Вячеслав Яковлев Демон Ночи

— Тацуми, значит, — произнёс он негромко. — Ренджи.

Тацуми не ответил. Только чуть заметно напрягся.

Офицер помолчал, потом наклонился ближе и сказал — так тихо, что услышал только Тацуми:

— Мы тебя пропускаем. Но фамилию свою не называй. Никому. Здесь, в Эльдоре, она может стоить тебе головы.

Он выпрямился, вернул приглашение и кивнул стражникам.

— Пропустить.

Тацуми молча кивнул в ответ. Один раз. Коротко. Потом накинул капюшон ещё глубже и шагнул в ворота.

Город встретил его всем сразу.

Узкие улочки, зажатые между каменными домами, уходили вверх, петляли, разветвлялись, как вены на теле неведомого зверя. Пахло дымом, рыбой, нечистотами, свежим хлебом, мокрой шерстью и чем-то сладким, приторным, как гниющая плоть. Толпа текла мимо — люди всех мастей: крестьяне с корзинами, служанки с узлами, мастеровые в промасленных фартуках, нищие с протянутыми руками, уличные мальчишки, снующие между ног. Всё это двигалось, кричало, смеялось, ругалось, жило.

Тацуми шёл сквозь этот хаос, не поднимая головы. Он не знал, куда идти, но ноги сами несли его вперёд, по главной улице, туда, где за крышами домов угадывались шпили Арканиума. Он должен был найти Ларса. Академия. Но сначала — просто идти.

Он свернул в переулок, чтобы срезать путь, и тут же пожалел об этом. Переулок был узким, тёмным, заваленным мусором и какими-то ящиками. Вонь здесь была гуще, концентрированнее, как будто весь город стекал сюда своими нечистотами. Но было поздно поворачивать назад.

Именно здесь, в этой грязи, он увидел кота.

Обычный уличный кот, тощий, с облезлой шерстью неопределённого серого цвета, с обрубленным ухом и жёлтыми, как у совы, глазами. Он сидел у стены, возле опрокинутого ящика, и ел из миски. Вернее, доедал: на дне глиняной плошки оставалось совсем немного — какие-то объедки, рыбьи хвосты, кусок засохшей каши. Кот ел медленно, с достоинством, как умеют только коты, даже голодные и бездомные. Он не обращал внимания на суету вокруг, на крики, на грязь. Он просто ел.

А потом появился человек.

Пьяный. Это было видно сразу — по нетвёрдой походке, по бессмысленной улыбке, растянувшей рот, по мутным глазам, которые смотрели в никуда. Он шёл по переулку, шатаясь из стороны в сторону, и что-то бормотал себе под нос. В руке у него была бутылка, полупустая, с тёмной жидкостью.

Он поравнялся с котом и остановился.

— Ах ты ж тварь, — сказал он заплетающимся языком. — Жрёшь тут... на халяву...

И ударил.

Носком сапога. По миске. Глиняная плошка отлетела к стене и разбилась, остатки еды разлетелись по грязной брусчатке. Кот отпрыгнул, прижался к земле, и из горла его вырвался звук — тонкий, жалобный, похожий на плач. Пьяный засмеялся.

— Вот так-то, — он пнул осколок, — нечего жрать чужое.

Тацуми не помнил, как оказался рядом.

Он не думал. Не размышлял, стоит ли вмешиваться. Просто шагнул вперёд, и тело само сделало всё остальное. Удар в колено — резкий, точный, под углом, как учил отец. Пьяный взвыл, нога его подломилась, и он начал заваливаться вперёд. Тацуми ударил второй раз — в поддых, туда, где рёбра сходятся в мягкую точку. Воздух с шумом вышел из лёгких, и пьяный сложился пополам, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Чем тебе не угодил кот? — спросил Тацуми.

Голос его был тихим, ровным. В нём не было ни ярости, ни злобы. Только холод. И этот холод был страшнее любого крика.

Пьяный попытался что-то сказать, но из горла его вырвался только хрип. Он замахнулся бутылкой — неуклюже, наугад, — и Тацуми легко уклонился. А потом ударил снова.

Локтем. В нос.

