- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Игорь Спарк Квартал 7-Б
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
***
Есть, впрочем, кое-что странное, что Гарт замечает не сразу, а копит по крупицам, вечер за вечером, как копят мелочь на дне кармана, не считая, но чувствуя, что она там прибывает. У Тарха обогреватель третий вечер подряд не искрит — раньше искрил через раз, дребезжал контактами, требовал ежемесячного ремонта, которого Тарх себе позволить не мог и обходился проклятиями в адрес безымянного производителя. У кого-то из дальних домов заклинатель-панель, которую Гарт чинил месяц назад буквально на живую нитку, вообще не подаёт признаков поломки, хотя по всем законам износа должна была отказать уже дважды за минувшую неделю.
— Мана у тебя какая-то правильная, — говорит ему Зульса, разглядывая иглу, которая не тупится третий вечер подряд, хотя обычно тупится через час непрерывной работы. — Не грязная, не как из ретранслятора нашего уровня. Как будто из центра качают, а не с окраины, где всем на нас плевать.
Гарт не находит, что ответить. Он не теоретик поля — учился на технике, руками, а не на формулах в тетради, — но что-то в этой правильности ему решительно не нравится, глухо, на уровне инстинкта человека, который слишком много лет чинил чужие вещи, чтобы не заметить момент, когда чинить вдруг стало почти нечего. Слишком хорошо, думает он, стоя во дворе с чужим обогревателем в руках и не находя в нём ни единой неполадки. А слишком хорошо в его жизни неизменно означает одно: где-то тихо, без объявлений, накапливается счёт, который выставят позже, и выставят наверняка не ему одному.
Он не идёт разбираться дальше. Не время, да и не совсем его это дело — выяснять, почему кристалл работает лучше, чем должен по всем правилам, которые он знает наизусть. Работает — и хорошо. Вопросы задают потом, когда припрёт по-настоящему, а пока и без вопросов забот хватает на десятерых.
***
Тарх подтверждает то же самое другими словами — грубее, но по существу. Заходит вечером якобы отдать отвёртку, а на деле — прощупать, не сболтнёт ли Гарт чего лишнего, хотя после разговора у него дома Гарт уже понимает: старик и сам не до конца отдаёт себе отчёт в том, что выспрашивает не из обычной подозрительности, а из полувековой, въевшейся в кости привычки не доверять ничему, что работает слишком гладко.
— Третий день без искры, — говорит он, про свой обогреватель, будто тот совершил что-то предосудительное самим фактом собственной исправности. — Непривычно. У меня уже руки чесались его разобрать, проверить, не подменили ли чем.
— Не подменили, — отвечает Гарт. — Просто мана ровнее идёт, вот и всё.
— Ровнее — это подозрительно, — Тарх щурится с той стариковской проницательностью, которая иногда попадает точно в цель, а иногда мимо, но никогда не бывает случайной. — Ровно бывает только там, где кто-то за это уже заплатил. Вопрос — кто и сколько.
Гарт смотрит на старика чуть дольше, чем требует обычный разговор, вспоминая восточную стену, где меньше простреливало, и человека в перчатках, который тоже когда-то возился с концентраторами дольше, чем требовала простая проверка. Теперь ему кажется, что он понимает не только сами слова Тарха, но и тот более глубокий, невысказанный страх, что стоит за ними, — страх человека, однажды уже видевшего, чем заканчивается доверие к слишком аккуратной, слишком продуманной технике военного образца.
— Пусть так, — признаёт он вслух. — Работает и работает. Может, оно и лучше — не знать пока.
— Может, и лучше, — соглашается Тарх неожиданно легко, без обычного ворчания, будто и сам понимает, что задал вопрос не ради ответа, а ради того, чтобы озвучить тревогу, которую иначе некому было бы услышать. Отвёртку отдаёт молча, и уходит, унося с собой вопрос, на который у самого Гарта нет ответа — только смутное, неприятное ощущение, что вопрос задан не зря.
