Игорь Журавлёв Маг. Адамы — 4

Глава 7

Как и в случае с предыдущими дарами, знания в нужной области открывались мне таким образом, словно я знал об этом всегда. Самое трудное, что предстояло, — это выловить нужную картинку из памяти Судаковой и попытаться за нее зацепиться.

Перед глазами словно бы закрутилась кинолента, прокручиваемая в обратную сторону, но так быстро, что я не успевал схватывать отдельные детали, только общую направленность. Солнце, такое впечатление, пронеслось над головой от заката к восходу, мелькнула луна, но, может быть, это разыгралась моя фантазия. Но вот мелькание лиц и образов прекратилось, и я увидел перед собой дверь, обычную дверь на лестничной клетке обычного дома. Я смотрел на нее и понимал, что делаю это глазами Судаковой, я словно бы слился сейчас с ней, чувствовал, как она (я?) сосредоточена и готова к действию. Уже почти час, оставив ребенка с мужем, отпросившимся ради этого с работы (разве трудно все это устроить Фокуснице?), она наблюдала за нужной парадной, ждала, пока родители парня уйдут на работу. Судакова знала, он сам пойдет на занятия в универе позже, обычно, вообще ко второй паре, не очень-то усердный студент, прямо скажем. Значит, — подумала она, — плохой бы специалист из него получился. Но ничего, мамочка все исправит, нечего таким, как он небо коптить, зато ее сы́ночка принесет этому миру гораздо больше пользы.

Так съехавшая с катушек Фокусница объясняла для себя убийства, даже больному человеку необходимы какие-то оправдания, какая-то система, пусть даже чудовищная и зияющая черными дырами, но для него выглядевшая стройной и, главное, — оправдывающей его действия некой высшей целью. А то, что цель эту она сама для себя выдумала, не имеет никакого значения, женщина истово верила, будто ее действиями руководят высшие силы, может, сам Демиург, у которого на ее сына особые планы. Именно поэтому он должен стать чистым адамом не по рождению, а по высшему изволению. Вот так и никак иначе.

Сейчас она позвонит, этот дурачок откроет дверь, даже не поглядев в глазок, так она выстроила линию своей фантазии, а потом сам же поможет ей сделать все тихо и быстро. Потом фантазия распространится на магазин, скорее всего, тот, что она хорошо помнит, и там оборвется. Обескровленный и преображенный труп появится в реальности у кассы и… все, дело сделано. Идеальное преступление, никаких зацепок, ни единого следа, труп останется неопознанным, и однажды, вместе с остальными бывшими и будущими подобными делами, его сдадут в архив. Не закроют, говорят, такие дела не закрывают, но по факту никто уже не будет искать. Наверное, свяжут с двадцатью пятью пропавшими девушками и молодыми людьми, но версия, конечно, не подтвердится, ведь она сделает так, что не подкопаешься, она умница, она лучшая.

Людмила протянула руку к звонку, но здесь вмешался я, отдернул руку назад, взяв контроль над телом, развернул его в сторону лестницы, прописывая в ее памяти категорический запрет на любые подобные действия. Точнее, попытался это сделать, но в этот момент что-то сверкнуло перед глазами, голову пронзила страшная боль, а в следующий миг я обнаружил себя катающимся по земле и кричащим от боли на асфальте около скамейки в парке.

А как только осознал свое положение, да и самого себя, тут же, уже практически на автомате заблокировал центры боли и прошелся по телу исцеляющей волной. Но тело оказалось в порядке, вся боль сидела в голове, точнее — в мозге, словно по нему ударило током и чуть не поджарило. Не пытаясь подняться, направил исцеляющую волну в голову, по крупинкам выдавливая пусть уже и не ощущаемую, но осознаваемую боль.

Фух! Наконец-то отпустило, но что это было, с чем я столкнулся? Удалось мне или не удалось предотвратить убийство? Я оглянулся, все оставалось по-прежнему: ребенок спал в коляске, его мать лежала на скамейке, погруженная в транс, в смещенном пространстве парка ни одной живой души. Поднявшись и наспех отряхнувшись, ощутил интерес за границей временного пузыря, скрывавшего нас с убийцей. Ага, прибыли члены Совета — Голицын, Барятинская и Оболенский! Я сделал проход и пригласил их внутрь.

