Ирина Галыш Сграффито. Избранное

Собирались раз в неделю. После нацистских словесных испражнений участники вымещали бессилие побеждённой стороны на детях из приютов вновь образованной Калининградской области. В сухих обширных подвалах Шлёса по выходным проводили весёлые вечеринки.

Курта вполне устраивала созданная легенда: спонсор мелиоративных работ в области, попечитель приютов, детских домов и кадастровый юрист. Собственность Зумпфов, семья и личная жизнь оставались под охраной и наблюдением. Молодой хозяин поместья плевал на соплеменников, знавших про овечью шкуру, и на красных, запустивших Вилена-шпиона в Шлёс. «Зять тоже всё знал, но наследство дороже», — старый педофил в усмешке скривил рот.

Лишь бы сохранялся статус-кво. Глотки участников невинных шалостей, членов клуба и сирот, под страхом смерти запечатал обет молчания. А открытый на помещика сезон охоты только добавлял куража в пресную жизнь…

Старик встрепенулся, услышав отдалённый мелодичный перезвон в японском садике Стася. Заросшие седыми жёсткими волосами губы растянулись в довольную ухмылку. Иногда скуки ради гордец в своё удовольствие дразнил гусей — своих врагов и завистников.

Золотого мальчика Стася он нашёл в списках освобождённых из Хохенбруха. Сын гродненских фабрикантов в Париже изучал ландшафтный дизайн. Учёбу прервал Гитлер, оккупировав республику. Родителей расстреляли, а парня угнали работать в трудовой лагерь Восточной Пруссии.

Скелет с пупочной грыжей, обтянутый пергаментной кожей, не мог быть предметом внимания Зумпфа, тем более дизайнером. Но Курт рискнул. Парнишка поправился, поднаторел в деле и в течение нескольких лет превратил территорию Шлёса в образец паркового искусства. Прекрасный сад представлял собой непрекращающийся аттракцион живописных ареалов.

В японском уголке дворянский слух ублажала нежная музыка ветра, ручей, пробегая через «клавиатуру» из бамбуковых трубок, играл музыку воды. Та падала на деревянные барабаны, рождавшие музыку гор. Эта гармония тешила барона и трепала нервные окончания завистливым врагам.

Были в парке и другие чудеса: водопады и поющие глиняные горшки. Был и маленький зоопарк: удав и крольчатник — для самых близких и доверенных. Кроме Стася, рабочих парка, сюда наведывались лишь гости клуба в сопровождении босса…

Этому сивому садоводу он не так давно поручил миссию. И не промахнулся… «Хе-хе!»

Замысел удался. Курт провёл всех, не вызывая ропота, не став изгоем. Осталось убрать нескольких свидетелей-врагов, возмечтавших контролировать его.

«Разве не благодаря смекалке?» — гордился собой старик.

Хитрец, он делал очень простые вещи. Женился на политэмигрантке из ФРГ. Жену называл только «она». Как случилось, что от него родился ребёнок — девочка? — этот факт не переставал изумлять Курта.

Но и тут умно воспользовался обстоятельством и нашёл ему практическое применение.

Уже в юности Эльза напоминала морской анемон. Привлекательная, мягкая хищница. Ежедневно девицу занимали два вопроса: что надеть и где получить удовольствие. Разумеется, ответы и были развлечением.

Родители развелись, когда дочь пошла в школу. Жена-истеричка из-за нелепого страха и безумной ненависти к супругу по его требованию стала информатором советской разведслужбы и получила разрешение на выезд из страны.

Эльза осталась в Шлёсе, чтобы вскоре фатер отдал её капитану Вилену Никольскому. Сыну кагэбиста, одного из руководителей карательных мероприятий по депортации местных граждан в зону оккупации Германии и по зачистке области от нелояльных к новой власти. Сынок продолжил дело отца, поддерживая до пенсии новый порядок на вверенной территории.

«Так-так, — барон вернулся к приятному. — Раз, два — и в дамки».