***
Машина появляется в квартале на пятый день, около полудня, когда концентратор давно выключен и молчит в мастерской — укрытый тряпками, как и полагается контрабанде, заслужившей уважение своим происхождением. Гарт видит её из окна раньше, чем слышит, — низкий, обтекаемый корпус, до неприличия чистый для этих улиц, с логотипом Лей-Телекома на боку: стилизованная молния, впаянная в кольцо, символ, который висит на каждом столбе освещения в центре города и почти нигде — здесь, на окраине, где света и так выдают строго по расписанию, будто по карточкам военного времени.
Из машины выходит женщина в форменном плаще из лей-металла, с воротником-накопителем и планшетом-детектором в руках — модель тяжелее, серьёзнее той, что у Гарта, с антенной, которая медленно вращается, ощупывая воздух короткими, нервными рывками, будто принюхивается к чему-то, чего сама пока не может назвать. Она идёт вдоль домов размеренным шагом человека, для которого это рутина, а не событие, останавливается через каждые несколько шагов, сверяется с показаниями, идёт дальше, ни разу не ускоряя и не замедляя этот механический, отработанный до автоматизма ритм.
Привычка запирать засовы и проверять швы лей-обшивки, выработанная за месяцы, а не за один вечер, срабатывает быстрее сознательной мысли: Гарт успевает захлопнуть внутренний засов раньше, чем успевает толком испугаться, — тело действует по накатанной колее, которую разум прокладывал не один месяц кропотливой предосторожности.
Гарт не ждёт, чем закончится её маршрут. Он ныряет в мастерскую, ощущая внезапную холодную дрожь. Пако, дремавший на верстаке в режиме экономии батарей, вздрагивает от резкого движения хозяина, но не издаёт ни звука — единственный в этом доме, кто умеет молчать вовремя, когда молчание значит больше, чем всё остальное, вместе взятое.
Через щель в лей-обшивке Гарт наблюдает, как женщина останавливается напротив его контейнера дольше, чем напротив соседних, склоняет голову набок, будто прислушивается не ушами, а чем-то другим, встроенным в саму форму плаща, вплетённым в ткань наравне с нитью. Потом качает головой — то ли себе, то ли прибору — и делает пометку на планшете, быстрым, привычным движением человека, который заполняет один и тот же бланк по десять раз на дню, не задумываясь над формулировками. Уходит дальше по улице, не оборачиваясь, будто квартал уже перестал её интересовать в ту же секунду, как перестал давать повод для интереса.
Гарт не слышит слов, но по губам, почти неразборчиво, читает что-то вроде цифры и буквы: семь бэ.
Дверь мастерской закрыта, но руки у него дрожат ровно настолько, чтобы заметить это самому и разозлиться на себя за слабость, которую он давно и твёрдо решил себе не позволять, особенно теперь, когда позволить её — значит подвести не только себя.
***
Марцен возникает вечером того же дня, взбудораженный не страхом — жадностью, которая, кажется, разгорается в нём тем сильнее, чем ближе подходит настоящая опасность, будто одно кормит другое, вместо того чтобы гасить.
— Слышал, машина приезжала, — говорит он с порога, не поздоровавшись, будто вежливость — роскошь, на которую сегодня попросту нет времени. — И что? Постояла, уехала. Ничего не нашли.
— Нашли достаточно, чтобы сделать пометку.
— Да брось. — Марцен плюхается на табурет, закидывает ногу на ногу с видом человека, который уже всё решил заранее и явился не советоваться, а объявить решение как свершившийся факт. — Слушай, раз всё равно рискуем — давай включать не два часа, а шесть. Люди платят охотнее, когда света больше, я уже прикинул, удвоим оборот, а то и утроим, если по уму подойти.
— Чем дольше работает концентратор, тем легче его засечь, — Гарт говорит медленно, тем особым тоном, каким объясняют ребёнку то, что должно быть очевидно без всяких объяснений. — Она сегодня простояла напротив моего дома дольше, чем напротив остальных. Ты вообще понимаешь, что это значит?
— Значит, повезло, что не зашла. — Марцен разводит руками, и в этом жесте столько уверенности, сколько бывает только у людей, которые никогда всерьёз не расплачивались за собственные решения чужими бедами и оттого искренне не понимают саму механику расплаты. — Гарт, ну сколько можно осторожничать? Мы сидим на золотой жиле и включаем её по два часа, будто стесняемся собственной удачи, будто виноваты уже в том, что она у нас появилась.
— Я не буду рисковать районом ради твоего оборота.
