Илья Сергеевич Петровых Чистые сердцем

Глава 7. Санкт-Петербург. 1905 год.

Неделя прошла с того вечера, когда Степан переступил порог его квартиры, а Григорий всё ещё носил в душе незаживающую рану, которую тот так метко вскрыл. Он проснулся на рассвете, и первым, что пришло в сознание, была не утренняя молитва, а знакомое, едкое чувство, разрывавшее его на части.

С одной стороны – боль. Старая, как мир, выжженная в сердце история с Марией. Она не утихала, а, напротив, разгоралась с новой силой, подпитываемая обидой и жаждой возмездия. С другой – искренняя, глубоко укоренившаяся любовь к Богу, вера, которая когда-то была для него спасением и утешением. А между ними – соблазнительный шёпот мыслей о праведной мести, о том, чтобы использовать свою силу, чтобы сокрушить тот мир, что сломал его жизнь.

«Как же этот Степан так метко меня подхватил?» – с горьким изумлением думал Распутин, вставая с топчана. «С виду – тщедушный, а оказался готов к разговору, будто всю мою душу наизусть выучил. Словно знал, куда нажать, чтобы всё внутри закричало».

Он подошёл к окну, глядя на просыпающийся Петербург. Письмо, оставленное агентом, лежало на столе, нетронутое. Григорий не сжёг его, но и не решался прочесть. Оно было как зажжённый фитиль, ведущий к бочке с порохом. И он чувствовал, что фитиль этот становится всё короче.

– Всё, хватит сидеть тут как затворник! – резко, почти грубо проговорил вслух Григорий, отрываясь от окна.

Он с силой провёл ладонью по лицу, словно стирая с него остатки сна и тяжёлых дум. Когда болит душа – нельзя позволять ей разъедать тебя изнутри. Нужно заняться делом. Он ещё помнил тот старый, испытанный секрет: начнёшь работать, устанешь так, что о всякой напасти и думать не захочется. Тело заберёт всю боль, оставив лишь благодатную пустоту и усталость.

Мысль о епископе Сергии, которую он до этого отгонял, теперь показалась ему единственно верной. Да, тот мог его принять или выгнать. Мог оказать помощь или посчитать просителем. Но сидеть в четырёх стенах в ожидании, пока внутренняя буря не сведёт его с ума, было куда страшнее.

– Пожалуй, пора навестить владыку, – пробормотал он, уже направляясь к умывальнику. – Пусть даже выставит меня вон... – в его голосе прозвучала горькая ирония, смешанная с вызовом. Он был готов к унижению, лишь бы вырваться из этого плена собственных мыслей.

Быстро умывшись и наскоро приведя себя в порядок, Григорий вышел на улицу, твёрдо решив сегодня же добиться аудиенции у епископа. Действие было единственным лекарством от той внутренней раздвоенности, что терзала его душу.

Дорога к епархиальному управлению была неблизкой, но Григорий не спешил, и его шаг, вначале резкий и решительный, постепенно замедлился. Он шёл по улицам Петербурга, иначе как прогулкой это назвать было нельзя. И по мере того как он двигался, с ним происходила удивительная перемена.

Он начал замечать людей – не как безликую толпу, а как отдельных лиц. Встречая чей-то взгляд, он улыбался – просто, по-крестьянски широко и открыто. Какой-то старушке, сгорбившейся под тяжестью узелка, он сказал: «Доброго здоровья, матушка! Дай Бог тебе сил». Уличному мальчишке, заворожённо смотревшему на витрину булочной, помахал рукой: «Христос посреди нас, паренёк!»

Люди поначалу отшатывались, оглядывались с недоумением, но, встречая искренний, незамутнённый взгляд и слыша тёплый, грудной голос, невольно смягчались. Кто-то робко крестился, кто-то кивал в ответ.

И с каждым таким маленьким взаимодействием, с каждым произнесённым благословением Григорий чувствовал, как тяжёлый камень на душе начинает понемногу таять. Внутри становилось тепло и светло. Это было странное, почти забытое чувство – не гордыни от своей «святости», а простой, человеческой радости от того, что он может нести хоть крупицу добра и утешения. Искренняя вера, которую он когда-то обрёл, на мгновение возвращалась к нему, согревая изнутри. Он шёл, улыбаясь уже не только прохожим, но и самому себе, и тому небу, что синело над крышами домов. Возможно, путь к спасению лежал не в борьбе с миром, а в таком вот простом, бескорыстном даре ближнему.

