Полная версия:
Илья Сергеевич Петровых Чистые сердцем
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Архимандрит Феофан прибыл спустя некоторое время. Обменявшись с ним любезными приветствиями, отец Сергий пригласил всех сесть на скамейку в тени старого дуба.
– Прошу, располагайтесь.
Однако Григорий вежливо, но твёрдо отказался.
– Позвольте мне остаться стоять, владыка, – сказал он с почтительным наклоном головы. – В знак глубочайшего уважения я хочу услышать ваше душевное излияние лицом к лицу.
Внешне это выглядело как жест смирения и почтения. Но истинная причина была иной. Распутин интуитивно понимал, что, занимая позицию стоя перед сидящими собеседниками, он психологически усиливает своё присутствие. Так он не только сохранял ту особую связь, что установилась между ним и епископом, но и сразу заявлял о себе как о значимой фигуре в предстоящем разговоре, оказывая воздействие на обоих духовных лиц. Он встал на идеально выверенном расстоянии – достаточно близко, чтобы они могли видеть его ясно, не приподнимаясь, и в то же время так, чтобы его статная фигура на фоне неба и деревьев производила максимальное впечатление.
Григорий внимательно наблюдал за архимандритом. Тот был спокоен, но в его проницательных глазах читался живой, острый ум. Распутин чувствовал – этот человек не обделён даром глубокого понимания, той высшей силой предчувствия, что позволяет видеть суть вещей. Игра предстояла тонкая.
– Я благодарен, что вы здесь, со мной, – начал отец Сергий, его голос дрогнул. – Боль моя внутри не из-за личных причин, а из-за веры нашей и всей Империи. Я вижу, чувствую беду, что назревает... Нет, беда уже здесь. Беда касается всего.
Он сгорбился, сжимая в руках чётки.
– Элита погрязла в грязи, в похоти, в бесконечных балах и распутстве, пока народ голодает. Они забыли о долге, о чести, думают лишь о собственном обогащении и удовольствиях. А низы... простой народ... всё реже обращаются к Господу, всё меньше любви в их сердцах – друг к другу, к ближнему своему. Злоба, зависть, отчаяние... Даже среди наших братьев во Христе, – голос епископа сорвался в шёпот, – хватает тех, кто более заботится о своём положении и богатстве, чем о спасении душ паствы. Прости нас, Господи...
Он помолчал, собираясь с силами, и затем произнёс самое тяжёлое:
– А наш Государь Император Николай Александрович... Он носит корону в самые тяжкие времена. После Кровавого воскресенья, позора в войне с Японией... Власть его шатается. Он благочестив, но колеблется, ищет опоры, а окружение раздираемо распрями. И над самой царской семьёй висит тень... болезнь наследника, цесаревича Алексея... Эта тайная скорбь подтачивает их силы. Я молюсь за них, но в сердце моём растёт страх. Империя наша стоит на краю пропасти, и я не знаю, хватит ли у нас веры, чтобы удержать её от падения.
– Братья мои, – тихо произнёс архимандрит Феофан, и хотя обращаться так к епископу в его присутствии было не совсем уместно, здесь, под сенью старого дуба, в эту минуту откровения, они не могли быть для друг друга никем иным. – Я тоже это вижу. Будучи духовником императрицы, я наблюдаю, как всё меняется. Даже в её взгляде, прежде столь ясном и твёрдом, теперь всё чаще читаю тревогу и усталость.
Он продолжил, раскрывая тягостные детали:
– При дворе царит смятение. Министры спорят меж собой, не находя согласия. Финансы расстроены войной, а в народе зреет гнев. Сами видите – забастовки, волнения... Императрица же всё более удаляется в себя и в молитву, ища утешения, ибо здоровье наследника, цесаревича Алексея, – это постоянный источник её глубочайших страданий. Врачи бессильны, и эта неизбывная скорбь отравляет всё вокруг. Государь же, человек глубокой личной веры, кажется, теряет нити управления в этой буре.
Григорий стоял недвижимо, впитывая каждое слово. Он был подобен ястребу, замершему в высоте и выжидающему идеальный миг для стремительного броска. Он понимал: сейчас, в этой атмосфере отчаяния и растерянности, он должен проявить себя, произвести впечатление, которое навсегда привяжет к нему этих могущественных мужей. Его час пробил.