— Моего? — Марцен вскакивает, и голос у него срывается на ту тонкую, обиженную ноту, которая у него всегда прячется под наглостью, как гниль под свежей краской, невидимая до первой трещины. — Это и твоя выгода тоже, не строй из себя святого перед человеком, который видел тебя насквозь ещё на базаре. Ты сам говорил — из любопытства согласился, не из благородства, я помню слово в слово, дословно.
— Говорил. И до сих пор из любопытства, не из жадности. Разница в том, что любопытство не убивает соседей, если что-то пойдёт не так, а жадность — вполне может, причём быстро.
Марцен молчит секунду — достаточно долго, чтобы Гарт понял: аргумент не убедил его ни на йоту, просто закончился запас слов для спора, а не желание уступить хоть в чём-то. Потом хватает куртку и уходит, хлопнув дверью так, что с полки падает гаечный ключ и катится под верстак с гулким, обиженным звоном, будто и металл в этом доме умеет выражать досаду за своих хозяев.
Пако, не открывая глаз, бормочет из своего угла, глухо, почти неразборчиво:
— Плохой шум.
Гарт не уверен, о чём голем — о хлопнувшей двери, о сегодняшней машине с логотипом или о самом Марцене, который в последние дни звучит всё резче, всё голоднее, всё меньше похож на того тощего, заикающегося от собственной наглости парня с базара, что неделю назад предлагал долю за находку из подвала, явно не веря до конца в собственную удачу. Он смотрит на ладонь — ноль, долг чуть подрос со вчерашнего дня, тихо, без объявлений, без фанфар, — и решает, что разбираться со всем этим сразу, здесь и сейчас, придётся не сегодня.
Где-то далеко, ровно на границе слышимости, ретрансляторы отбивают очередной час — низкий, утробный гул, разносящийся по городу вне зависимости от того, кому посчастливилось услышать его при полной подписке, а кому приходится ловить обрывками сквозь щели в стенах. Гарт слушает этот гул так, как слушают чужие часы в доме, где своих никогда не было, — со смешанным чувством зависти и раздражения, которое не проходит, сколько ни живи по соседству с чужим богатством.
Сегодня хватит и того, что дверь всё ещё цела, а Пако всё ещё дома, а квартал за окном горит светом, о происхождении которого никто, кроме Гарта, пока не задаёт лишних вопросов.
Пока не задаёт.
Глава 7. Слежка
После визита машины с логотипом квартал не перестаёт жить, но начинает жить иначе — тем особым, настороженным образом, каким живут места, однажды почувствовавшие на себе чужое, равнодушное внимание и не сумевшие забыть об этом даже после того, как внимание вроде бы переключилось на что-то другое. Гарт ловит себя на том, что слушает шаги за спиной, когда идёт к колонке, что задерживается у поворота на секунду дольше обычного, проверяя, не покажется ли следом та же неспешная фигура в лей-металле. Никто не показывается. Это не успокаивает.
На третий день после визита он замечает человека у выезда с квартала — обычного вида, в потёртой куртке, ничем не примечательного, если бы не одна деталь: человек стоит слишком долго на одном месте для того, кто якобы просто ждёт кого-то. Гарт проходит мимо, не оборачиваясь, считает про себя до тридцати, оборачивается — человека уже нет. Может, ушёл по своим делам. Может, счёл, что задержался дольше положенного. Гарт не может решить, какой из вариантов пугает его больше — тот, что слежка реальна, или тот, что он начинает видеть слежку там, где её нет, что само по себе тоже своего рода поражение, пусть и не такое очевидное.
Через день похожая история повторяется с почтовым дроном — маленьким, ржавым аппаратом, что развозит казённую корреспонденцию по кварталу раз в неделю и обычно пролетает по прямой траектории от одного почтового ящика к другому, не задерживаясь нигде дольше секунды. На этот раз дрон дважды облетает контейнер Гарта по кругу, прежде чем лечь на привычный курс, — возможно, сбой навигации, возможно, порыв ветра сбил траекторию, а возможно, кто-то на другом конце города удалённо интересуется именно этим адресом чуть больше, чем интересовался неделю назад. Гарт записывает и это наблюдение туда же, куда записывает всё остальное, не находящее пока объяснения, — в тот беспокойный, растущий список вещей, слишком мелких по отдельности, чтобы бить тревогу, но слишком многочисленных вместе, чтобы списать всё на совпадения.
