- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Вячеслав Яковлев Демон Ночи
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
И тогда он ударил.
Не мечом — меч лежал на земле. Кулаком. Точнее, ребром ладони, сложенной так, как учил отец. Удар пришёлся точно в солнечное сплетение — в тот мягкий, ничем не защищённый участок под рёбрами, где сходились толстые, но дряблые мышцы живота. Громила дёрнулся, как от удара током. Воздух с шумом вышел из его лёгких, глаза выпучились, рот открылся в беззвучном крике. Тесак выпал из его руки и воткнулся в землю, а сам он, схватившись за живот, начал заваливаться вперёд.
Тацуми не дал ему упасть.
Он шагнул вперёд, подхватил с земли свой меч — чёрное лезвие, казалось, само прыгнуло в ладонь, — и, не раздумывая, вонзил его в грудь противника. Снизу вверх. Под рёбра. Туда, где сердце.
Клинок вошёл ровно. Без хруста. Без сопротивления. Как в воду. Громила захрипел, из горла его вырвался булькающий звук, и в глазах, которые смотрели на Тацуми сверху вниз, промелькнуло что-то похожее на удивление. Как будто он всё ещё не мог поверить, что умирает. Что его, огромного, сильного, убил мальчишка.
Тацуми провернул меч. Один короткий поворот кисти. Лезвие рассекло сердечную мышцу, и свет в глазах врага погас. Навсегда.
Он выдернул клинок. Тело громилы грузно осело, завалилось набок и рухнуло рядом с первым. Лужа крови, уже тёмная, маслянистая, расползалась по земле, и в ней отражался свет факела — неровный, дрожащий, как предсмертная судорога.
Тацуми стоял над двумя телами. Грудь его тяжело вздымалась, но не от усталости. От чего-то другого. Он смотрел на мёртвых и не чувствовал ничего. Вернее, чувствовал, но это чувство было таким далёким, таким приглушённым, что его можно было принять за эхо. Он сделал это. Он убил. Двух человек. Шакалов.
Шакалы должны быть мертвы.
Слова отца прозвучали в голове, как приговор, и Тацуми медленно опустил меч. Лезвие, покрытое кровью, блестело в свете пламени. Надо было вытереть его. Отец всегда говорил: «Клинок, оставленный мокрым, ржавеет. А ржавый клинок подводит в бою». Тацуми нагнулся, сорвал пучок травы и тщательно, методично провёл им по чёрной стали. Трава стала красной. Он бросил её на землю и повторил. Потом ещё раз. Пока лезвие не стало чистым.
Только тогда он вложил меч в ножны.
Тишина.
Ночь снова сомкнулась над поляной, и единственным звуком было потрескивание факела да всхлипывания женщины, которая, поднявшись на ноги, прижимала к себе дочь. Тацуми не смотрел на них. Он развернулся, чтобы уйти. Обратно. К костру. К сумке. К дороге.
— Постой!
Голос был тихим, но твёрдым. Тацуми остановился, но не обернулся.
— Ты ранен, — сказала женщина, и шаги её прошелестели по траве. — У тебя кровь.
Тацуми опустил взгляд на свои руки. Да, кровь. Чужая, в основном. Но где-то под рукавом, на предплечье, где шипы ежевики разорвали кожу, сочилась и его собственная. Медленно, капля за каплей. Он не чувствовал боли, но рана была. И ещё одна — на боку, где тесак всё-таки зацепил его, когда он уклонялся. Он не заметил.
— Это не страшно, — сказал он и хотел сделать шаг.
Женщина оказалась перед ним. Невысокая, худенькая, с растрёпанными светлыми волосами, выбившимися из-под капюшона. Лицо у неё было милое, но измученное, с тёмными кругами под глазами и искусанными губами. А глаза... глаза были необычные. Карие, с золотистыми искорками, как у лисы. Она смотрела на Тацуми снизу вверх, и в этом взгляде не было страха. Только тревога.
