Игнат Олок Вирус Z

Глава 5. Жажда

Он проснулся от головной боли. Она протянулась от затылка к виску шершавой шерстяной нитью, утомляя, изматывая его до предела. Простыня под ним сбилась, потемнела от пота. Душный, липкий воздух обступил его со всех сторон, приклеился к его коже. Он сел в постели. Огляделся вокруг. Незнакомые предметы дразнили его многоликим безвкусным глянцем, в темных углах прятались робкие предрассветные тени. Его неудержимо трясло, он не мог унять противную мелкую дрожь, охватившую его тело, рассыпавшуюся по коже тысячами колких мурашек. Зубы стучали, к горлу подкатила тошнота. Он с трудом поднялся с постели. Схватился за стену. Ее шероховатость, неизбывная твердость немного упокоили, придали сил. Шатаясь, он добрел до двери, ведущей в прихожую. Нажал на ручку, она легко подалась. Он выглянул наружу.

Коридор петлял извилистыми поворотами, все они были незнакомы ему, чужды. Он не знал, куда ему идти. Он снова закрыл дверь и прислонился к ее поверхности пылающим, мокрым от пота лбом. Он напрягся, пытаясь вспомнить, как он здесь оказался, кто он, откуда. Но в его голове клубилась глухая, непроницаемая чернота. Он силился разогнать ее, найти хоть один просвет в ее бесформенном теле, чтобы уцепиться за него, потянуть осторожно и вырвать из нее обрывок застиранной, заслуженной им правды. Но чернота сгущалась еще больше, становясь похожей на упрямую тучу, молчаливую, напитанную грозовыми спазмами.

Ни одной мысли. Ни одной зацепки. Только болезненное, изнуряющее чувство, похожее на жажду. Губы пересохли, каждая клетка тела ныла мучительно, беспрестанно. Как будто его разобрали на части и забыли собрать. Тело наливалось свинцовой тяжестью, становилось неуклюжим, неповоротливым. Непоправимо чужим. Он закрыл глаза, сжал зубы крепко, до скрипа, и заскулил тихонько, медленно сползая на пол, покрытый белесым налетом застарелой пыли.

Дверь исторгла из себя тихий протяжный скрип и навалилась на него своей тяжестью, ломая сопротивление его закостеневшего, обессиленного тела. Он с трудом поднялся, повернулся лицом к двери. Она плыла прямо перед его глазами, не касаясь земли. Ее очертания колыхались, как тающее желе, ручка ходила ходуном, скрипя и подпрыгивая, в хаотичном, безумном, одной ей известном ритме. Он резко выгнулся, хватаясь руками за окружающую его пустоту. Тело не слушалось его. Больше не слушалось. Он встал на четвереньки, опустил голову вниз, его вырвало желтой прозрачной слизью.

Как во сне, он услышал над собой тонкий женский голос. Он звенел в затхлом, покрытом плесенью воздухе, противно отдаваясь в ушах.

– Тебе плохо? Солнышко мое, ложись скорее в постель! Я водички принесу…

Голова не поднималась, как будто вместо шеи у него был фитиль старой оплывшей свечи. Бледные руки подхватили его под мышки и попытались поднять. Он оттолкнулся от пола, помогая то ли ей, то ли себе, но тяжесть его непослушного, лишенного опоры тела утянула ее вниз. Она охнула и повалилась на пол. Взмах бледных рук отпечатался в пространстве небрежно размытым мазком.

Теперь он мог разглядеть ее. Выбеленное лицо с острым выступом подбородка, светлая прядь волос, упавшая на лоб. Глаза – бесцветные, близко посаженные, обрамленные светлыми невесомыми ресницами, смотрели на него с нежностью. Легкий халат, усыпанный яркими цветами, небрежно распахнулся, открывая взгляду узкие вытянутые груди. Тонкие губы округлились, готовясь сказать или спросить что-то.

– Тихо, – он приложил палец к губам, не в силах больше слышать ее мерзкий скрипучий голос, проникающий прямо в центр его головы, застревающий там, как пережаренное волокнистое мясо застревает в зубах.