Он проверяет собственную ладонь чаще обычного в эти дни — не в надежде увидеть перемену в балансе, которой там взяться неоткуда, а в надежде не увидеть новой пометки рядом с привычным нулём, вроде той, что появилась после первого визита машины. Пометка «профиль под наблюдением» никуда не делась, но и не разрослась — держится ровно там же, ни расширяясь, ни исчезая, будто кто-то по ту сторону системы тоже пока не определился, насколько серьёзно стоит воспринимать квадрат семь-бэ.
***
— Хочу попробовать оформить всё по-честному, — говорит он Тарху вечером, застав того за починкой того самого обогревателя, который три дня подряд отказывался ломаться, а теперь, будто в насмешку, сломался снова, стоило Гарту перестать держать концентратор постоянно включённым на минимуме. — Лицензию на малый источник. Может, есть способ легализоваться, не дожидаясь, пока меня вычислят и придут не с предупреждением, а с бригадой.
Тарх смотрит на него долгим, оценивающим взглядом, тем самым, каким смотрел в вечер откровенности про госпиталь, — взглядом человека, слишком хорошо знающего, чем заканчиваются попытки договориться со штабными на их собственных условиях.
— Пробуй, — говорит он наконец, без особой надежды в голосе. — Хуже точно не будет. Лучше — вряд ли, но кто я такой, чтобы отговаривать? Я в своё время тоже верил в бумаги с печатями. Может, у тебя выйдет удачнее, чем у меня в своё время вышло.
— А что с тобой было? — спрашивает Гарт, не уверенный, стоит ли лезть глубже туда, куда его пустили лишь однажды и явно неохотно.
— После войны пытался восстановить лицензию отца, мастерскую его, — говорит Тарх, не отрываясь от обогревателя, будто занятые руки помогают говорить о неприятном увереннее, чем пустые. — Три года ходил по инстанциям, три года мне объясняли, что документы утеряны при бомбёжке архива, значит, юридически мастерской как бы никогда и не существовало, значит, восстанавливать нечего. Всё, что нажил отец за жизнь, испарилось не от бомбы даже, а от бумажки, которая эту бомбу подтвердить не смогла. С тех пор я бумагам не особо доверяю, если ты вдруг не заметил за эти месяцы.
Он впервые за разговор откладывает инструмент, смотрит на Гарта прямо, без обычной ворчливой брони.
— Но ты попробуй. Может, время другое. Может, тебе повезёт там, где мне не повезло. Не хочу, чтобы моя старая обида тебя от шанса отговаривала.
***
Центр обслуживания Лей-Телекома для квадрата семь-бэ и окрестных кварталов находится не в самом квартале, разумеется, — приходится ехать через два уровня выше, туда, где улицы становятся шире, а фасады домов — чище, туда, где ретрансляторы стоят не покосившимися вышками, латанными-перелатанными усилиями местных мастеров, а ровными, ухоженными столбами, за которыми явно кто-то следит на регулярной основе, а не тогда, когда совсем припрёт. Гарт идет туда пешком, экономя те немногие монеты, что у него остаются после расчётов с районом, и путь через два уровня занимает большую часть утра — достаточно, чтобы успеть заметить, насколько разительно меняется город на протяжении всего нескольких кварталов: меньше заплаток на стенах, больше настоящей зелени в кадках у подъездов, воздух не пахнет ни концентратами, ни палёной изоляцией, только чем-то нейтральным, почти стерильным, будто сам воздух здесь тоже проходит через фильтр подписки.
Центр обслуживания встречает его стеклянным фасадом, за которым виднеется просторный, светлый зал с рядами кресел и мягко гудящей системой электронной очереди, — контраст с ржавым терминалом у колонки настолько разителен, что на секунду Гарт чувствует себя не столько посетителем, сколько экспонатом, случайно забредшим не в тот музей.
***
Форма заявки на «лицензию экспериментального источника малой мощности» — так называется то, что ему нужно, — обнаруживается не сразу: сначала приходится пройти через три предварительных экрана, каждый из которых интересуется не столько сутью просьбы, сколько статусом просителя. «Уровень текущей подписки». «Наличие аккредитации партнёра». «Рекомендация действующего держателя лицензии».
