесь же. Ночами Урбо спал на них, а днём носил тяжёлый ключ от каморки на поясе.

У боцмана чесались руки и язык, но он помнил приказ Красавчика и чертыхался про себя. Но, как и предполагал, очень скоро нашёл общий язык с простаком Мунтом. Их сблизили картины деревенского детства. Слип расписывал прелесть предрассветной рыбалки, Мунт, вторя, вспоминал покосы и заготовку дров. В редкие свободные минуты мужчины болтали и смеялись, словно не удав и кролик, а свояки в гостях.

Хитрый Слип обрабатывал кока. Презирая простодыру в душе, то якобы беззлобно подначивал: «Ты ж не мужик, а шавка и подсирала кэптена»; то вдруг возвышал до главного на корабле, от кого зависели жизни морских бродяг. Давил на больную мозоль всякого нищего: «Ты достоин большей доли от награбленного, а не подачек сира-шкипера…»

Однако хоть и прост был Мунт, но преданность — единственный грех его — не был известен провокатору. И поскольку Слип не ведал о слабости кашевара, то и проглотить его никак не удавалось.

После того, как помощник капитана поведал матросам, какой тайной владеет монашек, команда перестала коситься на Рябого. Чудес не ждали, но каждый надеялся: чем чёрт не шутит, а вдруг и правда им в кои-то веки повезёт с харчами… Каждый под завязку был занят повседневной тяжёлой работой, после вахты валились с ног.

Эйв с Гутрун не встречались, пока корабли не пристали в Дувре, где Дункану нужно было отметиться. Баталер передал кэптену список предметов и вещей, необходимых для камбуза. Тонкие медные листы, дубовые брёвна, пакля, куски смолы, болты для навеса… и многое ещё. Список был длинным и требовал внимания и времени.

Шкипер дал указание боцману с помощниками отправиться в портовые склады. К возвращению Булла на борт подняли самое необходимое. Мунт и Урбо налегке сходили на рынок. Возвращались с тяжёлыми мешками за плечами и с грузчиками, катившими впереди себя бочки.

Как только отдали швартовы и караван ушёл в сторону порта Фауэй, напряжение от сборов частью спало, и короткая встреча разбередила желание принца во что бы то ни стало оказаться наедине с любимой. И настолько же сильное стремление избежать встречи. Он боялся узнать, через какие муки по его вине прошла девушка.

Гутрун запретила себе даже думать о своём спасителе. Обманывала себя, что лишь безмерно благодарна ему. Без конца уверялась, что отпущенный век проведёт в одиночестве. «Его любви я не достойна после того, как была настолько глупа и высокомерна, чтобы отдаться безумцу по прихоти отца».

Здесь, в море, она испытывала непередаваемое чувство свободы. Всё равно что ларус гипербореус, чайка, присевшая на леер «Чёрной звезды» отдохнуть и равнодушно поглядывавшая на седую лохматую стихию, вознамерившуюся потопить каждый корабль.

При случайной встрече с капитаном Гут опускала голову и торопилась убраться прочь.

Эйвинд, не привыкший к новому облику возлюбленной, всякий раз вздрагивал от неожиданности.

Полотняная рубаха, порты, едва прикрывавшие грязные икры, огромные башмаки — всё болталось на её костлявом теле, как на вешалке. Бритая голова с заплатой седины на темени, грубый рубец на глазу и изрытое оспой лицо вызывали сострадание такой силы, что он перестал спать. От прежней красавицы остались красивые руки с тонкими пальцами и нежный голос, который она скрывала.

И как же в это самое время потешался над ними осведомлённый Слип: «Ясен пень, почему вельможа растерял мужскую силу. Лучше есть „собачье пирожное“ в темноте, чем спать с такой уродиной. Брр!»…

Порт Фауэй — английский близнец Борнхольма — кишел корсарами. Под ледяными зимними дождями в короткой передышке перед новой охотой кто-то отрывался со шлюхами, кто-то в кости проигрывал награбленное, кто-то, наливаясь ромом в трактире, не просыхал, кто-то искал драки, чтобы выплеснуть злобу, а кто-то — новую посудину.

