Грэхам Аллисон Обречены воевать

Когда в июне 1908 года король Эдуард VII посетил Кильскую регату в Германии, племянник устроил для него ужин в Императорском яхт-клубе. Тирпиц предпринимал попытки замаскировать германские амбиции, но кайзер Вильгельм с удовольствием демонстрировал дяде возросшую мощь своего флота. Кораблестроительная программа Германии явно ориентировалась на создание флота, способного соперничать с британским. За ужином кайзер произнес следующий тост: «Мальчиком мне разрешили побывать в Портсмуте и Плимуте… Я восхищался красотой английских кораблей в этих двух великолепных гаванях. Затем во мне пробудилось желание построить когда-нибудь такие же корабли, и, когда вырос, я решил обзавестись столь же прекрасным военно-морским флотом, как англичане»[262]. Через месяц после этой демонстрации в Киле Великобритания составила первый официальный план на случай войны с Германией[263].

«Большинство задир на самом деле отъявленные трусы»

Уже в 1900 году британское Адмиралтейство признало, что Германия за несколько лет обгонит Россию и станет третьей по величине морской силой в мире (после Великобритании и Франции). Адмиралтейство заключило, что Лондону следует пересмотреть свой «двухдержавный стандарт» и задуматься о нахождении в Северном море такого британского флота, который будет в состоянии сдержать германские амбиции[264].

В 1902 году, ссылаясь на немецкий морской закон двухлетней давности, первый лорд Адмиралтейства сообщил кабинету министров: «Я уверен, что огромный новый немецкий флот создается ради войны с нами»[265]. В том же году директор военно-морской разведки пришел к выводу, что Великобритании придется «вновь сражаться за господство в Северном море, как это было в войнах с голландцами в семнадцатом столетии». Пускай кое-кто в Великобритании и Германии какое-то время верил Тирпицу, утверждавшему, будто сильный флот необходим Германии для защиты своей торговли, многие сомневались в обоснованности таких заявлений. Как отмечает Пол Кеннеди, когда реальность была осознана и в Лондоне поняли, что истинной целью германского флота является сама Великобритания, «англо-германские отношения резко обострились – до той степени, когда их было уже не исправить»[266].

Обострение англо-германских отношений совпало по времени с радикальными изменениями динамики власти в Европе и за ее пределами, а также с переоценкой Великобританией своего положения в мире[267]. Рост могущества ряда новых соперников постепенно заставил Великобританию признать, что она больше не в состоянии притязать на общемировое господство. Американский, японский, русский и многие другие флоты увеличивались в численности, а наращивание флота Германии происходило всего в нескольких сотнях морских миль от британского побережья[268]. Адмиралтейство молчаливо уступило морское доминирование в Западном полушарии Соединенным Штатам Америки, а в 1902 году Великобритания покончила со своей «великолепной изоляцией» [269] и заключила оборонительный союз с Японией, что позволило оттянуть часть кораблей Королевского флота на Дальний Восток.

Направленный в первую очередь против России, англо-японский альянс также устранял всякую необходимость договариваться с Германией по поводу Китая и сулил перспективы расширения сотрудничества с Францией. Великобритания и Франция наблюдали, как Япония и Россия движутся к войне, и не хотели сражаться друг с другом, будучи втянутыми в конфликт собственными союзниками[270][271]. Более того, они усмотрели возможность уладить давние взаимные обиды и в 1904 году подписали «сердечное согласие» (l’Entente cordiale) [272], разрешавшее затянувшиеся колониальные споры. О союзном договоре речи пока не шло, но Берлин расценил данное соглашение как угрозу его дипломатической позиции. Немцы предприняли неразумную попытку рассорить Великобританию и Францию, устроив провокацию в Марокко [273]. Неудивительно, что эта история лишь теснее сблизила Лондон с Парижем.

Между тем на Дальнем Востоке Япония одолела Россию к 1905 году в соперничестве за Маньчжурию и Корею. Потопление большей части русского флота означало, что Германия теперь занимает твердое третье место в списке морских держав мира после Великобритании и Франции. Поначалу поражение России было воспринято как хорошая новость, ибо отныне Москва представляла собой меньшую угрозу для интересов Лондона. Но отсюда также вытекало, что Россия некоторое время не сможет быть эффективным союзником Франции против Германии. Словом, возникла реальная перспектива того, что Германия сможет нарушить баланс сил в Европе[274][275].