— Подожди, — она протянула к нему руки. — Я помогу. Я целительница.
Тацуми не двигался. Он просто смотрел, как её ладони — маленькие, с тонкими пальцами — ложатся ему на грудь. Туда, где под рубахой расползался кровоподтёк. Она закрыла глаза и что-то зашептала. Слова были незнакомые, напевные, как молитва. Тацуми почувствовал, как от её ладоней исходит тепло. Но тепло это было странным, чужим, и оно не проникало внутрь. Оно скользило по поверхности, как вода по маслу, и не находило пути.
Женщина нахмурилась. Потом открыла глаза и удивлённо уставилась на свои руки.
— Почему... — прошептала она. — Почему не работает?
Она попыталась ещё раз. Приложила ладони к его ране на боку, и Тацуми увидел, как кончики её пальцев засветились слабым золотистым светом. Но свет тут же погас, рассыпался искрами, как будто встретил невидимую стену. Женщина вскрикнула и отдёрнула руки, будто обожглась.
— Не понимаю... — она смотрела то на свои ладони, то на Тацуми. — Моя магия... она не действует. На тебя не действует.
Тацуми промолчал. Он и сам не понимал, что происходит. Но где-то внутри, в той самой пустоте, которая поглотила его горе, он почувствовал, как нечто тёмное, голодное, шевельнулось. И это нечто было сыто. Сыто её магией.
— Тогда просто перевяжи, — сказал он ровно. — У тебя есть бинты?
Женщина кивнула, всё ещё ошеломлённая, и засуетилась. Она подбежала к своим вещам, которые были разбросаны по поляне — видимо, разбойники сбросили их с повозки, — и вытащила из сумки свёрток. Внутри оказались чистые тряпицы, склянки с мазями и тонкие полоски бинтов. Она вернулась к Тацуми и, опустившись рядом на колени, принялась обрабатывать его раны.
Руки у неё были ловкими, привычными. Она быстро нанесла на порез на боку какую-то пахучую мазь, от которой кожу слегка защипало, и принялась забинтовывать. Тацуми стоял неподвижно, как статуя, и смотрел куда-то поверх её головы. На девочку, которая сидела в стороне, прижимая к груди разорванное платье. Девочка смотрела на него огромными, перепуганными глазами и молчала.
— Готово, — сказала женщина, затягивая последний узел. — Остальное не так страшно. Царапины. Заживут.
Она поднялась и неловко поправила капюшон, который сполз с головы. И Тацуми увидел.
Уши.
Они были маленькие, аккуратные, покрытые короткой рыжеватой шерстью. Лисьи уши. Они дрожали, как будто их обладательница всё ещё была напугана и не могла успокоиться. Женщина заметила его взгляд и быстро натянула капюшон обратно, спрятав уши. Но было поздно.
— Ты зверолюдка, — сказал Тацуми.
Это был не вопрос. Просто констатация факта. В его голосе не было ни удивления, ни отвращения. Вообще ничего.
Женщина вздрогнула, как будто он её ударил.
— Да, — тихо ответила она, опуская глаза. — Лисица. Из клана Серебристого Холма. И моя дочь тоже.
Тацуми перевёл взгляд на девочку. Та, словно почувствовав, что речь о ней, ещё крепче прижала платье к груди и отвернулась. Уши её — такие же рыжие, только поменьше — тоже прятались под капюшоном.
— Прости, — сказала женщина, и голос её дрогнул. — Мы не хотели... Просто... мы бежали. Нас ловили. Люди... они не любят таких, как мы.
— Я не из тех, кто не любит, — сказал Тацуми. — Мне всё равно.
Женщина подняла на него глаза. В них блестели слёзы, но она не плакала.
— Спасибо, — прошептала она. — За всё. Если бы не ты... — она замолчала и судорожно вздохнула. — Меня зовут Мира. А это моя дочь, Айко.
Тацуми кивнул. Просто кивнул. Он не знал, что ещё сказать. Слова были лишними. Он снова развернулся, чтобы уйти.
