Полная версия:
Ирина Лав Девушки мечты
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Мансур же медленно выдохнул очередное облако кальянного дыма и, даже не удостаивая помощника взглядом, произнёс новую, более развёрнутую и глубокомысленную фразу.
— Господин Мансур говорит, что сегодня в Дубае разворачивается борьба не за финансовые ресурсы, а за право определять структуру грядущего мира, — перевёл Майкл на турецкий. — Тот, кто первым создаст сбалансированную систему из развлечений, передовых технологий и приватности, и станет новым глобальным полюсом силы. И господин Мансур готов доверить реализацию этой миссии в том числе и тебе, Джин.
Ответить Джин не успел. Резкая остановка музыки заставила всех присутствующих синхронно повернуться к сцене. Зал утонул в абсолютной темноте из-за погасшего освещения, но уже через мгновение эту тишину прорезал густой и тягучий восточный напев.
На сцене материализовался женский силуэт — хрупкий и струящийся, будто сотканный из самой полутени. На долю секунды она застыла в абсолютной неподвижности, и эта пауза наполнила воздух напряжением, густым и осязаемым, как кальянный дым. Затем её бёдра пришли в движение: плавное, медлительное скольжение, исполненное той величественной тяжести, что рождается не из физической мощи, а из безраздельного владения каждой мыщцой.
Изумрудный наряд вспыхивал под скудными лучами софитов: множество крошечных страз жадно ловили свет и разбрасывали по подмосткам зелёные блики. Вуаль того же цвета то скрывала лицо танцовщицы, то на мгновение приоткрывала его черты, лишь для того чтобы тут же вновь окутать их непроницаемым флёром тайны. Каждое движение было выверено до совершенства, словно изящная фраза на забытом языке: руки взлетали, изгибались дугой и опускались, напоминая то морские волны, то гибкие ветви дерева, гнущиеся под ветром, но никогда не ломающиеся.
Вращение заставляло костюм оживать своей жизнью: лёгкая бахрома вибрировала в унисон с мелодией, акцентируя ритм, а массивные украшения на поясе отбивали свой собственный, более низкий и вязкий такт. Её тело распадалось на каскад независимых волн — живот жил отдельно от бёдер, плечи — от рук. Эта кажущаяся раскоординация создавала гипнотическую гармонию; казалось, внутри неё пульсируют сразу несколько разных ритмов, и только ей одной ведом секрет их слияния воедино.
Пальцы плели в воздухе замысловатые узоры, схожие с арабской каллиграфией, словно оставляя невидимые письмена, которые можно было расшифровать лишь через танец. Время от времени следовал резкий поворот, взметавший вуаль и обнажавший то изящную линию шеи, то тёмный блеск глаз, прежде чем изумрудная дымка снова смыкалась, пряча их от посторонних взглядов.
В зрительном зале воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тягучим восточным мотивом да редким металлическим перезвоном украшений.
Мансур не сводил глаз с танцовщицы, и его взгляд был пропитан тем особым чувством, которое испытывает человек, вожделеющий дорогую вещь. В нём читалась не просто эстетическая оценка, а прагматичный, ледяной расчёт. Казалось, он уже мысленно интегрировал этот танец в концепцию своего будущего заведения в Дубае, прикидывая, как органично вплести эту текучую, первобытную силу в интерьер из стекла и уединённые VIP-комнаты.
Майкл наблюдал за происходящим с вежливым любопытством, но сохранял дистанцию. Для него красота всегда имела строгую структуру: он анализировал, как безупречно исполнительница держит паузы, как филигранно нагнетает напряжение и дирижирует вниманием всего зала. Для Майкла это было не искушение, а наглядный урок по управлению аудиторией — сродни сложным переговорам, где каждый жест и взгляд служат конкретной цели.
Искандер и Омер сохраняли на лицах выражение вежливого непонимания — ту самую маску, которую надевают люди, столкнувшись с чем-то иррациональным и вызывающим неловкость.
Джин же взирал на сцену с лютой, обжигающей яростью. Это была боль человека, которого намеренно ударили по самому уязвимому месту. Он знал эту женщину так, как не знал никто другой.
Музыка тем временем нарастала, движения танцовщицы стали более отрывистыми и резкими, паузы практически исчезли, а ритм уплотнился до предела. Она словно впитывала витавшее в зале напряжение и трансформировала его в чистую кинетическую энергию.