Он глубоко вдохнул, задерживаясь на мгновение у знакомых дверей Академии, собрался с мыслями и вошел. В прихожей его встретил тот же монах-привратник, что и в прошлый раз. На лице послушника читалась настороженность, но Григорий, не дав ему заговорить, первым улыбнулся своей новой, светлой улыбкой.

– Мир тебе, брат! – сказал он мягко, без хитрости. – Прошу передать владыке, что Григорий Распутин желает его видеть.

Монах, сохраняя невозмутимое выражение лица, сухо ответил:

– Владыка сегодня не принимает. У него идут плановые совещания по учебному процессу и утверждение сметы на ремонт семинарских помещений. Если у вас есть прошение, вам следует подать его в канцелярию в установленной форме. После регистрации и рассмотрения в порядке общей очереди вам будет назначена дата аудиенции.

Его слова прозвучали как заученная бюрократическая формула, предназначенная отсеять любые попытки непосредственного общения.

– Дорогой мой, – мягко, но настойчиво произнес Григорий, – мы с владыкой в прошлый раз расстались на очень хорошей ноте. У нас был душевный разговор, и он сам выразил желание продолжить беседу. Уверен, он будет рад меня видеть.

Монах оставался непреклонным. Его лицо выражало холодную формальность.

– Послушайте, – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая раздраженность, – я желаю вам добра, но пропускать вас не намерен. Правила едины для всех. Без предварительной записи я не могу вас пропустить.

– Что ж, полагаете, что епископ – не слуга Господа Нашего? – голос Григория по-прежнему звучал мягко, но в нём появились стальные нотки. – Разве не может он выделить брату своему немного времени? Незнакомцем я был в прошлый раз, а ныне пришёл с открытым сердцем. Пропусти, добрый человек, вот увидишь, какая милость потом к тебе от владыки будет.

Но монах, будто не слыша его слов, продолжал механически повторять:

– Без предварительной записи я не могу вас пропустить. Таковы правила.

Внутри Григория, под слоем светлого спокойствия, вспыхнула знакомая, едкая злоба. Он не позволил ей отразиться на лице, но в душе закипало возмущение. «Что за беспорядок в человеческих душах?» – думал он, глядя на непробиваемого монаха. – «Прячутся за свои бумаги, за эти листки, что годны разве что печь истопить да в нужнике употребить. Суета сует, а живого слова Божьего не слышат».

– Понял я тебя, монах, понял, – тихо проговорил Григорий, и в его глазах что-то изменилось. Он понимал, что не может позволить так с собой обращаться. Он представлял не только себя – он говорил от имени всех тех, кого не пускали за эти двери. Он был голосом народа, и этот голос должен быть услышан.

Распутин пошёл напролом. Разумеется, слабые руки монаха, не державшего в жизни ничего тяжелее Библии, не смогли остановить этого статного, мощного мужчину. Григорий, не применяя грубой силы, но и не останавливаясь, просто прошёл мимо, как река обтекает камень. Привратник беспомощно отпрянул, бормоча что-то о правилах и порядке, но его слова потерялись в скрипе половиц под тяжёлыми шагами Распутина.

Григорий подошёл к знакомой двери кабинета епископа и, не дожидаясь ответа на свой тихий стук, вошел внутрь.

Епископ Сергий был не один. Он сидел за столом с другим духовным лицом и при появлении незваного гостя его лицо на мгновение омрачилось лёгкой досадой. Однако, узнав Распутина, владыка мгновенно преобразился, и его черты расплылись в самой искренней, широкой улыбке.

– Григорий Ефимович! – радостно воскликнул он, жестом приглашая войти. – Заходите, располагайтесь!

Он тут же повернулся к своему собеседнику, мужчине с умным, аскетичным лицом и проницательным взглядом.

– Помните, я вам как-то рассказывал о том удивительном человеке из сибирской глубинки, который с таким горячим и искренним рвением несёт свет веры в суровых краях? – с теплотой в голосе произнёс епископ. – Так вот, позвольте представить: это он и есть. Отец Григорий, – он кивнул в сторону Распутина, а затем жестом указал на своего спутника, – а это архимандрит Феофан, инспектор нашей Духовной академии и, между прочим, духовник самой императрицы.