В отличие от своего северного братца — Борнхольма, британское прибежище форбанов населяли также и королевские каперы. Островное государство задыхалось в экономической блокаде по вине морских грабителей всех мастей. Торговые пути были перекрыты, и король издал указ, что любой честный дворянин может грабить корабли недружественных стран. Узаконив таким образом повальное пиратство. Потому что последним сразу стало плевать на закон и королей. Грабили любого, у кого кусок пожирнее, в том числе и своих.

В таких условиях большинство мирных граждан переживало голод и холод, тогда как в маленьком корнуолльском порту можно было раздобыть всё, что угодно твоей душе. Наши путешественники подновили днища, трюмы и такелаж. Чтобы разместить животных, убрали часть надстроек и пушечных портов. Каждый корабль, согласно размерам и количеству команды, получил дубовую ёмкость, оббитую изнутри тонкими медными листами, для воды.

Гутрун проверила короба с хлебом и бочки с солониной. Мунт и юнга помогали ей. Галеты, так гордо называли мореходы твёрдые, будто каменные, сухари, можно было сохранить. Их, пока ещё не основательно поражённые личинками долгоносика, размочили и снова запекли.

Жадный Слип в Роттердаме не послушал Мунта, и на борт одного когга подняли два ласта муки сомнительного качества, как оказалось, со спорыньёй*. Через неделю двое из команды затеяли драку, и дело закончилось массовой резнёй. Погибли шесть человек. Двое выпрыгнули за борт. Раненые матросы кричали, бормотали и отбивались в бреду от полчищ муравьёв, от тащившего в пучину дьявола в обличье огромного спрута, от набрасывавшихся змей… Всю эту муку пришлось выкинуть за борт и заменить.

Солонина хоть и выглядела ужасно, но памятуя, сколько месяцев плаванья может оказаться впереди, было решено мясо оставить. Гутрун пообещала как можно дольше протянуть без «мёртвого француза».

На каждый борт закатили бочки пеммикана* и достаточно сушёной трески — бакалао.

— Если плаванье продлится не больше трёх месяцев, как уверял Рыжий Бык, и вода не подведёт, — подводил итоги Мунт, — мы дойдём с наименьшими потерями. Мало того, мы дойдём и до места, обозначенного господином. А туда — куда дольше идти… По крайней мере, за камбуз я ручаюсь.

— Надеюсь на Нептуново благоволение и удачу, — согласилась с другом Гут.

Эти двое обеспечили предстоящему предприятию самую главную защиту по тем временам — качественную пищу. Но нет на земле человека, сумевшего победить стихию. Бросить вызов — это просто. Только люди — слишком хрупкие создания. Пока они строят в голове грандиозные планы покорения, ураганы, грохоча, сталкивают воздушные массы, рождают смерчи и смертоносные молнии, раскачивают непомерную водную массу в километровых горных впадинах. Угрюмо ворча, собирают дьявольское войско в огромный кулак и обрушивают его на континенты, стирая с лица земли в одночасье города, поселения, пастбища и посевы — всё созданное непосильным трудом человеческим.

* * *

Что равноценное по силе человечество может противопоставить природе? Ничего, что бы не уничтожило природу и его самого. Однако один путь у человека все-таки есть — приручить дикого зверя и жить в согласии с законами мироздания. Нашим беглецам предстояло претерпеть тяжкие лишения, чтобы постичь малую толику этой истины.

* * *

А пока послали за писарем, и тот слово в слово записал рецепты приготовления пищи из бочковых пресерв. Каждый кок забрал к себе на судно подробную инструкцию по очищению воды и сохранению пищевых запасов. Всем командам разделили приготовленные Рябым бутыли и коробки с порошком. Баталер «Звезды» не спал несколько суток, часами растолковывая кашеварам, когда и как использовать эти снадобья. Вскоре командам представилась возможность убедиться в том, что Урбо — великий травник.