Барятинская мне величественно кивнула, словно оказала честь, а Михаил с Иваном пожали руку.

— Это и есть преступница? — спросила Татьяна, не утруждая себя формальностями. — Она без сознания?

— В гипнотическом трансе, — не стал скрывать я.

— Что, решил посмотреть воспоминания? — это уже Иван.

— Да, — кивнул я, не став рассказывать о своей неудачной попытке изменить прошлое. Сначала надо было самому разобраться, что там случилось, почему и каким образом. В любом случае не все можно говорить тем, кто на низшей ступени. Чистосердечное признание — это хорошо, но факты из памяти сойдут за доказательства.

— Ты сказал, что она сошла с ума, как такое возможно? — Поинтересовалась Барятинская.

Пришлось еще раз пересказать все, что узнал, по глазам видя, как им интересно. Хотел спросить, сталкивались ли когда-то с подобным, но не стал, голова сейчас была забита другими вопросами. Следовало побыстрее отделаться от этой Судаковой, и сосредоточиться на проблеме.

— Хорошо, — наконец, Голицын пожал мне руку. — Спасибо за работу и за то, что сразу сообщил нам. Теперь она наша забота, будем решать проблему.

На что я лишь кивнул, у меня груз с плеч свалился, так мне не хотелось решать судьбу преступницы. Пусть этим занимаются люди, облеченные всеми полномочиями. Меня совсем другое сейчас заботило: что случилось со мной там, в прошлом? Неужели, это само время сопротивляется изменению, и можно ли как-то это обойти?

Поэтому, когда они уехали, забрав с собой Судакову и ребенка, я облегченно откинулся на спинку скамейки и попытался размышлять о произошедшем со мной в фантазии Судаковой. Но сначала позвонил Ларисе.

— Привет! Как дела?

— Ох, — вздохнула та, — лучше не спрашивай. Начальство стоит на ушах, а мы носимся, как наскипидаренные бобики. Труп увезли, сейчас все осматриваем и опрашиваем свидетелей. Так что работы по горло, пока не звони, я сама наберу, как освобожусь. Впрочем… — в ее напряженном и усталом голосе появилась искра интереса, — ты что-то узнал?

— Нет, — с сожалением соврал я, — но как только, так сразу!

— Тогда, — ее голос понизился до шепота, — целую, люблю, скучаю, пока!

— Аналогично, — ответил я, но уже в пустоту отключенной связи.

Значит, ничего не вышло, а жаль. Остается утешать себя тем, что больше Судакова не совершит ни одного убийства. Надеюсь, целая куча Фокусников справится с этой талантливой сумасшедшей.

Я вновь откинулся на спинку скамейки и создал вокруг себя небольшой пузырь измененного пространства, захватывающий и скамейку, и меня самого. Мы словно бы сдвинулись чуть вбок, не знаю, как правильно объяснить. В реальности скамейка сейчас стояла пустая, и меня на ней нет. Но в чуть-чуть смещенной реальности сидел я на такой же скамейке, а меня никто не видел, вокруг не было людей, только парк и птицы — куда же без них!

Еще раз скользнув по сохраненному в памяти следу на этот раз я уже сам, а не в теле Судаковой, оказался на той самой лестничной клетке. Стояла тишина, лишь с улицы доносился городской шум, приглушенный окнами парадной, практически не замечаемый, привычный. Для жителя мегаполиса это и называется тишиной.

Помню, в детстве поехали мы с дедом на рыбалку, он был заядлым рыболовом, а я так и не пристрастился к такому виду отдыха. Мне было лет семь, думаю, или восемь, в общем, это был первый мой выезд за город, родственников-то в деревне у нас не было, к которым бы на лето меня отправляли, как это было с некоторыми пацанами из нашего двора. Сначала долго ехали на электричке, потом долго шли через поле и перелесок, прежде чем вышли к неширокой речке, как я сейчас думаю, метров с пятнадцать в ширину или немного больше. И пока шли, я долго пытался понять, что не так. Чего-то не хватало, но я никак не мог сообразить, чего именно, когда вдруг понял: нет привычного фонового шума, вокруг стояла тишина, показавшаяся мне тогда просто оглушительной. Конечно, пели птицы, жужжали летающие над полевыми цветами шмели, легкий ветерок чуть колыхал листву, но все это лишь подчеркивало, словно висящую вокруг тишину. Помнится, меня поразило тогда это до глубины моего детского сердца.