Он не знал ее. Он видел ее первый раз в жизни. Эту женщину, отвратительную в своей серости, изможденности, ненужной ему заботе. Она захлебывалась в своем маленьком мире, ограниченном, тесном для них двоих. Она увязла в своих мелких, никчемных желаниях, как в протухшем болоте. От нее даже пахло тухлятиной. Он отчетливо слышал ее густой многослойный запах. Его снова вырвало. Брызги попали на ее цветастый халат и она стала еще более грязной. Более отталкивающей. Низкой.

– Бедненький мой! – она наклонилась над ним, положила руку ему на лицо. Рука была прохладной и липкой, он сбросил ее с себя, содрогнувшись от отвращения.

– Ну что же ты… – она заплакала, отвергнутая, сжалась, подобрала полы халата, пряча под ним свое бледное тело.

– Заткнись, – прошипел он, отодвигаясь от нее, чтобы избежать случайного соприкосновения.

– Как ты можешь…

– Я сказал: «Заткнись!» – заорал он. Замахнулся, ударил ее по щеке.

Она взвыла, прижала ладонь к опаленной ударом коже.

Он удивленно прислушался к своим ощущениям. Жажда утихла, тело завибрировало, наливаясь энергией, кровь, разгоняясь, горячими всполохами побежала по венам. Ему стало легче. Сразу – легче. Жажда отступила, он почувствовал прилив сил и нарастающее возбуждение. Как будто кто-то стер с него ластиком мучительную ломоту и снова вдохнул в него жизнь.

– Кто ты? – прокричал он в ее красное, заляпанное слезами лицо.

– Я твоя жена! – в отчаянии воскликнула она, закрываясь от него, прячась, чтобы он не достал ее и не сделал ей больно. Снова.

– Не ври, сука! – он схватил ее за волосы, оттянул голову назад. Она стала похожа на нелепую, мерзкую ящерицу, вытянувшую дряблую шею в поисках лучей последнего солнца.

Он ударил ее кулаком в лицо. Она вскрикнула, кровь хлынула на пол селевым потоком, смешалась с клочьями пыли.

Как хорошо. Как тепло стало внутри.

Откуда-то он знал, что если изгнать из себя эту мучительную жажду, на ее место придет острое, бесконечное наслаждение; оно распустится по его венам прекрасным белым цветком, окутает его своей бархатной негой, подарит ему всепроникающее, неземное блаженство.

Он возвышался над ней, как скала; она лежала неподвижно, закрыв голову руками, ее плечи вздрагивали, отчего казалось, что лепестки цветов колышатся на ветру. Ромашковое поле, блядь. Он ударил ее ногой в живот. Она захрипела, покатилась по полу, халат распахнулся, обнажив гладкие округлые бедра.

Он почувствовал нестерпимое желание. Стремительно овладел ею, грубо ворвавшись внутрь ее разбитого тела. Она замерла под ним, затихла, унимая боль, плотным кольцом свернувшуюся где-то в глубине. Он щедро добавил в нее новой боли. Ее хриплые, отрывистые крики разорвали тишину комнаты, приближая его к тому, к чему он стремился. Кровь вскипела внутри. Тело превратилось в огромное мощное сердце. Оно билось внутри нее в сладкой агонии, выстреливая бешеным пульсом где-то внизу. Наполняя, накрывая его невыносимым, мучительным экстазом.

Он оттолкнул ее от себя и без сил повалился на спину. Закрыл глаза, выравнивая дыхание. Ему казалось, его мозг обмакнули в сладкую тягучую патоку, которая обволокла его со всех сторон, заполнила все его пустоты, расслабила каждую клетку, раскрыла каждую пору.

Это было похоже на то, чего он так ждал, изнемогая от жажды. Почти. Почти.

Глава 6. Отрицание

Этого не может быть. Не может быть. Не. Может. Быть. Неможетбытьнеможетбытьнеможетбыть.

Он читал об этом. Отрицание. Так называется эта стадия. Вторая после шока. Шок он уже пережил. Он успел обжечь его вены едкой пузырящейся кислотой. Он растворился в его перенасыщенной лейкоцитами крови за считанные минуты и осел где-то на дне его умирающего тела остывшей золой.