Майкл боковым зрением уловил перемену в лице Джина и едва заметно нахмурился. Он быстро заскользил глазами к сцене, а затем к Мансуру, словно соединяя невидимые звенья логической цепи. Наклонившись, он прошептал так тихо, что слова предназначались только для Джина:
— Иногда подобные выступления — это не про искусство. Это про доминирование. Кто владеет сценой, тот диктует условия диалога.
Джин медленно выдохнул, силой воли подавляя вспышку гнева. Он коротко кивнул Майклу, признавая его правоту, и заставил себя разжать побелевшие от напряжения кулаки.
— Ты прав, — так же беззвучно ответил он. — Но этот диалог только начинается.
Мансур, не отрывая взгляда от опустевшей сцены, что-то негромко произнёс. Майкл не стал переводить сразу, позволив фразе повиснуть в воздухе:
— Господин Мансур утверждает, что красота — это важнейший капитал. И он готов его инвестировать. Назови свою цену, Джин.
Музыка оборвалась столь же внезапно, как и началась. Сцена опустела, оставив после себя лишь тяжёлое послевкусие. Для Джина оно стало самым горьким в его жизни.
Слова Майкла доносились до него словно сквозь толщу воды, растворяясь в сознании и оставляя после себя звенящую пустоту. Все действительно рушилось: пол под ногами начал физически раскачиваться, как палуба корабля в шторме. Привычный, выверенный до мелочей мир клуба с его циничными правилами и холодными сделками вдруг стал зыбким и ненадёжным.
Он знал, что от него ждут реакции: кивка, улыбки, фразы, которая вернёт ситуацию в русло деловой сделки. «Назови цену». Эти слова эхом отдавались в ушах, смешиваясь с остатками тягучей мелодии. И их смысл бил наотмашь: цену можно назначить за всё — даже за человеческую жизнь, если превратить её в элемент шоу.
По спине Джина пробежал ледяной холодок осознания. Да, он был торговцем. Он продавал женщин. Но сейчас... сейчас он стоял на краю пропасти.
Он заметил быстрый обмен взглядами между Искандером и своим отцом. Они понимали: Джин на пределе.
Закрыв глаза, он увидел её лицо — то самое, из юности. Он вспомнил её улыбку, слёзы и страх. И он увидел ту цену, которую ему предлагают за эту улыбку. В этот момент он окончательно понял: есть вещи, ради которых стоит поставить на карту всё. Даже если эта ставка приведёт к его полному уничтожению.
Продолжение следует...
8.4
Атмосфера клуба представляла собой калейдоскоп света и музыки. Золотые лучи, подобно стайке драгоценных светлячков, порхали в гранях хрустальных светильников, оставляя на лицах посетителей мимолетные, призрачные узоры. Бархатный джаз, сдобренный пряными восточными нотами, обволакивал сознание, наполняя пространство ореолом загадочности и аристократического шика.
В центральном холле Руя стояла рядом с Эллой. Обе были одеты в струящиеся вечерние наряды — сдержанные по крою, но безупречно элегантные. Накатившая после суматошного дня усталость давила на плечи Руи, однако её профессиональная улыбка оставалась незыблемой. Время для отдыха ещё не пришло; ей предстоял «блистательный» выход на сцену.
— Добро пожаловать, — механически повторяла она, протягивая каждому вновь прибывшему гостю карточку с номером столика.
Выражение лиц присутствующих выдавало их интерес: они пришли сюда скорее за клубными интригами, чем за развлечениями.
Одна молодая особа, явно желая спровоцировать конфликт, отпустила в адрес Руи несколько едких замечаний, пока её спутник был занят приветствиями.
— Это Хандан, — наклонившись, вполголоса прокомментировала Элла, заметив растерянность Руи. — Бывшая Джина.
Руя резко втянула воздух, пытаясь подавить вспыхнувшее раздражение. Пластиковые карточки в её ладони едва не треснули от силы сжатия. «Хандан. Бывшая Джина». В сознании промелькнула тревожная мысль о том, сколько подобных встреч ждёт её сегодня. Эти предположения больно ранили самолюбие и душевное равновесие. Собрав волю в кулак, Руя сделала вид, что ничего не произошло.
В дверях возник Искандер. Его смуглая кожа эффектно контрастировала с безукоризненным нарядом — темными брюками и светлым пиджаком. По правую руку от него стояла Милена, его разговорчивая секретарша, привлекательная блондинка с немного смущенным выражением лица.