Лондон искал ответа на вопрос, позволить ли Берлину «переписать» европейский порядок или отстаивать статус-кво. Интересы национальной безопасности диктовали выбор второго варианта. Эйр Кроу характеризовал роль Великобритании в поддержании баланса сил (то есть в недопущении того, чтобы какое-либо государство доминировало на европейском континенте) как фактический «закон природы». Высокопоставленный британский военный планировщик предупреждал: «Нет сомнений в том, что в обозримом будущем начнется титаническая борьба между Германией и Европой за господство»[276]. Великобритания стала предпринимать некоторые меры, дабы обеспечить благоприятный для себя исход этой борьбы. Договор о создании Антанты не обязывал британцев защищать Францию, но в 1905–1906 годах Лондон и Париж провели секретные военные переговоры. В 1907 году Великобритания предпочла забыть о колониальных раздорах и подписала конвенцию с Россией, тем самым сформировав трехсторонний пакт с франко-русским альянсом (так называемая Тройственная Антанта) [277].

Если коротко, после Русско-японской войны Великобритания сосредоточилась на том факте, что набирающаяся сил Германия способна стать европейским гегемоном. Если та будет доминировать на континенте, она сможет мобилизовать достаточно ресурсов для оспаривания британского первенства на море и Великобритания окажется уязвимой перед вторжением. Как сказал король Эдуард в 1909 году, если Британия предпочтет умыть руки и устраниться из борьбы, «Германии не составит труда сокрушить своих врагов одного за другим, пока мы будем взирать со стороны, а затем, вероятно, напасть на нас»[278][279].

Берлин извлек из Русско-японской войны другие уроки. В превентивном ударе японцев по русскому флоту в Порт-Артуре, этом предвестии Пёрл-Харбора, случившегося четыре десятилетия спустя, немцы увидели модель британского нападения на собственный флот Северного моря в Киле. Они неоднократно изучали внезапную английскую атаку на Копенгаген в 1807 году, когда датский флот был потоплен прежде, чем на него наложил руку Наполеон. Как отмечает историк Джонатан Стейнберг, кайзер «безоглядно верил» в возможность такого нападения. Действительно, в конце 1904 года германскому послу в Великобритании пришлось лично заверять Вильгельма, что англичане не собираются нападать. В начале 1907 года, когда в Киле распространились слухи о том, что англичане вот-вот нагрянут, перепуганные родители поспешили забрать детей из школ. Надо отметить, что эти страхи не были совсем уж необоснованными. Перефразируя Генри Киссинджера, скажу, что даже у параноиков есть враги [280]. Новый первый морской лорд, адмирал Джон «Джеки» Фишер, назначенный на высший флотский командный пост в октябре 1904 года, и вправду советовал Королевскому флоту устроить немцам «новый Копенгаген». Когда он впервые поведал об этом королю Эдуарду в конце 1904 года, монарх отреагировал так: «Боже мой, Фишер, вы, верно, спятили!» Но когда адмирал вновь изложил эту идею четыре года спустя, король внимательно его выслушал. Фишер считал, что сдерживание противника воинственными заявлениями есть наилучший способ избежать войны – а правители Германии усмотрели в британской риторике более чем достаточную причину удвоить вложения в морскую силу.

По иронии судьбы, глава военного флота Германии также виноват в том, что допустил фундаментальную ошибку при оценке последствий для противоположной стороны. Тирпиц полагал, что Великобритания не заметит наращивания немецких сил в Северном море, и думал, что Лондон не сумеет перестроиться дипломатически на нейтрализацию прочих противников и на то, чтобы избежать конфликта с Германией. Оба предположения оказались ошибочными[281][282]. Тирпиц также считал, что Великобритания не сможет сосредоточить свой флот против Германии и не захочет тратить средства в тех размерах, какие потребуются для соответствия немецкой программе кораблестроения. Здесь он тоже, фигурально говоря, дал маху[283].