T3N2M1. Он выписал эти символы из своей больничной карты и приклеил к приборной панели автомобиля. Это был его собственный код.

T – Tumor – опухоль. Три опухоли внутри его тела. А как же иначе, ведь это было его счастливое число.

N – Nodus – узел. Поражено два лимфоузла. Как совершенна природа, как она любит симметрию.

M – Metástasis – перемещение. Такое страшное слово и такое привычное, будничное значение. Метастазы в легких. Чтобы однажды он перестал дышать.

Егор закурил, глядя в окно на проезжающие мимо машины, на умиротворенных, неестественно спокойных людей внутри. Их лица словно подернулись белесой дымкой, они были далеко от него. Так далеко… Быть может, кто-то из них стремительно умирал, прямо сейчас, так же, как он. Зная об этом. Или не зная. Само по себе это знание было неважным: оно не имело абсолютно никакой ценности. От того, знаешь ты или нет, количество минут на табло впаенной в тебя бомбы не увеличивалось и не уменьшалось. Знание не давало тебе права сделать на один глоток воздуха больше, чем было отмерено болезнью.

Шансов не было. Ни одного гребаного шанса. Его не вымолишь никакими молитвами, не купишь ни за какие деньги. Оставалось смириться и ждать, согнувшись в низком поклоне. Чтобы не смотреть в глаза смерти. Пусть она смотрит на него. Но не он.

Боялся ли он боли? Пожалуй, да. С болью невозможно примириться, она не способна на компромиссы. Боль может одним легким движением разрушить человека до основания. Превратить его в камень. Поместить свою жертву в неровный, наспех построенный лабиринт, чтобы она блуждала в нем, слепо натыкаясь на стены, воя от охватившего ее отчаяния. Вслушиваясь в долгие переливы собственного, искаженного болью, эха.

Боялся ли он смерти? Возможно. Этот страх был прозрачным, едва уловимым, он звенел в нем тонкой фальшивой нотой. Потому что он не верил. Не верил, что однажды он просто прекратит быть. И жизнь понесется дальше, как скрипучее колесо, не замечая его отсутствия, не жалея о нем, не скорбя. Не останавливаясь ни на секунду в своем бесконечном движении.

Он никому не сказал о том, что он болен. В этом не было смысла. Рассчитывать на тщательно выверенную, скоропалительную жалость людей, которые день за днем, час за часом будут проводить по нему острым стержнем, царапающим, сочащемся чернилами, пропитанными скрытой радостью, что это случилось не с ними? Этот стержень будет оставлять на нем четкую линию, сначала тонкую, едва заметную, а потом она превратится в жирную черту. Черную рамку, в которую поместят его не самую удачную фотографию. Поплачут, выпьют острой, дышащей ледяным паром, водки и с облегчением отправятся по своим делам. Забывая его с каждым пройденным шагом. Он не хотел, этого он не хотел.

Егор припарковал машину возле подъезда, посидел в тишине, глядя на оранжевые окна своей квартиры. Выкурил сигарету. Со вздохом покинул свое ненадежное пристанище и скрылся в дрожащем полумраке подъезда.

Она встретила его холодным презрительным взглядом. Они поссорились сегодня утром. Потому что он не пришел домой ночевать – тогда, после удачной сделки. Ему казалось, та ночь была тысячу лет назад. В другой жизни. В другом измерении. Ему казалось, все это случилось с другим человеком. Не с ним. Пожалуйста, только не с ним!

Он бегло посмотрел ей в глаза, неловко согнулся, снимая обувь. Прошел на кухню, поставил чайник, бросил взгляд на плиту: ужин его не ждал. Усмехнулся, повернулся к окну. Во дворе перед домом играли дети. Их радостные звонкие голоса улетали прямо в небо. Горькая улыбка тронула его губы. А он не успел… Как много он еще не успел? Нужно составить список. Он будет похож на свиток фараона, наверное. Он снова усмехнулся, отвернулся от окна, столкнулся взглядом с ее бесцветными прищуренными глазами. Зачем она щурится? Солнца ведь нет…

– Тебе смешно? – она жаждала ссоры. Она готовилась к ней, она копила слезы и оскорбления. Для него. Она смотрела на него с пьедестала сцены, залитой обманчивым светом софитов. Она выжимала из себя яркие, гротескные эмоции: так делают актеры, чтобы зрителям с последних рядов было видно их механическую игру, их вымученные пластмассовые чувства. Их игрушечную, непережитую боль…

– Может, не сегодня? – с надеждой спросил он. Не глядя на нее, полез за чашкой в кухонный шкаф, задев ее голову локтем.