– Вижу, вы в печали и в горести, – начал Распутин, и его низкий, бархатный голос прозвучал с такой неожиданной властью и спокойствием, что мгновенно перехватил инициативу в разговоре. Теперь казалось, будто это двое высоких духовных лиц пришли к нему, простому мужику, за советом и утешением. – Хоть нам, православным, и нельзя сему поддаваться, ибо сказано: «Скорбим, но не отчаиваемся».
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сердца слушателей.
– Я вам скажу, как в народе нашем мудро говорят: «Беда не приходит одна». Такова жизнь, таковы испытания, что посылает нам Господь для укрепления духа. – Он возвёл очи к небу и нараспев процитировал: – «В мире скорбны будете, но мужайтесь: Я победил мир». От Иоанна, глава шестнадцатая.
– Сложности и трудности ковали дух нашего простого люда веками, – продолжил Распутин, и в его глазах вспыхнул огонь глубокого понимания. – Мужик голодал – и научился добывать хлеб из самой скудной земли. Баба теряла детей – и находила силы рожать новых. Вся наша крестьянская жизнь – это школа выживания, где каждый день – экзамен на стойкость. А элита? Дворяне в большинстве своём отдыхали на бархатных подушках. Даже управлением имений у многих заправляет не барин, а тот же мужик-управитель. Вот вам и ответ.
Он замолчал, и по его лицу пробежала тень озарения. В голове у Распутина, будто вспышка, сложилась ясная и пугающая картина.
«Так вот почему правда-то у революционеров такая цепкая! – пронеслось в его сознании. – Дело даже не в том, что их больше. Они стали сильнее своих хозяев! Сильнее духом, закалённее. Элита сама, своей праздностью и отрывом от земли, воспитала себе тех врагов, против которых теперь нет победы. Как можно победить того, кто голодал и выжил? Кого мороз щадит, а болезни не берут? Они теперь как земля, что их кормила, – терпеливая и неумолимая. И семя бунта в ней прорастёт, сколько ни топчи».
Эта мысль была настолько ясной и мощной, что на мгновение он забыл о своих расчётах. Он увидел не просто политическую угрозу, а неумолимый закон бытия, который сама власть проигнорировала.
– Григорий Ефимович говорит суровую, но правдивую речь, владыка, – тихо произнёс архимандрит Феофан. – И доводы его... крепки.
– Как же нам быть, брат Григорий? – обратился к нему владыка Сергий.
В его голосе, как и во взгляде архимандрита Феофана, читалась не просто просьба, а глубокая, почти сыновняя надежда. Они смотрели на Распутина так, как смотрят на того, кто в смятении держит единственный ключ от спасения, – с доверием, смешанным с мольбой.
И хотя ум Григория всё ещё был поглощён только что пережитым озарением, сердце его отозвалось на это молчаливое призвание тёплой, могучей волной. Внутри него вспыхнула радость – острая, пьянящая, сладкая. Вот оно, – пронеслось в его душе. Вот момент, когда сильные мира сего, эти князья Церкви, обращаются ко мне, к Гришке Распутину, как к духовному отцу, ища руководства. Это было признанием его силы, его дара, его избранности. И в этом признании таилась власть, к которой он всегда, пусть и бессознательно, стремился.
– Выход я, может, и найду, братья, – смиренно опустив глаза, проговорил Распутин. – Но как мне, простому священнику из сибирской глубинки, обладать полным знанием? Я могу лишь сердцем чувствовать да народной мудростью делиться. А вот вся полнота сведений о тонкостях государственных дел, о всех этих хитросплетениях – она у вас, у просвещённых мужей, у столпов нашей Церкви. Без вашего светлого разума и широкого кругозора мои слова – что семя, упавшее на камень.
Эта показная скромность была тонким расчётом. Григорий создавал неприступный тыл: если в будущем его советы приведут к неудаче, его нельзя будет обвинить в самоуверенности или обмане. Ведь он всего лишь «простодушный странник», делившийся своими мыслями, а решающее слово и ответственность оставались за теми, кто «обладает полным знанием». Так, прикидываясь простушкой, он ловко снимал с себя возможные будущие обвинения в дьявольском искушении или властолюбии, оставляя за собой лишь ауру смиренного провидца.