Отец Феофан и Распутин обменялись сдержанными, но вежливыми поклонами. Прежде чем между ними завязался полноценный разговор, епископ Сергий, всё ещё сияя, обратился к Распутину:

– Григорий, я ждал вас ещё неделю назад! Мы даже отправляли к вам человека, чтобы напомнить о нашей договорённости. Я уж начал всерьёз беспокоиться, не случилось ли с вами чего, не дай Бог.

– Видите ли, Григорий, – с лёгким укором, но тепло в голосе продолжил епископ Сергий, – после вашего ухода я сразу же отправил к вам посланника, как только направлялся на службу, и надеялся, что вы придёте уже на следующий день. Но вы, по своей скромности, не пожелав быть назойливым, так быстро удалились, а мне, грешному, опаздывать на службу никак нельзя – особенно епископу. Вот так и вышла эта досадная заминка.

– К сожалению, ко мне не приходил ваш посланник, – искренне удивился Григорий. – В тот вечер у меня никого не было, кроме...

Он резко замолчал, будто споткнувшись о собственные слова. В голове его, словно щелчки, стали сходиться мысли: внезапный визит Степана, его осведомлённость, «покровитель», о котором нельзя говорить... Конспирологи-революционеры, чтоб их... Святотатство да и только! – пронеслось в его сознании с внезапной и жгучей яростью. Они не просто пришли к нему – они перехватили послание от епископа! Они воспользовались им, как прикрытием, как дымовой завесой для своей крамолы!

– Кроме кого, дорогой Григорий Ефимович? – переспросил епископ, заметив его замешательство.

Сознание Распутина лихорадочно работало. Раскрыть сейчас правду – значит впустить в этот кабинет тень политического скандала, запутать своё чистое, пока ещё чистое, имя в опасных интригах. Нет. Не сейчас. Не здесь.

Он встретил взгляд владыки и мягко улыбнулся, сделавшись снова простодушным и немного рассеянным.

– Нет, никого, владыка, – покачал он головой с притворной досадой. – Старею, видно, память подводит. Перепутал дни, простите мою глупость. В тот вечер я был один. Совсем один.

– Мне так неудобно перед Вами, Григорий Ефимович, – с искренним смущением в голосе проговорил епископ Сергий. – Прошу простить эту неразбериху.

Он позвал того самого монаха-привратника.

– Брат Иоанн, – строго обратился он к нему, – как же вышло, что послание для отца Григория не было доставлено?

Монах, заметно смутившись, опустил взгляд и начал запинаться:

– Владыка, я... я передал его Степану. Он помогал нам во дворе – дрова колоть да и разные поручения еще, когда нужно... Я думал, он донесёт, раз уж по пути...

– И где теперь этот Степан? – перебил его епископ.

– Да не видно его давно было, – покачал головой монах. – К рюмке, скорее всего, присосался, спаси Господи его душу.

Внутри Григория всё перевернулось. Если их агенты уже здесь, в самой Духовной академии, шляются под видом рабочих – в месте, куда, казалось бы, самый отъявленный враг не позарится, – то дела обстоят куда серьёзнее, чем он предполагал. И самое ужасное – он не может никому рассказать об этом. Кому? Епископу, который живёт в своём мире богословских дискуссий и церковных церемоний? Он не поймёт, списав всё на пьянство бедняка. Властям? Так они, возможно, и сами ничего не замечают.

И тут его осенила новая, леденящая душу мысль: насколько же они сильны на самом деле? Если их люди уже здесь, то где их ещё нет? Они ведь как тараканы – плодятся в темноте, и никто их не замечает, пока они не выползут целым полчищем. Обычный люд, поглощённый ежедневной борьбой за выживание, не видит дальше своего огорода. А элита... Куда уж им опускаться до каких-то дворников и дровоколов? Они летают в своих высших сферах, на балах и приёмах, обсуждая политику, не подозревая, что революция зреет не в прокламациях, а в самых низших, невидимых слоях общества – среди тех, кто колет им дрова, моет их полы и подносит им вино. Эти люди невидимы для сильных мира сего, а значит, идеальны для шпионажа и распространения крамолы.

Они везде. И они знают всё. Пока знать танцует вальсы, они методично плетут паутину, в которую может запутаться вся империя.

«Я должен разобраться в этом, но один, не привлекая внимания», – эта мысль пронеслась в голове Распутина. Но движущей силой была не благородная цель защитить Церковь или империю. Нет. Сквозь смятение и гнев пробилось нечто иное, более примитивное и могущественное – жгучее, ненасытное любопытство.