– Нет! Сейчас! – воскликнула на, поправляя прядь волос, выбившуюся из прически. Из- за него. Опять из-за него.

Он насыпал себе кофе, налил кипяток, сел за стол, обхватив чашку руками. Он смотрел на ее лицо, пылающее от праведного гнева, ее перекошенный рот, увитые браслетами, не по сезону загорелые руки, воздетые куда-то вверх. Он не слышал ее. Она была не важна ему. Сейчас многое было не важным. Болезнь помогла ему сгрести всю шелуху его жизни в одну большую прелую кучу. Которую оставалось поджечь и услышать, как в детстве, пряный аромат тлеющей осенней листвы.

Наконец, она выдохлась и без сил опустилась на стул. Отодвинулась от него как можно дальше, гордая, оскорбленная.

– Давай расстанемся? – просто предложил он.

Расслабленно откинулся на стуле и прикрыл глаза. Его ждал второй акт дешевой, запутанной, никому не нужной пьесы.

Она в слезах убежала в ванную. Заперлась там, с трудом задвинув щеколду дрожащими, мокрыми от слез руками.

Он с трудом поднялся, подошел к запертой двери, разделяющей их глухой непреодолимой преградой. Сел на корточки рядом с дверью, прислонился затылком к прохладной шершавой стене.

– Ты же не любишь меня, – примирительно сказал он. – А я тебя. Зачем нам все это?

Она замерла там, внутри, медленно осмысливая услышанное. Наконец, дверь тихо щелкнула и отворилась. Он не хотел поднимать глаза. Он сидел, глядя на ее тонкие ступни с белыми лепестками ногтей. Второй палец был длиннее большого, говорят, это признак аристократизма. На щиколотке тускло блестел тонкий изящный браслет. Зачем на ноге браслет?

– Ты меня не любишь! – вскричала она, нависая над ним, как лавина.

– Яна, ну зачем это все… – устало выдохнул он.

– Она дернулась, стремительно ринулась прочь, в их светлую спальню, еще вчера усмиряющую их бурную страсть, а потом бережно охраняющую их переплетенное дыхание. Одно на двоих.

Снова ее ноги, на этот раз обтянутые блестящей кожей. Острый каблук. Такой же острый, как боль, которая ждала его где-то совсем близко, обдавая лицо своим тяжелым застоявшимся дыханием.

– Я ухожу, – решительно сказала она.

Он поднялся на ноги, посмотрел ей в глаза. Она подалась к нему, готовая броситься к нему, готовая простить его. Снова.

– Куда тебя отвезти? – заботливо спросил он.

Глава 7. Маска

Она не вышла в сеть. Она обманула его, жирная сука. Она не нуждается в нем, она боится его теперь. Зря, зря он так поспешил. Он все испортил, и теперь она не придет. Появится ли она снова? Он не знал. И это незнание глодало его изнутри, распаляло, снова пробуждая в нем жажду. Она несмело поднимала свою оглушенную голову, вращала глазами, жадно оглядываясь, шаря вокруг слепыми руками. Она была еще слаба, но набиралась сил с каждым мгновением. Мгновением, прожитым без нее.

Только ее боль могла усмирить его жажду. Страх, который плескался в ее узких, заплывших жиром, глазах. Ее колышащееся тело, огромное, белое, покрытое липким потом. Красные следы от его плети между тугих, наспех слепленных ляжек.

Он вспомнил ее. Тогда, в пустой сонной комнате, лежа рядом с истерзанной им женщиной в цветастом халате, он вспомнил. Вспомнил, как она кричала ему, что любит. Как оттолкнула его, дрожа от страха и холода. Как погрузила его во тьму, захлопнув крышку ноутбука, словно крышку гроба. Яростно. Бесповоротно. Навсегда.