У Гарта нет ни того, ни другого, ни третьего, и терминал сообщает ему об этом тем же вежливым, безличным тоном, каким сообщал Нейле о её пониженном рейтинге: «Данный тип лицензии доступен исключительно аккредитованным партнёрам компании. Для получения статуса партнёра обратитесь к представителю в порядке живой очереди».
Живая очередь, впрочем, оказывается формальностью не менее издевательской, чем электронная: представитель, молодой человек в форменной жилетке поверх обычной одежды, выслушивает его вопрос с той дежурной вежливостью, за которой не стоит ни малейшего интереса к результату разговора.
— Аккредитация партнёра требует уставного капитала от пяти тысяч монет, — говорит он, не отрываясь от собственного планшета, где, судя по всему, куда важнее происходящее в какой-то другой, не связанной с посетителем переписке. — Плюс рекомендательное письмо от двух действующих партнёров. Плюс проверка биографии на предмет судимостей по статьям о несанкционированном использовании энергоресурсов.
— То есть человеку с окраины сюда дорога заказана в принципе, — говорит Гарт, не столько спрашивая, сколько констатируя то, что и так уже понятно обоим.
Молодой человек впервые за весь разговор поднимает взгляд от планшета, и в этом взгляде на мгновение проскальзывает нечто похожее на сочувствие — не служебное, а личное, будто он сам откуда-то из похожих кварталов и помнит, каково это.
— Не в принципе, — говорит он тише, чем полагается по инструкции. — Просто дорога длинная и не для всех проходимая. Система так устроена — не потому что кто-то лично против вас, а потому что так удобнее считать прибыль. Простите, что не могу сказать иначе. У меня тоже показатели по консультациям, знаете ли.
— А если я просто хочу давать свет в девять домов по сорок пять минут в сутки, а не строить бизнес-империю? — спрашивает Гарт, понимая уже, что вопрос риторический, но не в силах удержаться. — Неужели для такой мелочи обязательно нужны пять тысяч монет и рекомендательные письма?
— Мелочь масштабируется, — отвечает молодой человек с той усталой честностью, что прорывается иногда сквозь самую отработанную скрипту. — Сегодня девять домов, завтра девяносто, послезавтра кто-то попробует продавать излишки соседнему кварталу дешевле официального тарифа. Компания режет проблему на корню, пока она размером с девять домов, а не девяносто. Ничего личного, поверьте, я тоже вырос при экономе, я всё понимаю лучше, чем вам кажется.
Он ненадолго умолкает, потом добавляет, понизив голос почти до шёпота, явно нарушая какую-то внутреннюю инструкцию о допустимой степени откровенности с посетителями:
— Единственный совет, который могу дать неофициально: не высовывайтесь. Серьёзно. Тише работаете — дольше работаете. Громче заявите о себе — быстрее прикроют, лицензия там или не лицензия.
***
Ожидая своей очереди на выходе — та же электронная система требует подтверждения, что визит завершён, прежде чем выпустить посетителя обратно на улицу, — Гарт разглядывает противоположную стену холла, отведённую под то, что вывеска над ней называет «Историей компании»: ряд фотографий в одинаковых рамках, хронология, начинающаяся с чёрно-белых довоенных снимков и заканчивающаяся глянцевыми, современными портретами нынешнего руководства.
Первые снимки — те, что относятся к самому основанию компании, к первым месяцам после войны, — привлекают его внимание дольше остальных, не столько из праздного любопытства, сколько из того же тревожного любопытства, что не отпускает его с самого разговора у Тарха. Групповая фотография, десяток людей на фоне ещё дымящихся руин, подпись под ней — «Инженеры-объединители, заложившие основу мирного восстановления энергетической инфраструктуры города». Большинство лиц подписаны отдельно, мелким шрифтом под общим снимком, — обычные, ничем не примечательные имена, каких десятки на любой довоенной фотографии.
Кроме одного.