— Ты куда? — в голосе Миры послышалась паника. — Уже ночь! В лесу опасно!
— Я привык.
— Но... — она сделала шаг за ним. — Ты ведь спас нас. Мы у тебя в долгу. Если тебе нужна помощь, если тебе нужен кров, еда... В Гавани тебе будут рады. Я знаю людей в Гавани. Хороших людей. Они примут тебя.
Тацуми остановился.
Гавань. Он слышал это слово раньше. От отца. От того самого человека со шрамом. Они говорили о Гавани, как о месте, куда можно вернуться. Как о доме, который у них был когда-то. Тогда Тацуми не спрашивал. А теперь...
— Зачем мне Гавань? — спросил он, не оборачиваясь.
— Не знаю, — честно ответила Мира. — Но чувствую, что ты должен туда попасть. Это озеро, порт, крепость. Там безопасно. Особенно для таких... — она замялась. — Для тех, кому нужна защита.
Тацуми молчал. Потом медленно повернул голову и посмотрел на неё. На девочку. На тела, лежащие на земле.
— Я подумаю, — сказал он.
И сделал жест.
Это был жест, который он видел тысячу раз. Отец всегда так делал, когда прощался с кем-то или когда уходил по делам: касался указательным и средним пальцами правой руки виска, а потом резким, отточенным движением выбрасывал руку вперёд и в сторону. Как будто отдавал честь невидимому собеседнику. Как будто говорил: «Я помню. Я вернусь».
Тацуми повторил этот жест. И ушёл.
Он шёл, не оборачиваясь, и звук его шагов постепенно таял в ночи. За спиной остались двое мёртвых, женщина с дочерью и факел, который догорал, бросая на траву последние, дрожащие отсветы.
Мира смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась во тьме. Потом опустилась на колени рядом с дочерью, обняла её, прижала к себе и тихо, почти беззвучно, прошептала:
— Это точно он.
Айко подняла на мать заплаканные глаза.
— Кто?
Мира не ответила. Она только крепче прижала её к себе и уставилась в темноту, туда, где исчез странный мальчик с чёрным мечом и пустыми глазами.
А в это время в кроне старого дуба, возвышавшегося над поляной, кто-то стоял.
Она была невидима для тех, кто остался внизу. Не потому, что использовала магию, нет. Просто сама ночь обнимала её, как сестру, и прятала от посторонних глаз. Лунный свет, пробившийся на миг сквозь облака, скользнул по её фигуре, выхватив из темноты тонкий силуэт.
Молодая женщина? Девушка? Трудно было сказать. Длинные волосы, чёрные, как смола, спадали до пояса и колыхались на ветру, хотя ветра не было. Глаза — тёмные, но с серебристым отливом, как у кошки, вышедшей на охоту, — были устремлены на удаляющегося мальчика. Губы, полные и бледные, тронула лёгкая улыбка. Не злая. Не добрая. Скорее задумчивая. Как у человека, который увидел то, что ожидал, и остался доволен.
Она стояла на ветке так легко, словно весила не больше перышка, и смотрела. Смотрела, как Тацуми пробирается сквозь заросли, как меч его, чёрный, как сама ночь, висит за спиной, как капли чужой крови всё ещё подсыхают на его щеке.
— Вот ты и начал, — прошептала она, и голос её был похож на шелест листвы. — Начал свой путь.
Она подняла руку, и лунный свет, повинуясь какому-то незримому зову, собрался в её ладони, засияв холодным, серебристым огнём.
— Интересно, выдержит ли он, — произнесла она, обращаясь не то к себе, не то к ночи. — Наследник... Его сын...
Она сжала ладонь, и свет погас. На поляне снова стало темно. Только догорающий факел трещал в тишине.
И ни одна ветка не шелохнулась, когда она исчезла. Словно её и не было вовсе. Словно ночь, породив её, забрала обратно.