Сейчас, конечно, все было не так, тихо было именно по-городскому, однако я воспринимал это как полную тишину. И что же мне делать, почему нет Судаковой? Все уже случилось, и я опоздал или, наоборот, переместился слишком рано?

Потоптавшись, решился и позвонил в уже знакомую по предыдущему погружению дверь. И дверь открылась почти сразу, без всяких «кто там?». Парень, открывший дверь, удивленно посмотрел на меня, а я обратил внимание, насколько он не похож на найденный в магазине труп. Судакова и правда постаралась, действительно, родная мать не признает. Впрочем, я знал, что для Фокусницы это нетрудно.

Попытался оценить молодого человека, одновременно читая описание. Парень как парень, среднего роста, то есть, пониже меня на полголовы, не красавчик, но и не урод, вполне себе симпатичный на любителя, а кому-то, наверное, покажется и вполне себе ого-го. Но здесь лучше женщинам оценивать. А что девственник, так я вот вообще только после двадцати пяти удостоился и ничего, не помер. Правда, у меня были большие проблемы с внешностью, но, думаю, тут уж как у кого сложится, у каждого своя планида, как иногда вычурно выражалась бабушка, словно специально коверкая язык. Подозреваю, что в восемнадцать лет большинство парней еще девственники, несмотря на публичное хвастовство.

А, ну-ка! Мне ведь теперь доступна справка, как я ее называю, что-то типа запроса в интернете, главное — сформулировать вопрос, и в голове возникает подробный ответ на основании, подозреваю, доступных источников. Очень удобно, кстати, рекомендую, а-ха-ха! Так, спокойно, что у меня здесь? — Ага, средний возраст потери девственности для обоих полов в России — девятнадцать лет, но это зависит от региона проживания, религии и образа жизни. Ну, это понятно, когда ты стеснительный ботан, то надежда у тебя только на будущую жену, если, конечно, тупо не повезет до этого.

Парень на ботана не похож, следовательно, Судакова подсуетилась вовремя, студент уже на статистическом пороге, и в любой день может его перешагнуть. Вот, и девушка у него есть, — опять вчитался я в описание, — однокурсница. Ладно, а чего мы, собственно, стоим? И в этот момент Кирилл (так звали студента) произнес:

— Проходите, пожалуйста!

Оп-пачки, тревожный сигнал впился в подкорку: что-то здесь не так. С чего ему меня, совершенно незнакомого человека, приглашать в квартиру? Я ему даже не представился и никак на него не воздействовал… Но общая расслабленность от последних успехов сделала свое черное дело, я решился, парень улыбнулся и почтительно посторонился. Стоило мне сделать шаг и нога, вместо того, чтобы опереться о пол прихожей, куда-то провалилась. Я попытался удержать равновесие на одной ноге, но вес тела уже перенесен вперед, и я стал падать в сомкнувшуюся вокруг темноту.

***

Гений прошел в участок измененного пространства так, словно не видел в этом никаких препятствий, пространство услужливо распахнуло свои двери перед ним, будто швейцар в дорогом ресторане. Он сел рядом с мертвым телом Олега Виноградова, немного посидел, словно наслаждаясь видом старого парка, потом улыбнулся своим мыслям, встал, легко подхватил бездыханное тело, шагнул вперед и исчез.

Впрочем, исчез он лишь из парка, мимоходом, движением брови ликвидировав аномалию, а шагнул прямо в квартиру Олега, где, пройдя в спальню, уложил труп на кровать. Потом что-то сделал с самой спальней, так что время в ней застыло, постоял, осматриваясь, щелкнул пальцами и исчез уже окончательно.