Внутри Григория всё переворачивалось и кипело, будто в котле. Ещё так недавно он был никем – простым странником из сибирской глухомани. А теперь... Теперь князья Церкви, эти могучие дубы на ниве Господней, смотрят на него с надеждой, ища у него, у Гришки, совета и поддержки. И в то же время из тени, из подполья, ему навстречу тянется другая сила – грубая, яростная, готовая смести всё на своём пути. И та, и другая сторона хотят его. Нуждаются в нём. Таким востребованным он не был никогда.
И в этот миг, под сенью старого дуба, в тихом дворе Академии, в нём что-то переломилось. Осторожность, сомнения, страх – всё это оказалось хламом, ненужным балластом.
«Хватит, – сказал он себе с внезапной, стальной ясностью. – Хватит прятаться. Хватит метаться между верой и местью, между смирением и гордыней. Пришло время не ждать, а действовать. Пришло время не просить, а брать. Если уж судьба подносит мне такую чашу, значит, так тому и быть. Я стану тем, кем должен стать. Не орудием в чужих руках, но силой, что сама будет вершить судьбы».
И с этой новой, обжигающей решимостью он поднял голову и встретился взглядом с епископом и архимандритом. В его глазах уже не было ни смирения, ни расчёта – лишь спокойная, бездонная уверенность в своей правоте и своей силе.
– Сейчас я проведу священный обряд, братья мои, – голос Григория прозвучал глухо, но с непоколебимой уверенностью. – Такого вы не видели никогда. Но не страшитесь, ибо мною управляет рука Господа нашего. Как я говорил, я могу предотвратить лишь то, что видел и что знаю. Но этого хватит, чтобы отвести эти беды, хоть и на время.
Он верил, что у него получится. Та сила, что горела в нём с каждым днём всё ярче, сейчас требовала выхода.
Григорий начал произносить молитву. Но это была не каноническая молитва – это был сокровенный, личный вопль его души, прерываемый низким, животным мычанием. Всё его тело напряглось, как тетива; мускулы вздулись, а на лбу и висках проступила паутина налившихся кровью вен. К концу молитвы тонкая струйка крови потекла из его носа. Казалось, сама плоть не выдерживала того напряжения, что рвалось наружу.
Вокруг них воздух зашевелился, наполнился странной, звенящей тишиной, будто всё мироздание на мгновение затаило дыхание. Это был не ветер – это было ощущение незримого, грозного Присутствия. Епископ Сергий и архимандрит Феофан, ставшие в этот миг истинными братьями Григорию, почувствовали, как их души затопляет волна неземного, всеобъемлющего спокойствия и чистой, ничем не омрачённой радости. Это было подобно тому, как если бы после долгой, изнурительной бури наступила внезапная, благословенная тишина, дарящая уверенность и надежду.
Григорий закончил и, пошатнувшись, чуть не рухнул на землю, но архимандрит Феофан успел подхватить его. Распутин был страшен: лицо его было бледно и покрыто потом, губы тряслись, всё тело била мелкая дрожь, будто он только что вынес нечеловеческие муки.
Епископ, встревоженный, уже хотел звать монахов, чтобы те отнесли Григория в постель, но Распутин слабым, но твёрдым жестом остановил его.
– Нет... Эти муки я должен выстоять... ради Веры нашей... ради Отчизны... – он с трудом перевёл дыхание. – Позвольте... в таком состоянии... благословить вас, братья... Ведь сами... вы были свидетелями... прикосновения через меня... Святого Духа...
С благоговейным ужасом и безмерной благодарностью епископ и архимандрит склонили головы, принимая благословение от этого измождённого, но теперь в их глазах святого человека.
А Григорий, опираясь на архимандрита, думал лишь одно: «Всё получилось». Никакие муки не могли сравниться с этим упоением. Он прошёл бы через них снова и снова, лишь бы вновь испытать эту пьянящую сладость – сладость обретённой власти и сознания собственной избранности, что жгла его душу куда сильнее, чем любое пламя.
Глава 10. Санкт-Петербург. 1905 год.
Прошло три дня. Григорий неспешно прогуливался по улицам Петербурга, стараясь упорядочить в голове нахлынувшие мысли. Он много размышлял о демонстрации своей силы в Духовной академии, о её истоках, которые оставались для него загадкой, и о главном вопросе: на чью сторону встать – властей или революционеров? Было неясно, кто одержит победу, а ему хотелось быть с победителями.