Этот приём отец показывал ему десятки раз. «Никогда не бей кулаком в лицо, если не хочешь разбить костяшки. Бей локтем. Локоть — твой молот. Нос — самая хрупкая кость. Один точный удар — и противник готов».

Хруст. Тёплая кровь брызнула Тацуми на рукав. Пьяный отшатнулся, закатил глаза и рухнул навзничь, ударившись затылком о мостовую. Бутылка выпала из его руки и покатилась в сточную канаву.

Тацуми не стал смотреть на него. Он наклонился, подобрал с земли осколки миски, сложил их в кучку, а потом подошёл к коту. Тот всё ещё сидел у стены, прижавшись к камням, и смотрел на Тацуми огромными жёлтыми глазами. Он дрожал, но не убегал.

— Пойдём, — сказал Тацуми.

Кот, разумеется, не ответил. Но когда Тацуми повернулся и пошёл к выходу из переулка, он последовал за ним — осторожно, крадучись, держась на расстоянии, но всё же шёл.

Они вышли на небольшую площадь, где шумел рынок. Тацуми подошёл к мясной лавке, дождался, пока лавочник, толстый мужчина с окровавленным фартуком, обслужит покупателя, и положил на прилавок последнюю медную монету, что нашлась в сумке.

— Кусок мяса. Самый дешёвый.

Лавочник хмыкнул, но спорить не стал. Он швырнул на прилавок обрезок — небольшой, с прожилками, но всё же мясо. Тацуми взял его и отнёс коту.

Тот ждал его у фонтана, в тени старой каменной чаши. Тацуми присел на корточки и положил мясо на чистый камень. Кот сначала недоверчиво покосился на него, потом осторожно приблизился, обнюхал и начал есть. Ел он быстро, жадно, разрывая мясо зубами, и Тацуми смотрел на него, не двигаясь.

Когда мясо закончилось, кот поднял голову, облизнулся и вдруг подошёл к Тацуми. Прижался головой к его колену, потёрся, потом, неожиданно, поднялся на задние лапы, упёрся передними в его грудь и лизнул в щёку. Шершавый язык царапнул кожу, и Тацуми почувствовал что-то странное. Тёплое. Давно забытое.

А потом кот боднул его лбом. Легонько, но так, словно хотел сказать: «Спасибо». Или: «Я тебя запомнил». Или ещё что-то, что Тацуми не мог понять.

Он не улыбнулся. Почти. Уголки губ дрогнули, и в пустых глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на отблеск. Это не была улыбка в привычном смысле. Скорее тень её. Лёгкая, почти неуловимая.

Тацуми поднялся.

— Береги себя, — сказал он коту.

И пошёл дальше.

Город снова сомкнулся вокруг него — шумный, грязный, равнодушный. Но Тацуми этого не замечал. Он шёл туда, куда вели его ноги, и перед глазами у него стоял образ: тощий серый кот, лижущий ему щёку. Почему-то от этого было чуть легче. Совсем чуть-чуть.

Он поднимался по широкой улице, которая вела на холм. Дома здесь были выше, богаче, с лепниной на фасадах и тяжёлыми дубовыми дверями. Людей стало меньше, зато появились кареты — чёрные, лакированные, с гербами на дверцах. Тацуми держался края дороги, пропуская их, и продолжал идти.

Академия показалась из-за поворота внезапно.

Она была огромной. Не просто зданием — целым комплексом, раскинувшимся на вершине холма, окружённым высокой стеной с башнями. Главный корпус вздымался в небо, как каменный исполин: острые шпили, готические арки, витражные окна, в которых горело утреннее солнце. Врата — чёрные, кованые, с изображением волка, — были распахнуты, и за ними виднелся широкий двор, вымощенный серыми плитами.

Тацуми остановился.

Он стоял перед дверями — точнее, перед воротами, — и смотрел на них, не решаясь сделать последний шаг. Сердце его билось ровно, но внутри, в той самой пустоте, что-то сжалось. Это было не волнение. Не страх. Это было... ожидание. Тяжёлое, как камень на дне реки.

Где-то за этими воротами был Ларс. Человек, которого он никогда не видел, но которому должен был довериться. Человек, который знал его отца. Человек, который, возможно, знал ответы на вопросы, которые Тацуми ещё не успел задать.