— Руя! — Искандер расплылся в широкой улыбке и шагнул вперед, чтобы по-родственному чмокнуть кузину в щеку. Этот жест, естественно, не ускользнул от пристального внимания Эллы. — Как вы тут? Всё нормально?
— Всё в порядке, Искандер, — отозвалась Руя, слегка обескураженная его легкой манерой общения. Слухов и без того ходило немало. Она поспешно вручила им с Миленой пригласительный и пожелала хорошего вечера.
— Кем тебе приходится Искандер? — поинтересовалась Элла, когда основной наплыв гостей схлынул.
— Мы с ним давние приятели, — Руя сочла этот ответ исчерпывающим.
Элла задумчиво изогнула бровь, на её губах промелькнула едва заметная язвительная усмешка.
— А что с Джином? — понизив голос, спросила она. Но, поймав взгляд собеседницы, тут же вернула себе любезный вид. — Ты не подумай ничего дурного, дорогая. Я не из тех, кто собирает сплетни. Мне просто искренне любопытно, потому что ты мне симпатична. Я бы не хотела, чтобы ты огорчалась из-за подобных мужчин.
— Не понимаю, к чему ты ведёшь, — предчувствуя очередную неприятную истину, Руя попыталась мысленно отгородиться от навязчивых вопросов.
Но Элла, похоже, вошла во вкус.
— Такие мужчины, как Джин, волнуют кровь, но быстро остывают.
Руя бросила на неё быстрый взгляд. В глазах Эллы плясал недобрый огонек.
— Я просто даю дружеский совет, — невинно улыбнулась та.
Стало ясно: Элла намеренно её подначивала. Вероятно, она рассчитывала вытянуть прямое признание: слухи слухами, но информация из первых уст всегда надежнее. Однако её расчетам не суждено было оправдаться.
Рую же душило унизительное осознание правоты собеседницы и необходимость держать себя в руках.
— Похоже, ты говоришь со знанием дела, — с той же улыбкой парировала она. — Спасибо за откровенность. Но это не моя история.
Спустя несколько минут в зале появились новые посетители. Сначала вошла пожилая чета, за ними проследовала компания молодых людей, по всей видимости, чьи-то сыновья, а замыкал шествие мужчина, бережно поддерживавший под локоть даму значительно старше себя.
— Ну-ну, — мгновенно оживилась Элла и выпрямилась, расправляя плечи. — А вот и семейство Аксис.
Руя не сводила с них внимательного взгляда, слегка сдвинув брови. Если сам глава семьи был ей абсолютно неизвестен, то его спутницу она, кажется, встречала раньше на домашних приемах, которые мать устраивала во времена своей светской жизни в Турции.
Мужчина тоже моментально выделил её из толпы. Он был высок и держался с аристократической выправкой. Его лицо нельзя было назвать классически красивым: оно отличалось резкими, угловатыми чертами и суровым взглядом. Замерев на пороге для оценки ситуации, он впился глазами в Рую и целенаправленно двинулся к ним.
— Господин Чагатай, госпожа Нургюль! — с деланным, но теплым радушием воскликнула Элла. — Как же приятно видеть вас сегодня вечером!
Нургюль ответила столь же искусственной улыбкой, однако Руе это почти не бросилось в глаза. Её мысли были заняты другим: почему этот человек смотрит на неё так пристально? Казалось, его взгляд не просто скользит по ней, а пытается найти нечто определенное.
— Благодарю, Элла, вы очень добры, — произнесла Нургюль. — Не познакомите ли вы нас со своей ассистенткой?
Элла тут же пустилась в пространные восхваления, привычно раздувая значимость каждого собеседника, особенно самой госпожи Нургюль. Пока хозяйка увлеченно рассказывала о том, какое огромное влияние оказала на неё эта женщина, Чагатай неотрывно наблюдал за реакцией Руи. На его губах промелькнула едва заметная усмешка. Это не была открытая приветственная улыбка; она была сложной и многогранной, скрывавшей одновременно и восторг, и тонкую издевку, и главное — смутную угрозу. Эта лощеная, полная скрытого смысла гримаса заставила Рую ощутить себя одновременно объектом восхищения и беззащитной мишенью.
— Я вас знаю… — наконец встрял Чагатай между своей матерью и «умасливанием» Эллы.
Начальница Руи удивлённо вскинула брови:
— В самом деле? Но вы разве встречались?
У Руи перехватило дыхание, а в животе тугим узлом скрутился страх. Чагатай же продолжал загадочно улыбаться.