Лес снова погрузился в тишину. И только ветер, пробирающийся между стволами, нёс с собой запах пепла. Запах, который будет преследовать Тацуми до самого конца его пути.
Глава 2
Граница Эльдора встретила его тишиной.
Не той тишиной, что царила в лесу — глубокой, вязкой, наполненной шорохами и дыханием невидимых тварей, — а иной. Плоской. Звенящей. Как будто сам воздух здесь был разрежен, выжат, лишён жизни. Тацуми стоял на краю леса, там, где деревья расступались, обнажая голую, выжженную солнцем равнину, и смотрел вперёд.
Вдалеке, на горизонте, угадывались очертания города. Эльдор. Столица. Он никогда не был здесь, но знал о нём по рассказам отца. Отец говорил, что Эльдор — это сердце мира, город, в котором сходятся все дороги, все судьбы, все надежды. Он говорил об этом с каким-то странным выражением лица — не то с тоской, не то с горечью. Тацуми тогда не понимал. Теперь — тем более.
Он стоял неподвижно, опираясь на посох, который вырезал из молодого дуба где-то на третий день пути. Ноги его были стёрты в кровь, обмотаны грязными тряпками, которые уже давно перестали быть белыми. Плащ, отцовский плащ, висел на плечах тяжёлой, пропитанной влагой тканью. Волосы — чёрные, спутанные — падали на глаза, и он не убирал их. Не было сил.
Он пришёл.
Мысль эта не принесла ни облегчения, ни радости. Просто констатация факта. Лес закончился. Началась равнина. Где-то там, за серой пеленой утреннего тумана, лежал город. Но Тацуми не знал, что делать дальше. Он вообще не знал, зачем шёл. Просто шёл, потому что остановиться означало умереть. А умирать было нельзя. Почему — он не помнил. Просто нельзя. И всё.
Он сделал ещё несколько шагов, ноги сами вынесли его на открытое пространство, и только тогда он заметил пенёк.
Обычный. Трухлявый. Обросший мхом и какими-то бледными грибами. Он стоял у самой кромки леса, как немой страж, и будто ждал его. Тацуми подошёл к нему, постоял немного, глядя на неровный срез, на котором виднелись годовые кольца — десятки, сотни колец, — и медленно опустился на него. Ноги гудели. Спина ныла. В висках стучало.
Он сидел и смотрел перед собой, на равнину, на далёкий город, на серое небо, и в голове его не было ни одной мысли. Только пустота. Та самая, что стала его постоянным спутником. Она не давила, не мучила, не кричала. Она просто была. Как воздух. Как земля под ногами. Как смерть, которая шла за ним по пятам, но почему-то всё не настигала.
Рука сама потянулась за пазуху. Пальцы нащупали знакомый кожаный мешочек. Он вытащил его, развязал шнурок и достал фотографию.
Она была всё такой же. Выцветшая, потрёпанная, с загнутыми краями. Но лица на ней не изменились. Молодой мужчина с чёрными волосами и резкими чертами. Женщина с серебристыми волосами и мягкой улыбкой. Его родители.
Тацуми смотрел на них, и где-то глубоко внутри, в самой глубине той пустоты, что заполняла его, что-то дрогнуло. Слабо, едва заметно. Как отголосок далёкого грома. Как последний луч солнца перед закатом.
Он вспомнил маму.
Не ту, что на фотографии, а живую. Настоящую. Её тёплые руки, которые обнимали его по вечерам, когда он, уставший после дня, проведённого в кузнице, засыпал у неё на коленях. Её голос, тихий, напевный, когда она пела ему колыбельные. Её запах — травы, мята, лаванда, что-то ещё, неуловимо родное. Он помнил, как она гладила его по голове, перебирала волосы, шептала что-то ласковое, и все тревоги, все детские страхи отступали, таяли, как снег под весенним солнцем.
Он помнил отца.