Свежий воздух помогал яснее думать, хотя Григорий редко выходил без дела. После случившегося в академии к его двери шёл нескончаемый поток людей – бедняки и аристократы, купцы и мещане. Одни просили благословения, другие – совета в житейских делах, третьи – исцеления от недугов, четвёртые – заступничества перед властями. Всё это отнимало силы.
Продолжая прогулку, он внезапно осознал: незачем выбирать сторону сейчас. Можно работать на обе, а решение принять позже, когда исход станет очевиден. Благодаря растущему авторитету, он мог диктовать революционерам свои условия. Если же власти заподозрят его в связях с крамолой, он всегда сможет заявить, что внедрился в их ряды для спасения Отчизны – ведь он дал слово помочь архимандриту и епископу, а они, без сомнений, поручатся за него.
Решение стало ясным, словно этот редкий солнечный осенний день в Петербурге. Теперь нужно было вернуться на квартиру и прочесть письмо.
Он почти бежал до своей квартиры на Гороховой – когда цель наконец проступает в сознании с кристальной ясностью, ноги сами несут тебя вперёд, не чувствуя усталости.
У подъезда, как он и ожидал, уже толпились его прихожане и просители. Жгучее желание поскорее прочесть письмо боролось в нём с холодным расчётом. Прогнать их сейчас – значит позволить поползти слухам о высокомерии и недоступности «старца». А этот тщательно создаваемый образ доступного народного заступника был ему сейчас нужен как никогда.
Григорий, слегка отдышавшись, поднял руку, призывая к тишине.
– Через пять минут, – объявил он собравшимся, – первый может заходить.
Толпа заволновалась, послышались споры о том, кто пришёл раньше, чьи беды не терпят отлагательств. Не обращая на это внимания, Распутин открыл дверь и вошёл в квартиру.
Внутри он быстро привёл себя в порядок. Занял своё обычное место для приёма – массивный стул в центре комнаты, стоящий напротив двери. Зажёг несколько восковых свечей, чей трепещущий свет отбрасывал на стены причудливые тени и создавал атмосферу таинственности. Поправил на столе лежащее перед ним Евангелие, придавая композиции вид священнодействия. Теперь он был готов. К приёму, к игре, к поддержанию легенды. А письмо... Письмо могло подождать. Оно было его тайным козырём, и разыгрывать его следовало с умом.
Первым вошел, как и следовало ожидать, богатый посетитель – дородный мужчина в щегольском сюртуке, с золотой цепью на жилете и холёными руками, никогда не знавшими труда. Он начал рассказ о желании совершить благое дело – восстановить храм недалеко от Петербурга, встретив, по его словам, необъяснимые препятствия.
Григорий слушал спокойно, прекрасно понимая истинную подоплёку: духовенство искало щедрого подрядчика, а этот делец – выгодный контракт под благовидным предлогом. Отказать такому влиятельному человеку было нельзя. Распутин благословил его начинание, прочитал молитву. Богач выслушал её с рассеянным видом, не перекрестившись и не сказав «Аминь».
Внутри Григория закипела ярость – не оттого, что тот был далёк от веры, а от наглой лжи, прикрытой благочестивой маской. Сдержавшись, он лишь уточнил:
– Кто же именно отказывает вам в этом богоугодном деле?
– Настоятель храма, – последовал ответ.
Григорий взял лист бумаги, написал ходатайство и подписал внизу: «Г. Распутин». Он знал – настоятель, увидев эту подпись, немедленно согласится. За одни сутки духовенство города узнало имя Распутина, а за ним угадывалась тень самого владыки.
Толстяк благодарно улыбнулся, предложив деньги. Григорий, как и полагалось, отказался, но добавил с особым ударением:
– Все мы должны помнить доброту тех, кто в час нужды помог.
Посетитель кивнул с деловым пониманием – намёк был принят – и удалился.
Дверь закрылась за последним посетителем, и наступившая тишина показалась оглушительной. Обычный день, наполненный просьбами, жалобами и притворным участием, вытянул из Григория все силы. Но теперь, когда суета осталась за порогом, им овладела одна мысль.