…Таким макаром он пролез на пастбище госуправления. Решительные шаги ошеломили недоброжелателей. Жизнь вошла в своё русло. Разделилась на видимое и скрытое. «То, что и требовалось», — старая голова на тонкой шее всё качалась, забыв остановиться.

По закону подлости мысли переметнулись на совсем уж неприятную тему.

Охотников вырезает Стась. А вот Дита… Моя старушка Дита… Зря я тогда погорячился с её высерком — Евой… Баба теперь похожа на бомбу с часовым механизмом. Что-то уже надо решать, пока дело не зашло дальше, чем может дотянуться рука его власти…

«Ладно, кажется, хочу спать. Стась разбудит рано. Приятные выходные предстоят. Давно бы следовало размять старые кости…» Он забылся в коротком, но счастливом сне.

Глава 4. Дита

Коммунисты победили, и усадьба Шлёс стала советской территорией.

Название посёлка, частью которого было поместье Зумпфов, на роскошном лесном ковре, украшенном узором многочисленных рек и озёр бывшей Кёнигсбергской области, только выглядело исключением в мерёжке красных памятных пульсаров (Советск, Краснознамёнск, Гвардейск…) на границах с порубежными странами.

И в Полесске, как во всей области и за её пределами, память о войне будоражила незрелые умы внутренних и внешних реваншистов — побуждала заводить брагу, добавляя «изюм» ратных подвигов тевтонских крестителей.

В то же время Советы укрепляли балтийский берег. Строили дамбы, осушали земли, обустраивали и заселяли самыми благонадёжными. Новую жизнь Союз строил на растворе из принуждения, крови и пота бывших пленных и переселенцев. Сюда свозили узников концлагерей, взрослых и детей. Плюс в самой области насчитывалось до сорока трудовых тюрем.

* * *

Перемены непостижимым образом очистили лёгкие Курта от заразы. Но когда у человека ещё раньше вынули душу, о других ему заботиться нечем, даже если он обладает властью и деньгами.

* * *

Вагон мерно качало, колёса на стыках стучали: спать-спать. На тонких матрацах, покрытых слежавшимся влажным сеном, спали только мёртвые и ослабленные дети. В темноте висел густой дух, пропитанный мочой, экскрементами и страхом. Малыши лежали, плотно прижавшись друг к дружке. Сквозняком сквозь щели проникала майская ночь.

Дита таращила глаза в потолок. Её живот скрутил самый злой господин на свете. Давно, ещё при дневном свете, их дверь отъехала в сторону, в вагон запрыгнули два солдата. Измученный вид маленьких бедолаг не мог испортить настроение победителям. Войне конец. Скоро по домам.

Мужчины вынесли помойные вёдра и труп мальчика. Трёх заболевших переложили в санитарную повозку. Поставили трап и вывели детей. Посчитали, сверили со списками. Дали мыло и таз с водой. Один крикнул:

— Из тазов не пить, сейчас покормим!

Вилами споро очистили пол от старого сена и прямо с телеги накидали внутрь сухого.

Дети сидели на бровке вдоль путей, как галки на проводах. Каждому дали кружку молока и толстый ломоть ещё тёплого хлеба.

Спиной к вагону стоял военный в коричневой гимнастёрке и синих галифе. Он смотрел за порядком. Через несколько минут крикнул, что осталось совсем немного проехать:

— Потерпите, братцы! — и приказал: — По вагонам!

И вот последняя ночь в дороге. Прошёл слух, что до полудня они будут на месте. Никто не спал из-за страха проехать неизвестно куда мимо своего дома.

«Когда спишь, голода не чувствуешь». А теперь он царил в темноте. Кто-то стонал и дёргался, а после ненадолго затихал. Дита припрятала за пазухой корку, но боялась пошевелиться, чтобы достать, — отнимут.