Не того, каким он был в последний день — перекошенного от ярости, в крови, в саже, с мечом в руке. А другого. Того, что сидел вечерами у камина и читал ему старые книги, написанные на языках, которых Тацуми не знал. Того, что учил его держать молот, разводить огонь, отличать хорошую сталь от плохой. Того, что иногда, в редкие минуты, когда был в хорошем настроении, трепал его по волосам — грубо, по-мужски, но с такой нежностью, что у Тацуми щипало в глазах.
Он помнил эту ладонь. Тяжёлую, мозолистую, пропахшую железом и углём. Она ложилась на его макушку, сжималась, взъерошивала волосы, и отец говорил:
— Расти, сын. Расти большим и сильным.
Тацуми смотрел на фотографию, и пальцы его дрожали. Совсем чуть-чуть. Так, что он сам едва замечал. Но они дрожали. И это было первое чувство, которое он испытал за последние дни. Чувство потери. Острое, как нож, вонзённый под рёбра.
Он закрыл глаза.
— Я стану сильнее, — прошептал он, и голос его был хриплым, как у старика. — Я стану таким сильным, что никто больше не посмеет... никто...
Он не закончил. Что именно «никто не посмеет» — он не знал. Убивать? Жечь деревни? Отнимать у детей родителей? Всё это уже случилось. И он не смог ничего сделать. Ничего.
— Я отомщу, — сказал он, и на этот раз голос прозвучал твёрже. — Если получится. Если выживу. Я найду того, кто это сделал. И убью.
Он не знал, кто это был. Существо, пришедшее из тьмы. Нечто, чему нет имени. Но он верил, что однажды узнает. Однажды поймёт. И тогда...
Что будет «тогда», он не додумал. Вместо этого он снова посмотрел на фотографию, на лица родителей, и почувствовал, как что-то горячее катится по щеке. Слеза. Всего одна. Она сорвалась с подбородка и упала на снимок, оставив на выцветшей бумаге тёмное пятнышко.
Тацуми быстро стёр её рукавом. Хватит. Хватит плакать. Слёзы не вернут мёртвых. Слёзы не сделают его сильнее. Он убрал фотографию обратно в мешочек, затянул шнурок и сунул его за пазуху.
И только тогда заметил конверт.
Он лежал на дне сумки, под сменной одеждой, под мешочком с сушёным мясом, под огнивом и прочими мелочами, которые отец заботливо уложил. Тацуми не замечал его раньше. Может, потому что не искал. А может, потому что не хотел искать. Но теперь рука сама наткнулась на плотную бумагу, и он вытащил конверт наружу.
Обычный. Из грубой, желтоватой бумаги, запечатанный каплей воска. На лицевой стороне — ни имени, ни адреса. Только отпечаток пальца, оставшийся в воске. Отпечаток отца.
Тацуми сломал печать. Внутри оказалось два листа.
Первый был бланком. Строгим, официальным, с гербом — серебряным волком, вставшим на задние лапы, — и тиснёными буквами. Приглашение. В Академию Арканиум. Ту самую, о которой отец говорил с таким уважением. Ту самую, куда мечтал попасть каждый мальчишка в деревне. Ту самую, куда Тацуми, по словам отца, должен был отправиться, когда ему исполнится двенадцать.
— Если доживёшь, — добавил тогда отец, и это прозвучало как шутка. Теперь Тацуми понимал: это была не шутка.
Он пробежал глазами по строкам. Имя, дата, место. Всё было заполнено заранее. Его имя. Его дата рождения. Всё сходилось. Отец подготовил это давно. Очень давно.
Второй лист был исписан от руки. Почерк — твёрдый, угловатый, с наклоном влево. Почерк отца.
«Тацуми.
Если ты читаешь это, значит, меня и твоей матери больше нет. Прости, что не сказал тебе всего раньше. Прости, что не успел. Я надеялся, что время ещё есть. Что я успею подготовить тебя. Научить всему, что знаю сам. Но, видно, судьба решила иначе.