Он погладил себя, вспоминая, как она растекалась от голоса, звенящего в ее голове. Его голоса. Обращенного к ней. Как она дышала, часто, глубоко, приближаясь к финалу. Как раскрывалась перед ним, впуская в себя его, виртуального, невидимого, но ощутимого. Как воздух. Воздух, от которого она отказалась теперь.

Ее отчаянное «Нет!» звенело в его голове, вспарывало мозг острыми лезвиями, как мягкую игрушку, набитую гниющими опилками. Ему было больно. Эту боль причинила она. Она за это заплатит.

Он вышел из своего укрытия, завозился с ключами у входной двери. В соседней комнате мгновенно стихли все звуки. Он по-прежнему вселял ужас в ту, которая была рядом.

Ему было все равно. Он захлопнул дверь и вышел на улицу, в сырую неприветливую морось.

Он не помнил этот дом. Не помнил фонарь, почтительно склонивший перед ним свою рыжую голову. Не помнил окон, изливающихся в плотные сумерки скупым ненадежным светом. Не помнил кривых параллелей улиц, теряющихся вдали. Ему было достаточно памяти о ней. Она заполняла собой все пространство внутри него, ее лицо отражалось в мутных осенних лужах вместо луны. Ее имя навязло на языке кислым соком, заставляя его давиться вязкой голодной слюной. Он почти любил ее. Он хотел лишить ее воли. Лишить ее жизни.

Угловатая тень бросилась ему под ноги. Он отпрянул, вглядываясь в затертое, словно затянутое рябью, лицо.

Расслабиться не хотите? – тень протянула ему яркий лоскут бумаги.

Листовка. Разнокалиберные пестрые буквы заплясали, задвигались между пальцами, сливаясь друг с другом в причудливом танце. Приглашение в рай. Он усмехнулся, оттолкнул от себя ставшую ненужной бесцветную тень и растворился в темном проеме арки, бесстыдно раскинувшейся перед ним.

В темном подъезде его встретила женщина. Ее лицо закрывала черная бархатная маска. Он видел только ее губы: алые, словно обмазанные кровью. Длинное красное платье окутало ее прозрачной закатной дымкой. Он угадывал ее соски под тонкой тканью. Они были похожи на острые льдинки. Она поманила его пальцем и стала подниматься наверх.

Ему казалось, эта лестница бесконечна. Он поднимал ногу, ставил ее на ступень, отталкивался другой ногой, и так тысячи, миллионы раз. Он видел перед своим лицом ее упругие ягодицы: они напрягались с каждым ее шагом, они рвались наружу, плененные прохладным струящимся шелком. Между ног разлилась теплая свинцовая тяжесть. Идти становилось все труднее, он умирал от желания наброситься на нее, не дойдя до верха, но ему нравилась эта игра. Эта придуманная ею мука. Тем слаще будет там, наверху.

Неровный прямоугольник чердачного окна показался как откровение. Он задохнулся от предвкушения, осознавая, что выше им не подняться. Она повернулась к нему и накрыла его своим жаром. Его руки исступленно скользили по ее телу, настойчиво пробираясь туда, где она источала терпкую влагу.

Он оказался в ней и застонал от тягучего удовольствия, разлившегося по телу. Он блуждал внутри нее, он впитывал в себя ее сок, он сходил с ума от долгожданного наслаждения, которое заполняло его теплым тающим воском. Он упивался ею. Он держал ее крепко; ее стойкое тело отражало удар за ударом, бросалось ему навстречу, сжимало его плотным кольцом.

Когда все кончилось, он поцеловал ее долгим, благодарным поцелуем. Он никогда никого не целовал, а ее – захотел. Ее губы отвечали ему нарочито нежно, она обхватила его руками за шею, прижалась к нему пылающим телом, не оставляя ни малейшего просвета между ними. Он почувствовал тонкий, едва уловимый запах, который исходил от нее, окутывал его несмелым дрожащим облаком. Запах больничных простыней, запах мокрой земли, запах застарелой пыли, запах нехорошего, больного пота. Он оттолкнул ее от себя, прижался спиной к горбатым перилам, ставшим свидетелями их острой, сокрушительной страсти.