Очнулась от тишины. Вагон не качало. Снаружи неясные обрывки родной речи. Когда дверь отъехала, дети увидели на косогоре группу взрослых. Женщин и нескольких мужчин. Один белобрысый выглядел как переодетый надзиратель без плётки. Когда он улыбнулся, Дита потеряла сознание. Человек легко сбежал с насыпи. Никто за ним не последовал и не видел, как носком сапога чиновник ткнул девчушку в бок. Та открыла глаза, и на Курта посмотрели две большие взъерошенные печальные птицы.

Мужчина вздрогнул, быстро вернулся к своим, чтобы громко поздороваться и представиться опекуном детских домов, в которых предстоит жить и учиться вновь прибывшим. Познакомил с учителями и воспитателями. Со словами «Добро пожаловать домой» их вывели, посадили на телеги и повезли в город. Диту Курт забрал к себе. Она стала его наложницей, любовью и пленницей на всю жизнь.

После того, как её отмыли, выдали одежду и форму, вывели вшей (пришлось остричь отросшие кудри налысо) — поселили в маленькой комнате. Два раза в день девчушка ела с прислугой в кухне и решила, что Боженька её рассмотрел на земле и забрал в рай. Через месяц господин попросил маленькую служанку сделать ванну для ног. С того дня Дита узнала, что рассмотрел её не Бог, а дьявол. Но скоро стало всё равно, подобное ей было не в диковину. Тронутый порчей мозг хозяина только с ней мог испытать разрядку.

«Маленькая жидовочка», как он называл девочку за кудри цвета воронова крыла и непроницаемые омуты глаз в пол-лица, была деликатесным блюдом на вечеринках клуба охотников в усадьбе. Курт порой диву давался терпению и невероятной преданности своей пленницы. Он и представить не мог, что малышке довелось пережить. Такое, что живому человеку даже знать не положено.

Дочь еврейского парикмахера из Лиды, Дита Цильман попала в концлагерь «Киндерхайм». Когда её голодные родители отрабатывали трудовую повинность неподалёку, в лагере Хохенбрух — возводили дамбы и рыли каналы, — в «Киндерхайме» на детях испытывали ген подавления потенциального сопротивления.

В Шлёсе она помогала на кухне, по хозяйству, а когда подросла, стала экономкой. По делам могла оказаться в парке, посмотреть на цветы, деревья, небо, послушать птиц, и её регулярно кормили.

«Всё-таки у онкеля не травили газом и не сжигали, — думала поначалу. — Это справедливо, что когда малышня изнашивалась и вырастала, то попадала в утиль или гнила в болотах. Мне просто повезло больше всех, раз господин выбрал меня хранить самые тёмные свои тайны. Спасибо, что не прогнал», — думала позже.

Без сомнений привозила малышек для забав. Отбирала самых выносливых. Смирилась со своей судьбой и служила старому педофилу. Когда забеременела и у неё забрали новорождённую, не противилась. На что ей ребёнок, которого она не прокормит, у которого, как и у неё, нет жилья, денег и документов. Пусть лучше о девочке позаботится господин… Ей до поры не было понятно, что сама стала частью тьмы.

Со временем Дита не чая взяла над хозяином такую власть, что он начал бояться эту «ведьму», хоть и не признался бы под дулом пистолета. «Никто не знает, какие мысли к ней приходят по ночам», — пугал себя стареющий барон.

К тому времени ход мыслей экономки действительно изменился, но женщина прослужила в усадьбе до событий, покончивших с мужским родом Зумпфов…

Люди окрест считали её дикой, а привычку плавать у мельницы до самых холодов чуть ли не ведьминым таинством.

* * *

Ещё до рассвета старый егерь обошёл приличный кусок перелеска. Проверил, не порушены ли ловушки. На неделе герр Зумпф назначил охоту на медвежьем острове, неподалёку от мельницы.

Луч солнца пробился сквозь кружево листвы и прицельно стрельнул в глаз, выбив слезу. Лесник встрепенулся. Пора! Споро и бесшумно спустился к реке: лишь верхушки густых кустов предупреждали живность о его перемещении.