Вопреки мнению немцев, англичане сделали все, чего от них не ждали, и даже больше. Фишер осуществил реорганизацию Королевского флота с учетом предполагаемого противостояния с Германией. В 1906 году он писал королю Эдуарду: «Наш единственный вероятный враг – это Германия. Она держит весь свой флот в готовности в нескольких часах хода от Англии, поэтому нам нужно иметь флот в два раза сильнее в нескольких часах хода от Германии»[284]. Дипломатические договоренности с Францией, Японией и (в меньшей степени) Соединенными Штатами Америки означали, что Фишер мог уверенно заниматься перераспределением британских морских сил, выделив 75 процентов линкоров для противодействия германскому флоту[285].

В своем меморандуме 1907 года Кроу утверждал, что голословное требование прекратить морскую экспансию лишь понудит Берлин ускорить строительство новых кораблей. Немцы понимают всего один язык: язык действий. Нужно продемонстрировать свою решимость и показать Германии всю бессмысленность затеянной ими кораблестроительной программы. Эти мысли явно пришлись по душе королю Эдуарду, который однажды обронил в адрес своего племянника: «Вилли у нас задира, а большинство задир на самом деле отъявленные трусы»[286].

Англичане не просто увеличивали численность своего флота: Фишер одобрил введение в строй нового класса боевых кораблей – дредноутов. Первый спущенный на воду (1906)«Дредноут» был быстрее, крупнее и бронированнее всех своих предшественников, а двенадцатидюймовые орудия обеспечивали ему удвоенную огневую мощь на поражавшей воображение дистанции[287]. Теперь всем остальным государствам пришлось строить собственные дредноуты, если они желали оставаться конкурентоспособными. Тирпиц узнал о новой корабельной программе Великобритании в начале 1905 года. К осени того года он представил рейхстагу новое дополнение к бюджету, предусматривавшее увеличение военно-морских расходов на 35 процентов от закона 1900 года и строительство двух дредноутов в год. Кроме того, началась дорогостоящая подготовка к расширению Кильского канала, дабы немецкие дредноуты могли быстро перемещаться из Балтийского моря в планируемое «боевое пространство» в Северном море[288].

Орлиный взор Фишера отмечал вехи на пути к конфликту[289]. В 1911 году он предсказывал, что война с Германией начнется по завершении реконструкции Кильского канала. Более того, он предполагал внезапное нападение немцев, возможно, в трехдневный праздничный уик-энд. По его прогнозу, «битва Армагеддона» должна была состояться 21 октября 1914 года. (На самом же деле Великая война началась двумя месяцами ранее – в августе 1914 года, в праздничные выходные, через месяц после завершения реконструкции канала.)[290]

«Морская гонка» стала ускоряться под воздействием общественного мнения и нараставшего беспокойства в обеих странах. Немцы приняли дополнения к бюджету, увеличив размеры и темпы строительства флота. Как правило, эти дополнения оказывались реакцией на британские инициативы, например появление дредноутов, или на явные и мнимые унижения на международной арене: поправки в бюджет вносились в 1906 году, после Танжерского кризиса [291]; в 1908 году, когда Германия испугалась «окружения», и в 1912 году, после Агадирского кризиса.

В 1908–1909 годах Великобритания обвиняла Германию в том, что немцы тайно строят больше кораблей, чем сообщается публично. Германия отказывалась принимать английских военных инспекторов, усугубляя опасения по поводу того, что единственной достоверной оценкой «германской угрозы» может служить только кораблестроительная программа страны. Теперь настала очередь англичан паниковать в ожидании вторжения и требовать от правительства – ведь население активно раскупало и читало так называемую «литературу вторжения» – спешного наращивания собственных морских сил[292][293]. Пускай Комитет обороны империи в 1903 году (и снова в 1908-м) заявил, что Королевский флот в состоянии защитить отечество, народ настаивал на строительстве новых дредноутов.