— Международный кинофестиваль в Эль-Рияде, — выдержав долгую, театральную паузу, произнёс он. — Ваш супруг представлял там свою картину о Саванне.
Эти слова прозвучали как окончательный вердикт. Сомнений не осталось: этот человек проявил к ней интерес не случайно.
— Да, точно… — прошептала Руя, силясь сохранить ровное дыхание. Её лицо побелело, и она инстинктивно сделала шаг назад, чувствуя, как сознание заволакивает туман.
Её вывел из оцепенения резкий возглас Эллы:
— Руя, ты замужем?!
— Была, — опередил её Чагатай и снова впился пронзительным взглядом. — К несчастью, её муж скоропостижно ушёл из жизни.
Элла уставилась на неё с таким неподдельным и глубоким интересом, будто видела впервые. Руя же, собрав волю в кулак, натянула на лицо маску-улыбку, идеально подходящую к моменту. Госпожа Нургюль при этом лишь одобрительно усмехнулась.
— Это долгая история. Как-нибудь в другой раз, — бесстрастно пояснила Руя.
Их разговор прервали подошедшие новые гости. Воспользовавшись моментом, Чагатай предложил администратору клуба лично проводить его и мать до их ложи. Однако перед тем как уйти, он стремительно обернулся. Наклонившись к самому уху Руи так, чтобы его слова предназначались только ей, он произнёс тихим голосом, в котором смешались многозначительный намёк и скрытая угроза:
— Мы все с нетерпением ждём этого рассказа…
Оставшись одна посреди фойе, Руя вновь ощутила знакомое чувство падения, когда земля уходит из-под ног. Перед глазами всё поплыло, а в голове билась лишь одна мысль: «Он всё знает».
Эта мысль пульсировала в висках, вытесняя остальные. Он определённо что-то знает. Но что именно? И откуда? Внезапно её охватил леденящий ужас: а что, если он действует заодно с Саидом?
***
В центральном зале Джин исполнял роль радушного хозяина. Он по-прежнему возглавлял знаменитый стамбульский клуб, чья слава гремела далеко за пределами не только города, но и всей страны. Одетый в идеально скроенный костюм-тройку, он перемещался с ленивой грацией человека, привыкшего к тому, что мир вращается вокруг него. Легкими кивками, парой дежурных фраз и обворожительной улыбкой он заставлял каждого собеседника ощутить свою значимость, после чего тут же устремлял взор дальше, попутно выхватывая из общего гомона обрывки разговоров. В основном это были сплетни.
— Добрый вечер, господин Тельман, — привычно произнес Джин, снова пожимая руку гостю.
Перед ним стоял азербайджанский бизнесмен, владелец судоходной компании в Турции, который неустанно хвастался своим местом в рейтинге Forbes, хотя его реальное финансовое положение было куда скромнее, чем отражала самодовольная ухмылка.
— Джин! — широко осклабился тот, но тут же посерьезнел, наклонился ближе и доверительно прошептал: — До меня дошла информация о Силин. Если потребуется помощь — обращайся. Я всегда готов подставить плечо, — он покровительственно похлопал Джина по плечу, словно старший наставник.
Джин лишь прикрыл глаза в знак признательности, скрывая за вежливой маской целый калейдоскоп эмоций — от глухого отчаяния до кипящей ярости.
— Благодарю вас, господин Тельман, — бесстрастно ответил он. — Мы уже урегулировали этот вопрос.
Произнеся пожелание приятно провести время, Джин направился к лестнице, ведущей наверх.
Тем временем на сцене молодой пианист настраивал публику перед основным выступлением. Его пальцы стремительно порхали над клавишами, создавая тонкую, тревожную мелодию — смелый фьюжн классики и джаза, дерзкий и робкий одновременно. В этой музыке сквозила юность, отчаянное стремление заявить о себе и затаенная боязнь провалиться.
В одной из уединенных лож, откуда открывался великолепный обзор на сцену и зрительный зал, разместились Чагатай с матерью. Элегантная и властная госпожа Нургюль в наряде, чья стоимость тянула на цену скромного загородного дома, сжимала в руке бокал шампанского, но лишь делала вид, что пьет. Её пронзительный, сканирующий взгляд проникал глубже сценического действа, словно она замечала скрытые от других интриги за кулисами. Сам же Чагатай выглядел умиротворенным, однако его глаза выдавали внутреннее напряжение — он напоминал хищника, который лишь имитирует сон.