Вскоре загремело мельничное колесо и звук падающей воды заглушил все другие. Мужчина подобрался к берегу в том месте, где вода, успокоившись, образовала тёмную заводь, заросшую по краям кувшинками и высокими шапками осоки. Над цветками висели стрекозы.

С завидным постоянством и терпением, сложившимся в привычку, он приходил к ставку, чтобы полюбоваться Дитой. Изредка ему везло.

Сегодня она уже была здесь. Его невенчанная жена. Лежала на спине и глядела перед собой. Чёткий профиль выделялся на фоне противоположного берега. Абсолютно расслабленное нагое тело под высоким куполом неба в гулких звуках плеска воды и птичьего клёкота напоминало древний культ жертвоприношения.

Так неподвижна была картина, что соглядатай успевал в очередной раз представить не только их обжигающую до сих пор близость, а всю свою жизнь в поместье.

Так печально волновала лесника Дита, когда, хватаясь за кусты тальника, выбиралась на берег, что Филипп зажмуривался и слушал глухой стук измученного сердца.

Его, как живые, плотно обступали тени из прошлого. Её юность и его молодость встретились в страшной неволе.

* * *

Мужчины семьи Вилкасов от поколения к поколению лесниками служили на землях поморских богачей. Жили на хуторе Линкунене. Расторопный Иоганн быстро прибрал к рукам удачливых лесовиков, заключив с семьёй бессрочный договор на службу и добычу дичи в его угодьях. Даже платил немного за работу, чтобы никто не перекупил. Главы семей и старшие сыновья освобождались от военной службы.

Филипп застал Отто незадолго до смерти и всю жизнь проработал в имении при Курте.

В те времена лошади и охота для помещика были главным развлечением. За исключением дурака Отто, разорившего коневодство отца. У Курта остались конюшни и несколько лошадей. Чтобы поддержать статус, тот участвовал в традиционных скачках, но показывал средние результаты. Кроме бывшего жокея Гурия животными никто всерьёз не занимался.

Курт ненавидел всё, что любил Отто. Кроме одного исключения. Он терпел егеря, потому что тому не было равных.

Был случай, Филипп два года пас лежбище косолапого. Когда мишка второй раз выбрал яму от вырванной штормовым ветром матёрой ели, как раз под откосом, поросшим густым осиновым и берёзовым молодняком, Вилкас пришёл к барину с доброй вестью:

— Герр Зумпф, потапыч залёг. Теперь недели две будем ждать. Сначала чтобы снег и кустарник сформировали холм. После мелкие грызуны наследят, и берлога станет частью рельефа. А тогда собирайте господ из «Вальдшнепа» на собор. В моей своре сейчас самые натасканные и выносливые псы.

Охота прошла как по маслу. Топтуна завалили. Одну легавую с перебитым хребтом Курт пристрелил сам.

На белоснежном фоне зимнего леса привстали на колено двенадцать членов клуба. Мужчины, подняв карабины, триумфально улыбались снимавшему.

Перед ними лежала туша, от которой ещё шёл пар. Но плёнка не смогла запечатлеть этот сладострастный момент.

Сказать, что они закатили пир, — ничего не сказать. Одуревшая от возбуждения, накачанная пивом компания забузила. Раздались выкрики, что в привычную программу «пир-девочки» следует немедленно внести изменения. Охотники потребовали зрелищ.

Курт тогда был молодым и опасным авантюристом с неизменной кривой ухмылкой. Он посмотрел на егеря, неожиданно весело подмигнул ему и вызвал служанку Диту. Распоясавшиеся пьянчужки напялили на неё кружевную накидку с подушки, на него — шляпу и тут же в кабинете сымпровизировали свадьбу. Девочке было восемнадцать, Филиппу — тридцать. Скоты провели пару вокруг уставленного трофейными кубками стола с медвежьей лапой в центре. Хозяин окунул палец в кровь животного и намазал на лбу «жениха» и «невесты» свастику.