Он поднял руку и коснулся чёрной стали ворот. Металл был холодным, но не обжигающим. Как и всё в этом городе.

Тацуми сжал пальцы в кулак.

Он не знал, что ждёт его там, за этими воротами. Не знал, кем станет. Не знал, выживет ли.

Но знал одно: пути назад больше нет.

Он отпустил решётку и выпрямился. Ветер, долетевший с холма, шевельнул его спутанные волосы и принёс запах старого камня, пыли и чего-то ещё. Чего-то, что Тацуми не мог назвать, но что показалось ему смутно знакомым. Так пахнет в кузнице, когда отец заканчивает работу и тушит горн.

Он сделал шаг вперёд.

И ворота, словно почувствовав его присутствие, медленно, с тяжёлым скрипом, начали открываться.Они открывались не сами по себе — за ними стояли двое привратников в тёмно-серых мундирах, которые налегли на створки, едва заметили одинокую фигуру на пороге. Но Тацуми не смотрел на них. Он смотрел только вперёд, туда, где за воротами разворачивался широкий внутренний двор Академии, вымощенный потрескавшимися плитами, по которым, казалось, прошли сотни поколений ног.

Двор был залит бледным утренним светом. По обеим сторонам его тянулись галереи с арочными проходами, а прямо по центру возвышался главный корпус — массивный, сложенный из серого камня, с высокими стрельчатыми окнами и лестницей, ведущей к двойным дверям. Над дверями, высеченный из того же камня, замер в прыжке волк — герб Академии, а может, и всего Эльдора. Его каменные глаза, пустые и бесстрастные, смотрели на каждого входящего, как на путника, которого уже взвесили и оценили.

Тацуми шагнул внутрь.

Странное чувство накрыло его, едва он пересёк невидимую черту, отделявшую город от Академии. Не магия, нет. Скорее, тишина. Шум Эльдора, который ещё мгновение назад давил на уши, словно отступил, приглушённый невидимой завесой. Здесь, внутри, звуки были другими: шаги, отдающиеся эхом от каменных стен, далёкий звон оружия, чьи-то приглушённые голоса. И тишина, та самая, что всегда предшествует чему-то важному.

Он пересёк двор, не глядя по сторонам, хотя краем глаза замечал фигуры: студентов в тёмных мантиях, спешащих куда-то, преподавателей с толстыми книгами под мышкой, пару вооружённых стражников, провожавших его равнодушными взглядами. Никто не остановил его, никто не спросил, кто он и зачем пришёл. То ли приглашение, спрятанное за пазухой, обладало какой-то невидимой силой, то ли здесь просто не интересовались чужаками. А может, чужаков здесь и не было — только те, кто должен был прийти.

Главный корпус встретил его сумраком и прохладой. Свет, проникавший сквозь высокие витражные окна, распадался на цветные пятна, плясавшие по каменному полу. Внутри пахло старой бумагой, воском и холодным камнем — запах, который Тацуми вдруг вспомнил из детства. Так пахло в подвале отца, где он хранил старые книги и свитки.

Он поднялся по лестнице. Ступени были широкими, но стёртыми посередине — казалось, по ним прошла целая армия. Тацуми ступал осторожно, держась за перила, и не знал, куда идти. Он просто шёл вперёд, ведомый смутным чувством, что где-то наверху его ждут.

Второй этаж. Длинный коридор с дверями по обеим сторонам. На стенах — портреты: суровые лица в старинных одеждах, рыцари с мечами, маги с посохами, юные девушки с коронами. Все они смотрели на Тацуми с каким-то одинаковым, неживым выражением, и ему на миг показалось, что он идёт по галерее призраков.

Он сделал ещё несколько шагов, и именно тогда его остановил человек.

Появился он неожиданно — как будто вышел из стены или соткался из теней, сгустившихся под одним из портретов. Впрочем, Тацуми не успел удивиться. Он просто замер, потому что оказался лицом к лицу с тем, кого не мог не узнать.

Ларс.

Нет, он не знал его. Никогда не видел. Но отец описывал его — вскользь, в редких разговорах, словно нехотя. И теперь, глядя на этого человека, Тацуми понял, что описание было точным. Даже слишком.