Джин опустился в кресло рядом с ним, двигаясь с той неповторимой легкостью, которая позволяла ему превращать бесцеремонное вторжение в знак особого расположения. Он коротко кивнул присутствующим и сразу перешел к делу:
— Рад вашему визиту. Теперь мы сможем поговорить начистоту. Как думаете, госпожа Нургюль?
Намеренно обращаясь исключительно к матери, а не к сыну, Джин прекрасно понимал, что это вызовет недовольство обоих собеседников, но формальная вежливость уже потеряла всякий смысл.
— Неплохо, — сухо прокомментировал Чагатай, равнодушно уставившись на сцену. — Однако играет так, будто отчаянно пытается кому-то что-то доказать. Истинный мастер должен выступать так, чтобы ни у кого даже мысли о сомнениях не возникло.
Его мать предпочла оставить реплику без ответа.
Джин бросил на него косой взгляд и позволил себе усмешку. Их диалоги всегда были завуалированы под изысканную светскую любезность, под которой бурлил чистый яд. И эта бесконечная игра настолько опротивела Джину, что ему осточертело изображать дружелюбие по отношению к людям, которых он презирал всем сердцем.
— Федерико еще юн, — возразил он. — Но мне импонирует. В Сицилии он слонялся по барам как потерянный. Полагаю, здесь найдет свое призвание. К тому же, — он слегка наклонился вперед и взяв со столика любимые сигареты Чагатая - закурил. — Парень дерзкий и харизматичный. Я верю в его успех.
С усмешкой, в которой сквозило ледяное презрение, Джин выпустил пар, глядя на женщину.
Нургюль ещё некоторое время не отводила от него прямого, без тени смущения, взгляда. Затем её внимание переключилось на сцену. Она дала сыну слово, что сегодня будет хранить молчание.
Чагатай осушил большой стакан виски, который принесла ему симпатичная официантка. Девушка обратилась к Джину с вопросом, не желает ли он чего-нибудь заказать.
— Нет, Хаяль, благодарю, — он вежливо отказался, качнув головой и подмигнув ей. — Сегодня я принимаю у себя крайне важных персон, — произнёс Джин, и было очевидно, что эти слова предназначались не для ушей официантки. — Никакой выпивки.
Хаяль, та самая девушка, которую он вытащил когда-то из цыганского борделя, мгновенно исчезла. Работала она на совесть, хотя Джин согласился на это изначально с неохотой.
Чагатай же зацепился за него долгим, изучающим взглядом.
— Кого ты дожидаешься, Джин? — не сдержавшись, Нургюль снова обожгла его своей ненавистью.
Джин неторопливо выпустил дым, не отрывая взгляда от мерцающих на сцене огней. Казалось, он намеренно затягивал молчание, позволяя сгуститься атмосфере в ложе до такой степени, что она стала почти физически ощутимой — плотной и тяжелой, как бархатный занавес.
— Я жду того, кто положит конец этому балагану, — наконец изрек он. Голос его прозвучал на удивление ровно, утратив привычную едкость. — Или, если быть точнее, того, кто начнет партию заново.
Чагатай рывком подался вперед, чудом не смахнув бокал со стола. Его напускное хладнокровие рухнуло в одно мгновение, подобно карточному домику от порыва ветра.
— Ты что, насмехаешься? — прошипел он. — Мы собрались для серьезного разговора. Для очень серьезного дела. А ты тут устроил представление? Не зарывайся, Джин! Тебе со мной не тягаться.
Госпожа Нургюль, до этого застывшая подобно каменному изваянию, едва уловимым жестом шевельнула пальцами, словно пытаясь удержать сына от необдуманного шага. Ее холодный, оценивающий взгляд вновь впился в Джина.
— Чагатай, — мягко, но с непреклонной твердостью сказала она, даже не повернув головы к сыну. — Остановись.
Джин слегка наклонил голову, отдавая должное ее проницательности. В его глазах на долю секунды промелькнуло что-то еще — отблеск изнеможения, который он так тщательно скрывал за циничной маской.
— В чем-то ты прав, — согласился он. — Но и заблуждаешься тоже. Видишь ли, мы с тобой теперь, как ни крути, — в одной лодке. А ты все норовишь ее раскачать, друг мой. Не делай этого.
Джин потушил сигарету и неторопливо встал с дивана, будто проверяя устойчивость пола. Он перевел взгляд на хрустальный бокал в руке госпожи Нургюль, любуясь переливами шампанского в лучах света. Затем его холодный, темный взор остановился на лице Чагатая.