Под бешеный ор, хлопки, улюлюканье и щёлканье фотоаппарата достойные граждане общины заставили «брачующихся» совокупиться прямо на ковре. Из жалости к девушке и чтобы безумие поскорее закончилось, Филипп сделал своё дело быстро, как петух. Их освистали и пинками выгнали прочь. А вскоре за дверью раздались мужские стоны и детский плач. Разогрев прошёл на ура, и оргия продолжалась до рассвета.

После того случая, когда работник изредка приходил в кабинет с докладом, его взгляд неизменно упирался в томик небольшого формата с фотографией членов клуба и заваленного медведя на обложке.

К тому времени Вилкас давно смирился с судьбой холопа, но девушку жалел. Ему неведомо было, что Дита понесла и в срок родила девочку. Что в четыре года малышка Ева стала частой гостьей в кабинете барона, с семи жила в смежной с помещиком комнате, а несколько лет спустя случай позволил матери и дочери на миг вспомнить, кто они друг другу.

Слабый человек подумает: «Лучше бы этого вовсе не произошло». Но у жизни свой расклад…

Глава 5. Ева

Руины, над которыми пролетела птица, при Иоганне были свинарником на ферме. Вытянутое параллельно руслу Лабы здание из красного кирпича выдержало бомбардировку в сорок четвёртом. Порушенную стену восстановили. Вычистили помещение, поменяли полы, доской обшили стены, завезли сорок железных коек (по двадцать для девочек и мальчиков) и титан. Часть помещения заняли столярная и швейная мастерские. Рядом построили прачечную. Разбили участок земли под огород.

Вскоре тусклая лампа в металлической сетке под потолком слабо освещала два ряда кроватей, аккуратно заправленных серым сукном в светлых отворотах простыней. Детские головы и руки поверх выглядели дополнением к безупречному порядку. Те, кого могло волновать, отдыхают ли дети, здесь не трудились. Скоро начнутся работы и учёба — будут спать как убитые.

Пережившие концлагерь, терпевшие почти ежедневное насилие от взрослых «спасителей», они мало думали. Глохли и слепли, когда надо, и оживали при виде еды. С усердием и удовольствием работали и учились. Это была их единственная свобода.

* * *

И так же, по закону, недоступному человеческому разуму, приют в Шлёсе оказался яйцом, в котором хранилась убившая его игла.

Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

* * *

Несколько лет подряд конец шестидесятых был отмечен аномальной жарой. В болотистой местности особенно невыносимой. Топь накрыла духовка. Голодные и озверевшие комариные тучи набросились на хутора и посёлки. В одном месте занялся торф, сгорело несколько домов и часть деревянного жилого корпуса приюта, расположенного в зелёной зоне. Кроме задохнувшегося и не сумевшего выбраться из каптёрки воспитателя Кочина, никто тогда сильно не пострадал.

Катаклизм вынудил управленцев поскрести по сусекам на пожаротушение, соцзащиту, заняться мелиорацией.

Курт тоже проявил заботу о ближних: выделил солидную сумму на помощь потерпевшим. Он радовался. Наконец-то его мечта увеличить владение сбывается.

К тому времени рассудок помещика стал проседать. Выражалось это в опасной несдержанности и легкомыслии. Часто намеренно, а иногда на самом деле он забывал, что живёт при Советах, где ни у кого давно нет собственности. Что терпят его красные только за доносы. Десятилетиями барон регулярно отправлял в канцелярию КГБ несколько фамилий инакомыслящих. До следующей порции был абсолютно уверен, что получил исключительное право на поместье и индульгенцию от карающего меча правосудия за свои невинные шалости в тоскливой глухомани.