Он был молод. Это первое, что бросалось в глаза. Лет двадцать, не больше. Высокий, поджарый, с военной выправкой, от которой веяло смертельной опасностью, как от обнажённого клинка. Одет он был не в мантию преподавателя, а в простую тёмную форму, перетянутую ремнями, с коротким мечом на бедре. Лицо — узкое, резкое, с высокими скулами и рваным шрамом, который пересекал левую половину от виска до подбородка, — казалось высеченным из камня. Он был молод, да, но в этом лице было что-то древнее, усталое, пережившее сотни битв и потерь.

И он выглядел так же молодо, как родители Тацуми.

Это сравнение пришло из ниоткуда, но было настолько точным, что у Тацуми перехватило дыхание. Тот же тип внешности. Та же гладкость кожи, которой не должны обладать люди, прожившие долгие годы. Та же несостыковка между внешним обликом и тем, что читалось в глазах.

— Тацуми, — произнёс Ларс.

Это было не вопрос. Даже не приветствие. Просто констатация, как будто он уже давно ждал этого момента и знал, что он наступит именно сейчас, именно здесь.

Тацуми не ответил. Он просто стоял и смотрел. Ларс выдержал его взгляд спокойно, как человек, который привык к тому, что на него смотрят — с удивлением, со страхом, с ненавистью. Потом коротко кивнул, словно подтверждая что-то про себя.

— Похож, — сказал он, и в его голосе мелькнуло что-то, что Тацуми не смог распознать. Тоска? Гордость? Боль? — Очень похож. Иди за мной.

Он развернулся и зашагал по коридору, не оборачиваясь, не проверяя, идёт ли Тацуми следом. Но Тацуми пошёл. Не потому, что доверял. А потому, что больше идти было некуда.

Они миновали несколько дверей, свернули в боковой проход, спустились на один пролёт ниже, потом ещё на один. Ларс шёл быстро, но бесшумно, его сапоги с мягкой подошвой не издавали ни звука. Тацуми старался не отставать, но ноги, натруженные долгой дорогой, слушались всё хуже. Он не жаловался.

Наконец Ларс остановился перед широкой двустворчатой дверью, ведущей, судя по всему, в большой зал. Он положил ладонь на створку, но не стал открывать. Вместо этого обернулся.

— Слушай меня внимательно, — сказал он, и голос его стал жёстким, как сталь, брошенная на камень. — Сейчас ты увидишь новобранцев. Таких же, как ты. Они пришли со всего королевства, чтобы попытаться поступить. Большинство из них — мусор. Пыль. Они не переживут даже первого испытания. Но среди них есть те, кто может стать полезным. Твоя задача — выбрать двоих.

Тацуми молча смотрел на него.

— Двоих, — повторил Ларс, и в его глазах блеснул холодный огонёк. — Это будет твоя команда. Твой отряд. Твоя ответственность. Выбирай с умом, потому что от этого выбора зависит не только твоя жизнь, но и их.

Он толкнул дверь, и та распахнулась, впуская в коридор волну света и шума.

Зал оказался огромным. Высокий потолок терялся в полумраке, но пространство было залито светом десятков масляных ламп, развешанных на стенах. Вдоль стен тянулись деревянные скамьи, и на них сидели, стояли, ходили — жили — десятки, нет, сотни молодых людей. Все они были разными: высокие и низкие, худые и крепкие, в богатой одежде и в обносках. Одни держались уверенно, с вызовом, другие жались к стенам, третьи разговаривали, четвёртые молились. Воздух был густым от запаха пота, металла и тревоги.

Ларс вышел вперёд, и шум постепенно стих. Все взгляды обратились к нему, но он, казалось, не замечал этого. Он поднял руку, и тишина стала полной.

— Это Тацуми, — произнёс он, и голос его, не громкий, но удивительно отчётливый, разнёсся по залу. — Он выберет двоих из вас для формирования команды. Пока он будет смотреть, всем стоять на местах и не шевелиться.

По рядам пронёсся ропот. Кто-то возмутился, кто-то удивлённо охнул, кто-то выругался сквозь зубы. Но никто не двинулся. Все остались на своих местах, только теперь они смотрели на Тацуми — с любопытством, с завистью, с презрением. Некоторые улыбались, но улыбки эти были похожи на оскалы.

Тацуми шагнул в зал.