Он стремительно подошёл к столу, заваленному бумагами, и начал лихорадочно их перебирать. И вот – под кипой исписанных листов и церковных брошюр он увидел его. Конверт, тот самый.
Григорий взял его в руки и замер. Пальцы сомкнулись на пожелтевшей бумаге, и он на мгновение закрыл глаза, стараясь продлить это сладкое, щемящее предвкушение. Весь день он откладывал этот миг, и теперь он принадлежал только ему.
Он аккуратно разорвал конверт и развернул сложенный лист бумаги. Текст был написан чётким, безличным почерком:
«Уважаемый товарищ Распутин,
Ваши влияние и способности могли бы очень сильно помочь благому делу – восстановлению справедливости, созданию равенства в нашей Родине, наказанию угнетателей и поощрению угнетённых.
Каждую ночь наш человек будет ждать вас ровно в полночь у Казанского Собора. Если вы принимаете наше приглашение, то в указанное время вы должны будете прийти к нему, упасть на колени и молиться так, будто у вас горе. Наш человек подойдёт к вам, и со стороны будет казаться, что он хочет вам помочь. Он отведёт вас на самую важную в вашей жизни встречу.»
Григорий медленно опустил руку с письмом. Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Театральность, конспирация – всё это было ему знакомо. Но за этими словами стояла реальная сила, и он это чувствовал.
Распутин бросил взгляд на часы и понял, что должен выдвигаться немедленно. Он наспех накинул верхнюю одежду и вышел в ночной Петербург.
Он ещё не видел город в это время суток. Воздух был напоен иной, скрытой жизнью. Вот она – изнанка столицы, мир секретов и тайн, что прячется за фасадом дневного благоприличия. Они были повсюду: в одиноком огоньке в окне, в скрипе двери в тёмном проходе, в промелькнувшей тени. И теперь он, Григорий Распутин, стал частью этого скрытого мира, его звеном, его игроком.
Подойдя к Собору, Григорию показалось, что полночь уже наступила – вокруг царила гнетущая тишина, и лишь в самом здании мерцали одинокие огоньки, словно выжидающие чьего-то прихода. Медлить он не стал. Вокруг не было ни души.
Он мастерски вошёл в роль: опустился на колени на холодные камни мостовой, воздел руки к небу и начал шептать отчаянные молитвы, полные подлинной скорби – ведь в его сердце её было с избытком.
Всё произошло точно по сценарию. К нему приблизился мужчина, от которого пахло углём и сажей – вероятно, кочегар. Тот коротко бросил:
– Никаких разговоров. Идём, будто от горя ног не чуешь, а я поддерживаю.
И они поплелись, эта странная пара: «убитый горем» странник и его «спутник». Улицы были погружены в непроглядную тьму, будто фонари погасли специально. Здание, в которое они вошли, в темноте разглядеть было невозможно. Внутри поднялись на второй этаж, вошли в квартиру. Проводник указал на стул:
– Тишина. Ждите. Скоро к вам подойдут.
Григорий не знал, сколько прождал в тишине, но время тянулось мучительно долго. В душе зашевелились червячки сомнения – неизменные спутники ситуаций, когда не знаешь, правильный ли выбор сделал.
Вдруг послышались шаги. Судя по звуку, людей было не менее четырёх. Но в дверь вошёл лишь один. Мужчина подошёл к столу и зажёг небольшую свечу. Вспыхнувший огонёк осветил лицо, казавшееся обычным – лицо рабочего, но с умными, проницательными глазами человека образованного. Григорий сразу отметил натруженные руки и скромную, но опрятную одежду: простая косоворотка, поношенная жилетка и штаны из грубой ткани.
Незнакомец заговорил полным голосом, но на удивление тихо – явно привыкший к конспирации. Слова долетали только до Распутина, за стеной не было слышно ни звука.
– Здрав будь, Григорий! Меня зовут Иван, и да, это моё настоящее имя. То письмо писал я. Да, я рабочий, умеющий красиво излагать мысли. Да, я образован. И нет, я не тот «покровитель», о котором тебе говорил Степан. Он должен был встретиться с тобой сам, но ты долго решался, а его сейчас нет в городе. Я – его правая рука, заместитель – называй как хочешь.
Распутин был поражён: Иван буквально прочитал его мысли, заранее ответив на все вертевшиеся в голове вопросы.