Его также хранила запечатавшая рты близким и окрестным круговая порука «замазанных» охотников клуба. Так они прятали концы в воду. Всем им: высокомерным, лишённым души недоумкам — ещё предстояло услышать страшный смех богов, когда в полном сознании прочувствовали буквальный смысл этой метафоры…

Начались изнурительные противопожарные работы. Небольшой участок неподалёку от мельницы у стихии удалось отвоевать. Его запахали. Обнаружили захоронение. Кости принадлежали безымянным детям — около двух десятков трупов.

С хозяевами поместья страшную находку никто не связывал. На этих землях работало множество остарбайтеров, военнопленных, переселенцев-блокадников, целых семей, переживших оккупацию… В документах полная неразбериха. Большинство архивов сгорело, и огромное число людей оказались без вести пропавшими. Хищники этим пользовались.

Власть в раздражении (сколько лет прошло, а всё никак не привести статистические данные по количеству жертв Второй мировой к единому знаменателю!) поторопилась похоронить безымянные свидетельства набившего оскомину прошлого. Останки сожгли в крематории. Осталась безличная бумага, констатирующая процедуру санации почвы. Территорию засеяли люпином, чтобы на следующий год отдать под зерновые.

Филипп, однако, ждал. Скоро откроются злодеяния Зумпфов.

Но вместо того, чтобы притихнуть в знак скорби, в день юбилея любители вальдшнепов устроили грандиозную вечеринку. Закончилась она в сухих подвалах дома. Настежь открыли винный погреб, согрели сауну. Из детского дома привезли детей. Малышей и постарше. Была и Ева. И поскольку у Курта не хватало людей вовремя обслужить гостей, он приказал организовать бесперебойную работу прислуги экономке.

Дита с обёрнутой полотенцем бутылкой шампанского вошла в помещение, когда потный бюргер насиловал её дочь. Женщина ударила и потеряла сознание.

Очнулась в своей постели. Рядом сидел хозяин и держал прохладную руку на её лбу. Дита почувствовала свернувшуюся в кольцо гадюку на своём лице и вновь отключилась. А когда пришла в себя, больше в поместье никто не слышал её голоса.

С работниками общалась жестами и мимикой. С Куртом отношения изменились до полного избегания. Тот оскалился и перед тем, как отправить Еву в детдом насовсем, из мести рассказал «жидовскому отродью» в красках, как она появилась на свет. У Евы помутился рассудок.

Однако против воли Дита оставалась фанатично преданной когда-то приютившему её человеку и усердно трудилась. Курт лично посылал ей вознаграждение в запечатанном конверте. Но теперь без традиционных, в качестве утончённого издевательства, засохших лепестков розы. Им впервые овладел безотчётный детский страх перед голодным зверем, обитающим на дне колодца души, казалось, ручной Диты.

* * *

В конце августа в узкой щели между стеной барака и земляным откосом, в густых лопухах, присели на корточки две подружки. Они здесь курили. Сегодня одна украла жирный окурок из-под носа верзилы Тимони, воспитателя у мальчиков. Девчонки похихикали, глубоко затягиваясь, пожевали травы, чтобы отбить запах (гадина Суконина всё равно унюхает) и, отряхивая передники от сора, вышли из засады. Окурок подымил и потух.

У двери в спальную стояла новенькая. Худая, как щепка. Сколько ей, сразу и не определишь. То ли десять, то ли больше. Глазищи чёрные таращит. Губы злые. В руках узелок с вещами.

— К нам? Как зовут?

— Ева, — прошипела злюка.

Больше в девчачьем бараке о ней не узнали ничего. Новенькая работала много и ни с кем не разговаривала.

Иногда её забирали в усадьбу. Как и прочих. После исчезала на несколько часов. Никто девчонку не искал, сама возвращалась. Наученные горьким опытом воспитанники душили лишние вопросы в зародыше. Меньше знаешь — дольше проживёшь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Орм — змея (дат.)

2

Здесь обыгрывается значение имён: Эйвинд — «ветер счастья» / Бастард — «зачатый в седле» (у скандинавских народов). Борей — холодный северный ветер / Арчак — «седло» (у славян).