Его ум, всегда жаждавший тайн и скрытых пружин мироздания, ухватился за эту загадку. Кто эти люди? Как далеко простираются их сети? Что движет ими? Он почувствовал азарт охотника, напавшего на след невиданного зверя. Революционеры, проникшие в самое сердце духовной власти, – это была головоломка куда интереснее, чем богословские споры или даже исцеление страждущих.

В этом любопытстве таилась опасность, и Григорий смутно это осознавал. Но искушение заглянуть за кулисы, прикоснуться к скрытым механизмам власти и заговора, было сильнее осторожности. Он решил вести свою собственную, тихую игру.

– Григорий Ефимович, Григорий Ефимович! – епископ Сергий мягко, но настойчиво позвал его, когда Распутин погрузился в свои мысли.

Григорий вздрогнул и вернулся к реальности.

– Спасибо большое, что навестили нас, – с искренней теплотой произнес владыка. – Очень рад был вас видеть. Завтра я лично назначаю вам встречу. Думаю, отец Феофан тоже присоединится – ваш вопрос серьезный и требует внимательного рассмотрения. К тому же, – епископ многозначительно улыбнулся, – мне всегда полезен свежий взгляд на некоторые вещи.

Они обменялись любезными прощаниями, и Григорий вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась, оставив его наедине с гулом академических коридоров и новыми, тревожными мыслями.

Выйдя на улицу, Григорий ощущал странную смесь удовлетворения и тревоги. Встреча с епископом открывала новые возможности, но тень революционеров, притаившаяся в стенах самой Академии, заставляла его насторожиться.

Он шёл по мостовой, и в его душе боролись два чувства: светлая надежда на помощь Церкви и тёмное, жгучее любопытство к подпольному миру, который неожиданно раскрылся перед ним. Пути Господни неисповедимы, но и тропы, ведущие во тьму, оказывались куда ближе, чем можно было предположить.

Глава 8. Сибирь. Иркутск. 1905 год.

Несмотря на то, что вчерашний вечерний инцидент основательно выбил всех из колеи, утро принесло с собой облегчение. Сон, пусть и тревожный, сделал свое дело – все чувствовали себя отдохнувшими, даже Алексей, в чьих глазах угасли следы вчерашнего смятения.

Собравшись в столовой гостиницы «Деко» за скромным, но сытным завтраком, компания поначалу была молчалива. Однако долго тягостное молчание длиться не могло, пока рядом был Гриня.

Он, словно заряженный энергией самого утра, принялся наперебой рассказывать забавные истории – то о том, как вчера торговка пирожками приняла Прохора за городского стража и пыталась дать взятку пирожком, то разыграл целую сценку про важного иркутского кота, взирающего на суету людей с подоконника. Он так артистично корчил рожи и менял голоса, что вскоре сдержанные улыбки сменились смехом. Даже Прохор, хмурившийся с самого утра, не удержался и фыркнул, а с лица Алексея наконец сошла тень вчерашней озабоченности.

Настроение у компании заметно улучшилось. Предстоящий визит на завод Тереховых уже не казался таким пугающим, а больше походил на новое приключение.

После завтрака они быстро собрались и отправились в путь. Дорога до завода Тереховых пролетела незаметно, но при этом оказалась удивительно насыщенной.

Было приятно вновь проезжать по утреннему Иркутску, уже не как растерянным приезжим, а почти как своим. Солнце золотило купола церквей, играло на островерхих крышах купеческих особняков и на быстрых водах Ангары. Город просыпался, наполняясь гулом голосов, стуком колес по брусчатке, запахом свежего хлеба и дымка из печных труб.

Они проезжали мимо шумного Гостиного двора, где уже кипела торговля, мимо строгих казенных зданий и уютных деревянных домов с ажурными наличниками. Теперь они не просто смотрели на эту красоту, а чувствовали ее пульс. Ведь вчера они сами стали частью жизни этого города – заключили сделку, чуть не подрались, нашли друзей и недругов.

Каждый поворот улицы открывал новый вид, и Алексей ловил себя на мысли, что Иркутск начинает казаться ему почти родным. Эта поездка была уже не просто необходимостью, а путешествием, полным открытий.