Не ищи виноватых. Не трать на это силы. Тот, кто пришёл за нами, не человек. Он из тех, кого боялись даже боги. И он вернётся. Не сейчас, так потом. И когда он вернётся, ты должен быть готов.
Иди в Эльдор. Найди в Арканиуме инструктора по имени Ларс. Он мой боевой товарищ. Единственный, кому я доверяю больше, чем себе. Скажи ему, что ты сын Кенджи Ренджи. Он всё поймёт. Он позаботится о тебе.
Знай, сын: ты не такой, как все. В тебе течёт сила, о которой ты даже не догадываешься. Сила, способная изменить мир. Или уничтожить его. Выбор за тобой.
Не позволяй тьме поглотить тебя. Держись за свет. За тех, кого любишь. За тех, кто любит тебя. Даже если кажется, что их больше нет, — они рядом. Всегда.
Я горжусь тобой, сын. Просто за то, что ты есть. За то, что выжил. За то, что продолжаешь идти.
Прощай.
Кенджи»
Тацуми читал медленно. Каждое слово. Каждую букву. Он читал и не чувствовал, как слёзы снова текут по щекам, как губы дрожат, как пальцы сжимают бумагу так, что она едва не рвётся. Он читал и слышал голос отца — не тот, что кричал «Беги!», а другой. Спокойный. Усталый. Любящий.
Ларс. Он должен найти Ларса. Инструктора в Арканиуме. Боевого товарища отца.
Тацуми перечитал письмо ещё раз. Потом ещё. А потом сложил его аккуратно, вчетверо, и убрал в тот же мешочек, где лежала фотография. Туда же спрятал и приглашение.
Он посидел ещё немного, глядя на серое небо, на далёкий город, на равнину, простиравшуюся перед ним. Ветер трепал его волосы, холодил лицо, приносил с собой запах пыли и сухой травы. Где-то высоко в небе кружила одинокая птица, и её крик был похож на плач ребёнка.
Тацуми встал.
Ноги не слушались. Тело ломило. Рана на боку, перевязанная той женщиной-лисицей, ныла при каждом движении. Но он встал.
Он поправил сумку на плече, проверил, на месте ли меч, и, бросив последний взгляд на пенёк, на котором только что сидел, двинулся вперёд.
Впереди был город. Академия. Ларс. Новая жизнь, о которой он ничего не знал.
Но сначала — дорога. Долгая, пыльная, бесконечная. И он должен был пройти её до конца.
Тацуми сделал первый шаг. Потом второй. Потом третий.
И лес позади него сомкнулся в сплошную тёмную стену, отрезая прошлое.
Он не оборачивался. Нельзя. Оборачиваться — значит слабость. А слабость — значит смерть.
Он шёл вперёд, и с каждым шагом город становился всё ближе. Или ему так казалось. Может быть, это был мираж. А может, просто усталость играла с ним злую шутку.
Но он шёл.
Один. На границе. Между лесом и равниной. Между прошлым и будущим. Между тем, что было, и тем, что будет.
И пустота внутри него, та самая пустота, что выжгла все чувства, все страхи, все надежды, вдруг начала заполняться чем-то новым. Не болью. Не скорбью. Не радостью.
Чем-то другим. Чем-то похожим на старую, заржавленную пружину, которая медленно, со скрипом, но всё же начинает разжиматься.
Это было не чувство. Это была решимость.
Холодная, железная, безжалостная.
Тацуми Ренджи не знал, куда приведёт его дорога. Но он знал одно: он больше не остановится. Никогда. Пока не выполнит всё, что задумал. Пока не найдёт ответы. Пока не станет тем, кем должен стать.
Или пока смерть не заберёт его, как забрала всех, кого он любил.
Он поднял голову и посмотрел на город, что раскинулся перед ним в серой дымке.
Эльдор ждал его. И он шёл.
Одинокая фигура на пустынной дороге, с сумкой за плечами и чёрным мечом за спиной, уходящая всё дальше и дальше от тёмной стены леса. Ветер поднимал за ней облака пыли, и они таяли в воздухе, как пепел. Как тот самый пепел, что остался от его родной деревни.