– Поэтому, – продолжил Иван, – если я ответил на твои вопросы, теперь будет честно, если ты ответишь на мои.
Не дав ему задать вопрос, Распутин перебил:
– И тебе здравия, Иван. Отвечу на твой первый вопрос, хотя ты его ещё не задал: решился я потому, что хочу быть с победителями в том, что грядет. Да и к народу я всё же ближе. На второй вопрос: умею я тонкую игру вести, не сомневайся. И не смотри на мой облик – не буен мой нрав, и когда надо, умею себя в руках держать.
Иван вполголоса рассмеялся:
– Ох, Гриша, будь все такими, как ты, – я бы столько времени не тратил!
– Если уж познакомились, то слушай меня... – начал Иван, но не успел договорить.
– Нет, – голос Распутина прозвучал с неожиданной стальной твёрдостью, а во взгляде вспыхнула уверенность, не терпящая возражений. – Это ты, Ваня, меня слушай.
Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание собеседника.
– Когда вы приходили меня вербовать, я был в совершенно ином положении. Теперь же всё иначе. Поэтому все условия буду ставить я. И мне потребуется полная, – он сделал ударение на слове, – полная картина происходящего. Без неё разговора не будет.
Иван дрогнул. Мгновенная, животная реакция – резкий вздох, напряжение в плечах, взгляд, на миг метнувшийся к двери. Годы жизни в подполье, постоянной опасности и необходимости мгновенной оценки угрозы накрепко вбили в него этот инстинкт. Но уже в следующее мгновение он взял себя в руки. Дрожь ушла, сменившись привычной, натренированной сдержанностью. Он даже усмехнулся уголком губ, но в глазах не было и тени веселья.
– Конечно, – произнёс он, и его голос вновь обрёл прежнюю, контролируемую тишину. – Мы были очень рады твоим успехам. А то, что ты вытворял в Духовной академии... это и впрямь прекрасно. Но я не дам тебе полную картину, Гриша. Несмотря ни на какое твоё положение. Хоть ты с самим императором вроде как знаком будь. Не могу я себе позволить такой риск. Ты ещё не заслужил доверия. Моего доверия.
– Я всё понял. Мне это не подходит. Прощай, – отрезал Григорий, поднимаясь со стула. – Я сжёг письмо, не беспокойся. И об этой встрече забуду.
Он развернулся и направился к двери.
– Гриша, хватит, – послышался за его спиной спокойный голос Ивана. – Сядь на место. Если думаешь такими манипуляциями торговаться, то ты выбрал не того собеседника. Разумеется, твоё положение в нашей организации не будет низшим. Но за любой вход нужно платить. Платить доверием. Думал, ты это понимаешь.
Григорий резко обернулся. Его глаза, до этого полные показного безразличия, вспыхнули огнём подлинного возмущения.
– Разве недостаточно доверия, что я пришёл к вам сюда? – его голос, до этого сдержанный, зазвучал громко и страстно, нарушая конспиративную тишину комнаты. – Пришёл один. А как пришёл ты, Ваня? Сколько людей там, за дверью? Может, это вы должны завоевать моё доверие? Об этом ты, конечно же, не задумался.
Он сделал шаг навстречу Ивану, и его фигура, казалось, заполнила собой всё пространство.
– Чтобы быть с вами, я иду против принципов своих, против веры своей и людей, с которыми связан! И это вы называете недостатком доверия?!
Иван медленно поднялся. В его глазах не было ни гнева, ни угрозы – лишь холодная, почти апокалиптическая уверенность.
– Гриша, – его голос прозвучал как удар стали о камень, – мы сильны как никогда. «Кровавое воскресенье»? Это была лишь разминка, проверка сил. Но теперь... Ты и сам, я думаю, замечал: наши люди везде. Куда ни плюнь – попадёшь в нашего агента. Мы можем смести всё в один миг. Но в этом нет смысла – пепел не построит новое здание.
Он сделал шаг вперёд, и его шёпот приобрёл зловещую мощь:
– Нужна революция. Чтобы весь народ поднялся с нами. И когда это случится... Кем ты будешь тогда? Никем. А твои новые «братья» из дворцов и храмов... – Иван презрительно усмехнулся. – Они не помогут. Мы сметём их вместе с миром, который они так яростно защищают.