Завод Тереховых предстал перед ними не как одно здание, а как целый город в городе: за высоким забором из тёмного дерева тянулись длинные кирпичные корпуса с частыми окнами, из труб которых валил густой угольный дым. Воздух вибрировал от гула машин, лязга металла и приглушённых ударов молотов. Пахло углём, раскалённым железом и маслом.

У проходной их встретил сурового вида приказчик в засаленном фартуке. Но на этот раз Алексей не смутился. Он уверенно назвал своё имя и представил спутников.

– Алексей Пашнов, по рекомендации Петра Семёновича Сибирякова. Мне необходимы чугунные запасные части для молотилки, – его голос звучал твёрдо и спокойно. Боевое крещение переговорами с самим Сибиряковым сделало своё дело – теперь он чувствовал себя не мальчишкой, а полноправным хозяином, ведущим дело.

Приказчик, кивнув, распахнул ворота.

– Прошу, проезжайте к конторе, – почтительно указал он. – Вас там встретят.

Подобных сооружений ребятам видеть ещё не приходилось. Могучие корпуса, грохочущие механизмы и шипящие паровые машины вызвали у них неподдельный восторг. Проснулась мальчишеская страсть ко всему, что движется, гремит и извергает клубы пара.

Гриня, высунувшись из тарантаса, не мог оторвать глаз от судовых двигателей, которые собирали под открытым небом. Прохор смотрел на работу мощных паровых молотов, с лёгкостью кующих раскалённый металл. Даже Алексей забыл на мгновение о деловой цели визита, заворожённо наблюдая за слаженной работой гигантских станков.

Ох, уж эта всеобщая мужская любовь к механизмам, где каждое движение подчинено строгой логике, а сила заключена в отлаженной работе шестерён и валов!

У конторы, как и говорил приказчик, их уже ждал молодой человек в очках и строгом костюме – видимо, один из инженеров или управляющих. Алексей, уверенно выйдя вперёд, ещё раз чётко представился:

– Алексей Пашнов. Мы от Петра Семёновича Сибирякова.

– Да, здравствуйте, нам уже доложили о вашем визите, – молодой человек вежливо поклонился. – Я управляющий завода, Александр Викторович Терехов. Пожалуйста, проходите в мой кабинет. Ваши спутники могут подождать в приёмной.

Он приоткрыл дверь в контору, пропуская Алексея.

– Нужного вам товара на складе действительно осталось немного, но для друзей Петра Семёновича мы всегда найдём возможность помочь. И, разумеется, предоставим специальную цену.

Управляющий слегка развёл руками, извиняясь:

– Простите за некоторую суматоху, но сегодня у нас важный гость – чиновник из Министерства финансов, ведающий горной и промышленной деятельностью, прибыл с инспекцией из Петербурга. К счастью, вы приехали с утра, пока он не начал обход цехов.

Александр Викторович сделал паузу и добавил:

– Мы ждали вас со дня на день, поэтому документы на отгрузку уже подготовлены. Вам останется лишь ознакомиться и подписать.

– Прекрасно вас понимаю, – вежливо, но твёрдо ответил Алексей. – И приношу извинения, если побеспокоили в столь неподходящий момент. Однако, поскольку мы с вами работаем впервые, я не могу подписать документы, пока мой помощник лично не осмотрит товар.

– Ну конечно! – управляющий Терехов с виноватой улыбкой провёл рукой по волосам. – А я-то сразу за подписями погнался, голова уже совсем не варит. Мужичье не слушается, честно работать не хочет... А как вы думали, почему проверка с министерства нагрянула? – Он вздохнул, но тут же взял себя в руки. – Конечно, нужно всё проверить. Мы дорожим отношениями с новыми покупателями, тем более по такой рекомендации.

Александр Викторович позвал помощника, а Алексей в это время обратился к Грине:

– Пойди, проверь всё как следует. Чтобы ни одной трещинки, ни одного люфта.

Гриня кивнул с неожиданной серьёзностью. Если в обычной жизни он был шутом и балагуром, то в механизмах преображался. Эта любовь родилась ещё в детстве, когда он часами мог разбирать и собирать сломанные замки или старые часы, найденные в барском доме. Он интуитивно понимал, как шестеренки должны сходиться, чувствовал малейший перекос вала и мог на слух определить, где подшипник начинает "петь". Для Алексея и Прохора станок был громоздкой железной штукой, а для Грини – живым существом с душой и характером.