Глава 8

Я висел в чем-то, где-то… трудно обозначить мое состояние. Вокруг не было ничего, вообще ничего, за что мог бы зацепиться глаз. Глаз? Я попытался нащупать рукой глаза и понял, что нет у меня никакой руки, как и вообще тела.

Странно, если я умер… я видел души умерших людей, они имеют что-то вроде тела. Хотя я, конечно, понимаю, что это лишь проекции, миражи, одна видимость, но все же. А здесь — ни-че-го. Где обещанное посмертие? Или я все же не умер? Тогда, что со мной? Я постарался сосредоточиться, понять хоть что-то, попробовать описать для самого себя это место или… состояние? Вы понимаете, что такое ничего?

Вокруг нет ни света, ни тени, ни звука, ни запаха, ни даже ощущения времени. Это не темнота, поскольку темнота — всего лишь отсутствие света в среде, которая могла бы его отразить. Это не тишина, ведь тишина лишь пауза между звуками. Это абсолютное не-бытие, где даже само понятие «пространство» теряет смысл.

Вокруг не чернота и не белизна. Нет горизонта, нет линий, нет перспективы. Нет «вверху» и «внизу», нет «слева» и «справа». Сознание не находит точки опоры, потому что нет ни одной точки вообще. Даже слово «перед» здесь ложно — нет ни «перед», ни «зад», ни «рядом». Это как смотреть в зеркало, которое отражает само себя, и понимать, что и зеркала тоже нет.

Это не черный квадрат (квадрат — форма, а форма — уже нечто); не белый холст (белый — цвет, а цвет — сигнал); не туман и не мгла (они состоят из частиц, а здесь нет ничего). Отсутствие образа как такового.

Если сказать об ощущениях, то нет температуры — ни жара, ни холода, просто нет среды, которая могла бы передавать тепло; нет давления — ни легкости, ни тяжести, ибо нет силы, действующей на тело (?); нет дыхания — ибо нет воздуха, нет движения, нет самого процесса вдоха и выдоха; нет тактильности — ни прикосновения, ни сопротивления, ни текстуры.

Тело… тело лишь воспоминание. Нет ощущения кожи, мышц, костей. Нет веса, нет объема, я здесь не «нахожусь», даже не могу сказать, что меня здесь нет, потому что «здесь» и «меня» — тоже нет.

Тишина здесь не молчалива, как тогда, с дедом у реки, нет — тишина просто не существует. Похоже, нет среды для распространения волн, нет источника звука, нет уха, чтобы слышать.

Время не течет, не стоит, не замерзает. Оно отсутствует как категория, как понятие. Нет «раньше», нет «потом», нет «сейчас». Нет смены состояний, нет причин и следствий. Все — и ничто — происходит одновременно, но и это «одновременно» — лишь слово, лишенное смысла.

В этой пустоте нет страха, поскольку страх требует объекта. Нет одиночества, ибо одиночество предполагает наличие «я», которое одиноко. Нет покоя, ибо покой — это состояние, а здесь нет состояний.

Это не ужас и не блаженство. Это отсутствие переживания как такового. Я не чувствую ничего, потому что даже «не чувствовать» — это уже некое действие, а здесь нет действий.

Повторю, это как зеркало, в котором не отражается ничего, потому что нет ни зеркала, ни того, что могло бы отразиться. Это абсолютный предел отрицания, за которым уже не остается даже самого отрицания.

Я понял, что растворяюсь в этом ничто, пытаюсь ухватиться за кончик мысли, но он ускользает из моих… что?

***

Теплый майский день 1975-го, почти закончен первый мой класс, а впереди — целое лето отдыха, настоящие каникулы! И сегодня мой восьмой день рождения, я уже почти второклассница. Во дворе нашей хрущевки пахнет тополем и свежескошенной травой. Светит солнце, и его лучи играют на хромированных деталях — новенький, сверкающий велосипед стоит посреди комнаты, будто сказочный конь из сказки.

Я замираю на пороге, тереблю подол юбки, сердце колотится где-то в горле — не верю своим глазам. Это мой велосипед! Не соседский, не дворовый, а мой собственный — с высоким рулем, блестящим звонком, кожаным сиденьем и маленькой корзинкой спереди.