Где-то далеко внизу послышались шаркающие шаги. Легкий щелчок разорвал трескучее полотно обступившей их темноты: кто-то там, внизу, включил свет; его неровные штрихи прорезались в окружающее пространство, открывая взору обшарпанные грязные стены, заплеванный пол, разбитые окна, заляпанные перила, в которые он судорожно вцепился, боясь споткнуться, боясь упасть.

Она засмеялась, сорвала с себя маску. Бесформенные, сливающиеся друг с другом язвы, похожие на черные кратеры, тянулись вдоль линии лба, спускаясь к вискам, захватывая высокие точеные скулы. Кожа свисала с лица рваными клочьями. Белки глаз были ярко-красного цвета, словно кто-то вспорол их изнутри и на их поверхности выступила свежая кровь. Она умирала у него на глазах. Умирала и смеялась над ним, высоко запрокинув голову. Смех перешел в надрывный мучительный кашель: она стала задыхаться, схватилась руками за горло, царапая его отчаянно, словно пытаясь вскрыть его, как консервную банку, чтобы впустить хотя бы глоток воздуха внутрь изъеденного болезнью тела.

Он закричал и ринулся вниз по лестнице. Он бежал, перепрыгивая через ступени, ноги подкашивались, он ломал ногти об ажурные изогнутые перила. Похожие на ограду старой, давно забытой всеми могилы. Свет снова погас. Но он продолжал бежать, спотыкаясь и падая. Вставая и снова устремляясь вниз.

Он пулей вылетел из темного нутра приютившего его пространства, помчался вперед, не разбирая дороги. Впереди него раскинулась огромная грязная лужа. Он с размаху упал в нее, замолотил кулаками по благодарной скользкой грязи. Его лицо обдало теплыми брызгами, пропитанными едким бензиновым паром. Он валялся в этой грязной жиже, яростно соскребая с себя вместе с кожей смертоносные частицы его случайной любви. Эта лужа, впитавшая в себя смрадные нечистоты опустившихся улиц, казалось ему чистым, прозрачным озером. Способным спасти его от той, что умирала где-то там, наверху. Он промок насквозь. Зубы стучали от холода. Руки не слушались больше: они повисли бессильно, как плети, вдоль его зараженного тела. Он перекатился на спину и замер, глядя в темное небо. Пылающие звезды дробились и множились у него на глазах. Потому что он плакал.

На плоском экране мигали редкие зеленые точки. Они хаотично двигались по темному полотну монитора, плавно перемещаясь в его обманчивой пустоте. Одна из точек отличалась от всех. Она была окрашена ярко-красным цветом. Она была неподвижна, в отличие от остальных. Через минуту другая точка тоже поменяла свой цвет. Она стала такой же огненно-красной. Пурпурной. Багряной. Невыносимо алой, как свежая кровь. Она замерла на мгновение, а затем стремительно помчалась куда-то, словно крохотная непокорная комета.

– Инфицирование зафиксировано, – раздался металлический голос из мелкой сетки динамика, висящего под потолком.

Его никто не услышал. Да ему это было и не нужно.

Глава 8. Сестра

Вокруг было тихо. Так тихо, что любой мало-мальский звук раздувался вокруг нее, проникал прямо в мозг и царил там, отталкиваясь гулким эхом от стенок черепа. Она пробовала закрыть глаза. Звук стал еще ярче, еще сочнее. Соседский кот мягко ступает лапами по ковру. Кран на кухне подтекает; огромные бесформенные капли с грохотом ударяются о пустую тарелку. Тиканье часов в соседней комнате. Как будто молот ударяет по наковальне. Дворник метет центральную улицу: невыносимый ритмичный шорох доводит до исступления.

Она хотела, чтобы все эти звуки растворились в пространстве и оставили ее в покое. И в то же время она изо всех сил вслушивалась в них, боясь упустить. Боясь не услышать голос, который она узнает из миллиона других голосов.

Ее старания были напрасны. Он больше не звал ее. После того, как она его отвергла, он перестал звучать в ее голове. Перестал касаться ее. Владеть ею. Она перестала быть всем для него. Он больше ее не ждал.