Он шёл медленно, не глядя по сторонам, но всё же видя всех. Отец учил его смотреть: не на лица, а на позы. Не на одежду, а на руки. Не на слова, а на глаза. Люди говорят много лишнего, но их тела всегда говорят правду. Тацуми вспомнил это сейчас, когда взгляды десятков людей впились в него, как крючья.

Он шёл вдоль первого ряда.

Юноша с надменным лицом, в дорогом камзоле, усыпанном драгоценностями. Рука его лежала на эфесе тонкой шпаги, но пальцы дрожали. Боится. Трус. Не пойдёт.

Девушка с бледным лицом, закутанная в серый плащ. Глаза её бегали, как у загнанного зверя. Не сможет.

Крепыш с короткими светлыми волосами, широкоплечий, с массивными кулаками. Он сидел, развалясь, и лениво жевал какую-то соломинку. В глазах — пустое самодовольство. Сильный, но глупый. Не пойдёт.

Тацуми шёл дальше, и перед ним, как вереница теней, проходили лица. Он не знал их имён, не знал их судеб. Он просто смотрел — и отбрасывал. Одно за другим. Как шелуху.

Он уже почти дошёл до конца зала, когда остановился.

Сначала он заметил его. Парня, сидевшего на скамье чуть в стороне от остальных. Он был огромный — не просто крупный, а именно огромный, как медведь, вставший на задние лапы. Плечи широченные, грудь колесом, руки, способные, казалось, переломить человека пополам. Но не это привлекло внимание Тацуми. А то, как он сидел: собранно, напряжённо, словно в любой момент готов был вскочить и броситься в бой. И в его зелёных глазах, смотревших на Тацуми без страха и без вызова, было что-то... честное. Простое. Как небо после дождя.

А рядом с ним — она.

Небольшая, хрупкая, с тёмными волосами, заплетёнными в длинную косу. Она не сидела — стояла, прижавшись к стене, и сжимала в руках саквояж, потёртый и явно не раз чиненый. Глаза её, карие, тёплые, но полные тревоги, смотрели на Тацуми так, словно она ожидала, что он пройдёт мимо. И в то же время в них было что-то ещё. Надежда? Нет, не надежда. Скорее, мольба — тихая, отчаянная, как у человека, который уже перестал верить, но всё ещё не может перестать ждать.

Тацуми остановился.

Он смотрел на них долго. Молча. И зал замер, ожидая его решения. Даже Ларс, стоявший у двери, склонил голову, наблюдая.

Почему они? Тацуми не мог бы ответить. Но что-то в нём, в той самой пустоте, что была его постоянным спутником, дрогнуло. Он увидел в них не оружие. Не инструменты. А... возможных союзников? Людей? Он не знал. Но он знал, что они другие. Что они, возможно, способны на то, на что не способны остальные.

И ещё он знал, что не должен выбирать сильнейших. Сильнейшие предадут. И не слабейших. Слабейшие погибнут. Нужны те, кто будет стоять рядом, когда всё рухнет. Те, кто не бросит.

Он поднял руку и указал сначала на парня, потом на девушку.

— Эти, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, как удар камня о камень.

Ларс, не меняясь в лице, коротко кивнул.

— Подойдите, — приказал он, и парень с девушкой, вздрогнув, двинулись вперёд. Парень шёл уверенно, расправив плечи, девушка — чуть позади, всё ещё прижимая к груди саквояж.

Ларс перевёл взгляд на Тацуми.

— Хороший выбор, — сказал он тихо, почти беззвучно, но так, что Тацуми услышал. — А теперь все трое — за мной.

Он развернулся и вышел из зала, не оглядываясь, не дожидаясь, пока кто-то что-то скажет. Тацуми пошёл за ним. Парень и девушка — следом.

За их спинами снова поднялся ропот: кто-то засмеялся, кто-то выругался, кто-то выкрикнул оскорбление. Но Тацуми не слушал. Он шёл вперёд, глядя в спину Ларса, и в голове его крутилась одна-единственная мысль: что он только что сделал? И почему ему кажется, что именно сейчас, именно в этот момент, его жизнь изменилась навсегда?

Ответа не было. Только шаги. Только тишина. Только дверь, которая закрылась за ними с глухим, окончательным стуком.