Я подхожу на цыпочках, словно боясь спугнуть чудо. Провожу ладонью по прохладной раме — металл отзывается тихим, почти музыкальным звоном. Трогаю педали: тяжелые, но такие манящие. Осторожно надавливаю — сиденье чуть пружинит, пахнет новой кожей и счастьем.

Мое сердце переполняет восторг, горячий и колючий, как пузырьки лимонада: «Он мой! Мой собственный!» — мысли скачут, слова путаются.

Трепет — вдруг сломается? Вдруг я не сумею? Руки слегка дрожат, когда берусь за руль.

Гордость — вот, сейчас я выйду во двор, и все увидят: у меня теперь есть велосипед! Даже старший Васька из третьего подъезда позавидует.

Нетерпение — хочется сразу, сию секунду рвануть вперед, чтобы колеса загудели по асфальту, а ветер ударил в лицо. Чуть-чуть страха — а если упаду? А если не удержу равновесие? Но это мимолетно, как тень от облака.

Солнце отражается в никелированных спицах, рассыпается искрами. Звонок — звонкий, как птичья трель: я нажимаю на него раз, другой, третий — и смеюсь.

Тени от листьев за окном танцуют на раме, будто живые.

Где-то во дворе кричат ребята: «Ленка! Ну, когда уже?» — но я не отвечаю, поглощенная своим сокровищем. Осматриваю каждую деталь: проверяю цепь, кручу руль, нажимаю на тормоза на руле (они щелкают сухо и уверенно). Ставлю ногу на педаль, пробую качнуться — велосипед послушно наклоняется. Представляю, как поеду к школе, как буду кататься с подружками по аллеям парка, как дедушка сфотографирует меня на фоне цветущих каштанов на свой блестящий, еще трофейный фотоаппарат.

Наконец, я во дворе: делаю первый робкий оборот педалей — и вот уже качусь вперед, сначала медленно, потом смелее, ух ты! Ветер в волосах, солнце в глазах, звон колеса по трещинам асфальта — и этот невероятный, такой сладкий вкус свободы. Я смеюсь, и мой смех летит над двором, как тот самый звонок на велосипеде: звонкий, счастливый, настоящий. Это не просто велосипед. Это — мое первое большое приключение.

***

Сегодня мне исполнилось тринадцать, на дворе 1988 год, но это уже все неважно. Я стою так близко, что вижу каждую ее ресничку, каждую крошечную веснушку на ее щеке. Странно, раньше я не замечал, что у нее есть веснушки. Воздух между нами будто наэлектризован — щекочет кожу, заставляет сердце биться чаще. В ушах шумит, будто я только что промчался на велосипеде по самому крутому спуску.

Она смотрит на меня — не отводит взгляд. В ее глазах что-то новое, незнакомое, и от этого внутри меня все сжимается и трепещет. Ладони потеют, и я незаметно вытираю их о штаны. Дыхание сбивается, будто я долго бежал и вот, наконец, остановился.

Медленно, очень медленно наклоняюсь. Время растягивается, как резиновая лента. Каждый сантиметр кажется километром. Где-то вдалеке лает собака, но я почти не слышу — все заглушает стук собственного сердца. И вот — наши губы соприкасаются.

Это не похоже ни на что из того, что я представлял себе раньше. Не «как в кино», не «как у взрослых». Это… свое. Настоящее.

Сначала — легкое, почти невесомое прикосновение. Теплое. Нежное. Потом совсем немного сильнее. Ее губы чуть приоткрываются, и я ощущаю ее дыхание. Оно смешивается с моим, и от этого становится жарко — не как от солнца, а как от внутреннего огня.

Все тело будто отключается: руки не знают, куда деться, колени подкашиваются, но я не падаю — я лечу. Нет, не буквально, конечно. Но внутри — точно лечу. Как будто я больше не привязан к земле, как будто могу взмахнуть руками и оторваться от асфальта.

Кажется, даже забываю, как дышать. Все внимание — только на этих ощущениях: мягкость ее губ, тепло ее лица под моими пальцами (я и не заметил, как прикоснулся), легкий запах ее волос — вроде бы просто шампунь, но теперь он навсегда станет «тем самым».