Как пепел, из которого, возможно, однажды восстанет нечто новое.
Дорога заняла у него остаток дня и половину следующего утра.
Тацуми не помнил, как шёл. Ноги двигались сами, механически, как у сломанной куклы, которую кто-то завёл и бросил. Он не останавливался, не отдыхал, не ел. Только один раз, уже на рассвете, когда небо на востоке окрасилось в блёклые оттенки розового и серого, он опустился на обочину и выпил немного воды из отцовской фляги. Вода была тёплой, отдавала железом, но он не поморщился. Просто сделал несколько глотков, заткнул пробку и пошёл дальше.
Город приближался медленно, как зверь, который не хочет показываться целиком. Сначала из утреннего тумана выплыли стены — высокие, каменные, покрытые пятнами мха и копоти. Потом — башни, острые, как клыки, пронзающие низкое небо. Затем — ворота, огромные, обитые железом, с гербами, которые Тацуми не мог разглядеть с такого расстояния.
А потом он услышал город.
Это был не звук. Это был гул. Глубокий, многослойный, состоящий из сотен, тысяч отдельных голосов: скрип телег, ржание лошадей, крики торговцев, лай собак, смех, ругань, плач. Всё это сливалось в единый поток, который обрушился на Тацуми, как волна, едва он переступил невидимую границу. Он даже остановился на мгновение, оглушённый, — после нескольких дней лесной тишины этот шум был почти невыносим.
Но он заставил себя идти.
У ворот выстроилась очередь. Крестьяне с корзинами, торговцы с телегами, какие-то люди в тёмных плащах, жавшиеся к краю. Все они ждали, пока стража проверит их. Тацуми встал в самый конец, опустив голову и натянув капюшон поглубже. Ему не хотелось привлекать внимание. Ему вообще ничего не хотелось. Только дойти до цели.
Очередь двигалась медленно, и Тацуми терпеливо ждал. Он смотрел под ноги, на пыльную дорогу, на обломки сена, растоптанные копытами, на следы тележных колёс. Он не поднимал глаз, но чувствовал на себе взгляды. Осторожные, изучающие. Такие взгляды бросают на тех, кто выглядит чужаком.
— Эй, парень.
Тацуми поднял голову. Перед ним стоял стражник — высокий, широкоплечий, в кожаной броне, с коротким мечом на поясе. Лицо его было усталым, небритым, с глубокими складками вокруг рта. Он смотрел на Тацуми сверху вниз, и в его глазах не было ни злобы, ни интереса. Только скука.
— Чего надо? — спросил он. — Если в город, то плати пошлину. Серебряный.
Тацуми молчал.
— Оглох? — стражник нахмурился. — Серебряный, говорю. Или проваливай.
Тацуми медленно полез в сумку. Пальцы нащупали конверт — тот самый, с приглашением. Он вытащил его и протянул стражнику. Тот взял бумагу, повертел в руках, поднёс к глазам.
— Это что? — буркнул он, щурясь. — Грамота?
— Приглашение, — тихо сказал Тацуми. — В Арканиум.
Стражник хмыкнул, но заметно напрягся. Он развернул лист, пробежал глазами по строкам, и лицо его вытянулось.
— Так ты, значит, абитуриент? — он вернул бумагу, но уже без прежней грубости. — Чего сразу не сказал? Иди сюда.
Он махнул рукой кому-то за спиной, и из караулки вышел офицер. Он был старше, в начищенной кирасе, с плащом, перекинутым через плечо. Лицо у него было узкое, с острым подбородком и холодными, как у змеи, глазами. Он подошёл, не глядя на Тацуми, взял приглашение из рук стражника и прочитал.
Потом поднял глаза и впервые посмотрел на Тацуми. Взгляд его был тяжёлым, изучающим. Он словно пытался прочитать что-то, скрытое под капюшоном, под грязью и усталостью.