Крайняя фигура справа, чуть в стороне от остальных, будто сознательно держащаяся на расстоянии даже от собственных соратников по историческому снимку, — в перчатках, что странно для летнего, судя по всему, дня, судя по светлой одежде прочих на фото. Подпись под этим именем короче остальных, суше, будто составлена в спешке или сознательно оставлена неполной: «Инженер-консультант. Имя не сохранилось в открытых архивах компании».
Гарт стоит перед этой фотографией дольше, чем позволяет приличие, дольше, чем позволяет электронная система очереди, за что получает вежливое, но настойчивое напоминание с ближайшего терминала о необходимости освободить место для следующего посетителя. Он не может разглядеть лица под мутным довоенным зерном снимка — расстояние и качество печати не позволяют, — но перчатки видны отчётливо, единственная деталь на всей фотографии, различимая безошибочно даже спустя полвека полустёртой печати.
Чуть дальше по хронологической ленте, на снимке уже через несколько лет после основания — компания празднует какую-то раннюю годовщину, судя по нарядной одежде и не по-военному довольным лицам, — той же фигуры в перчатках уже нет вовсе, ни в общем кадре, ни в подписях. Будто человек, стоявший чуть в стороне на первом снимке, впоследствии решил вовсе исчезнуть из истории компании, которую сам же, по всей видимости, помогал закладывать, — редкий, почти противоестественный выбор для тех, кто обычно стремится закрепить своё имя на подобных стенах навечно, а не стереть его собственными руками.
***
Обратный путь через два уровня вниз Гарт проделывает почти не замечая дороги, слишком занятый мыслью, вертящейся по кругу без всякой возможности остановиться: инженер-консультант без имени, в перчатках даже летом, стоящий чуть в стороне от всех остальных на самом первом, основополагающем снимке компании, которая теперь распоряжается жизнью и смертью всего квадрата семь-бэ через тариф на подписку. Совпадение. Возможно, просто совпадение — перчатки в те годы носили многие, кто работал с оборудованием, дающим ожоги при неосторожном обращении. Возможно.
Но он вспоминает слова Тарха о тщеславии людей, которые метят своё даже втайне, желая, чтобы хоть кто-то однажды узнал правду, — и думает, что человек, которого официальная история компании не потрудилась даже назвать по имени, вполне мог оставить о себе память иначе, не в подписи под фотографией, а в обрывке гравировки на детали, спрятанной в подвале разбомбленной насосной станции на полвека, дожидаясь, пока кто-то вроде него, Гарта, случайно не потянет за эту нить.
Дома он не рассказывает Тарху про фотографию — не потому что не доверяет, а потому что старик и без того несёт внутри достаточно из-за одного случайно заданного вопроса про номер госпиталя; добавлять к этой ноше безымянного человека в перчатках на корпоративной стене славы кажется Гарту излишней, ненужной жестокостью, от которой не будет никакой практической пользы, только новая бессонная ночь для человека, и так не спавшего спокойно уже полвека.
Он записывает то немногое, что удалось узнать, — не на планшет, слишком рискованно при вероятной слежке, а карандашом на обороте старой квитанции, которую тут же прячет в карман прямо на рукаве комбинезона: «Основатели. Фото. Перчатки. Имя стёрто намеренно. Исчез из истории компании сам, добровольно». Четыре строки, за которыми стоит вопрос куда больше, чем способны вместить четыре строки, — но начинать разгадывать тайну размером с целую корпорацию приходится именно с таких скромных, почти смешных по объёму записей, потому что иначе не начать вовсе.
Он думает о том, что человек, добровольно вычеркнувший себя из истории собственного триумфа, обычно делает это по одной из двух причин: либо стыдится того, что сделал ради этого успеха, либо, наоборот, боится, что кто-то однажды свяжет его слишком тесно с чем-то, что победой вовсе не является, — с деталями, которые лучше не всплывали, с модификациями, о которых знать не полагалось никому, кроме узкого круга штабных с печатями. Обе версии одинаково неприятны, обе одинаково подходят под образ человека в перчатках, каким его помнит один-единственный свидетель на весь квартал.
Пако встречает его на пороге привычным бормотанием, и на этот раз Гарт вслушивается — просто на случай, если голем снова подхватил фразу из того самого будущего, в котором сам Гарт ещё не бывал, но, кажется, приближается к нему быстрее, чем рассчитывал ещё неделю назад.