— Я заметил, что помощница Эллы, Руя, произвела на вас впечатление, — обронил он небрежно, хотя каждое слово было отточено до остроты бритвы.
Чагатай вздрогнул, словно его внезапно осенило. Костяшки пальцев, сжимавших стакан с виски, побелели от напряжения.
— Руя? — переспросил он, и в его тоне смешались растерянность и хищный интерес. — Не уверен, что она заслуживает нашего внимания.
Джин изобразил удовлетворение от услышанного и кивнул, краем глаза заметив, как Нургюль слегка наклонила голову, подобно птице, заметившей жертву.
— У этой особы... — он сделал многозначительную паузу, словно подбирая слова, — есть определенные сложности.
Чагатай подобрался, его глаза превратились в узкие щелки.
— Сложности? И какого рода?
На губах Джина появилась улыбка. В ней не было ни капли тепла, лишь ледяной прагматизм.
— Но не стоит беспокоиться, найдутся те, кто способен их уладить, — произнес он. В его голосе не звучало угрозы — лишь сухая констатация.
В комнате повисло тяжелое молчание. Чагатай все понял. Джин не просто поделился сведениями о Руе. Он очертил границы дозволенного. Он едва не сорвался на ответную реплику, но вовремя прикусил язык. Он не мог произнести это вслух: «Ты подсунул мне эту информацию для шантажа, а теперь угрожаешь мне последствиями».
Нургюль, до сих пор хранившая молчание, внезапно поднялась и приблизилась к Джину.
— Знаешь, я в глубине души это предчувствовала. И даже была готова включиться в игру, — ее тихий голос звенел металлом. — Но заруби себе на носу: это опасная затея. Крайне опасная. Если не выйдет по-твоему, все пойдет по-моему.
Джин медленно обернулся к ней. В его глазах не было и тени страха — лишь глубокая усталость и нечто похожее на жалость.
— Что ж, тогда ваш ход, — ответил он.
***
Слова Чагатая Аксиса всё ещё отдавались болезненным звоном в сознании, когда Руя вошла в гудящий толпой зал. Его едкие полунамёки вонзались в душу острыми осколками, обнажая то, что она так тщательно прятала глубоко внутри. Теперь её единственным желанием было отыскать Метина. Он не просто должен был — он обязан был узнать о назревающей прямо перед ним беде. О проблеме, которая по своим масштабам ничуть не уступала уже имеющимся. Теперь Руя понимала кому противостоит Метин и осознавала, к каким последствиям это может привести.
Она почти бежала по коридору второго этажа, отчаянно цепляясь взглядом за привычные ориентиры: тусклый свет настенных светильников, знакомые узоры на обоях, предательский скрип паркета у поворота. Эти детали казались ей единственной опорой, удерживающей от того, чтобы закричать во весь голос. В голове царил хаос: «Где его искать? Почему именно сейчас тайное стало явным? Что известно этому Чагатаю?» И самый страшный вопрос: «Как теперь быть?» Если Саид с такой лёгкостью вычислил дом на острове, значит, он снова действовал своими излюбленными методами — подло и безжалостно.
У самого порога кабинета Метина дорогу ей преградила Элла.
— Куда ты так спешишь? — голос начальницы прозвучал без враждебности, но и без тепла; в нём слышалась лишь тревога.
— Мне нужен Джин. Он там?
Элла немного наклонила голову, словно оценивая ситуацию, после чего молча кивнула на закрытую дверь:
— Тише. Там важные гости. Не мешай им. Лучше иди проверь готовность шоу. И сама приведи себя в порядок. Сегодня всё должно пройти безупречно.
Руя едва сдерживала желание возразить так громко, чтобы услышали все вокруг. Однако она лишь сухо кивнула. Она понимала сложность момента, хотя сохранять спокойствие стоило ей огромных усилий. Поэтому просто отступила за угол и затаилась в тени, ожидая, пока шаги Эллы стихнут вдали.
Вернувшись, Руя бесшумно прижалась к двери, стараясь не дышать, чтобы уловить обрывки беседы из кабинета. Она без труда различила голоса Метина и Искандера. К ним примыкал ещё один мужской тембр — до боли знакомый, но такой далёкий. Похоже, это был голос господина Омера. Кроме того, доносились фразы на арабском языке, которые кто-то синхронно переводил. От этой какофонии звуков у неё тревожно сжалось сердце: а что, если Саид уже совсем рядом?