Отбросив исходные сомнения, канцлер казначейства Дэвид Ллойд Джордж предложил повысить налоги ради строительства новых кораблей. Он заявил: «Мы не намерены ставить под угрозу свое морское превосходство, которое столь важно не только для нашего существования, но и, как нам представляется, для отстаивания жизненно важных интересов западной цивилизации»[294].

В меморандуме Кроу отмечалось, что Германия действует как «профессиональный шантажист» в сфере распределения колоний, а уступки, как известно, обыкновенно побуждают шантажистов требовать большего. Отношения между странами могут улучшиться, если Великобритания займет «решительную позицию», как это было с Францией после Фашодского кризиса в Восточной Африке[295]. Но, как и с «флотом риска» (морским соединением, достаточным, по мнению Тирпица, для сдерживания Лондона и способным заставить англичан смириться с глобальным статусом Германии), на сей раз твердость позиции и дипломатические усилия не принесли желаемых результатов.

На протяжении десятилетия Германия все громче обвиняла другие страны в стремлении обогащаться за ее счет и фактически провоцировала грядущую катастрофу[296]. Накануне боснийского кризиса 1908 года – когда присоединение Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины вызвало международный скандал, а Берлин поддержал своего союзника, то есть Вену, немецкая пресса писала, что «миролюбивая» Германия очутилась в окружении военного альянса Великобритании, России и Франции и что она может полагаться только на Австро-Венгрию, которая, следовательно, нуждается в тесном сотрудничестве с Германией[297]. В самой Австро-Венгрии все чаще происходили межнациональные столкновения, а неприятности на Балканах грозили перекинуться на сугубо австрийские территории. Сербию, что доставляла Вене постоянную головную боль, поддерживала Россия. Германия, подобно Великобритании, опасалась того, что крах союзника оставит страну уязвимой перед агрессией. Когда король Эдуард совершал поездку по Европе в 1907 году (предположительно – чтобы найти новых соратников в союз против Германии), кайзер поведал аудитории в триста человек, что его дядя «истинный сатана; вы даже вообразить не можете, какой он дьявол!»[298]

Поучительно сравнить оценку со стороны Эдуарда и Вильгельма последствий готовности англичан противостоять немецким притязаниям. Оба монарха считали соперничество своих стран аберрацией «естественного» этнического порядка. Оба приписывали напряженность отношений зависти другого. В 1908 году Эдуард полагал, что сохранение бдительности и боеготовности заставит Германию «смириться с неизбежным и начать проявлять дружелюбие». Но он ошибался: к 1912 году у кайзера сложилось куда более фаталистическое мировоззрение, и Вильгельм стал повторять, что «из-за страха перед нашим могуществом» англичане встанут заодно с противниками Берлина в «неизбежной борьбе за существование» против «германских народов Европы»[299]. Альянсы укреплялись, порождая, если цитировать Генри Киссинджера, «дипломатическую машину конца света», которая позже превратила политическое убийство на Балканах в мировую войну.

Война едва не разразилась летом 1911 года, когда Германия направила военный корабль «Пантера» в Агадир, рассчитывая создать военно-морскую базу в Атлантике и оспорить тем самым французское владение Марокко. Франция обратилась за помощью к Великобритании. Британский кабинет счел, что Берлин норовит досадить Парижу и ослабить узы последнего с Лондоном. В речи в Мэншн-хаусе [300] Ллойд Джордж недвусмысленно дал понять, что война предпочтительнее позорной капитуляции, которая подорвет статус Великобритании как великой державы. В конечном счете Германия отступила, напряжение удалось снять, но многие немцы посчитали, что страну снова обделили, а потому их разочарование и недовольство англичанами лишь усилились. Значительная часть населения и руководства Германии считала колонии необходимыми для выживания страны, но теперь казалось, что это насущно необходимое расширение будет сорвано, что обернется фатальными последствиями[301][302].

Черчилль, министр внутренних дел в пору Агадирского кризиса, утверждал, что Великобритания должна выступить на защиту Франции, если та подвергнется нападению Германии. Он соглашался с Ллойд Джорджем, рассуждал без дипломатических обиняков и радовался «усмирению задиры». Создавалось впечатление, что британские мощь и решимость противостоять агрессии навек отпугнули немцев от «любых новых провокаций» и что все, как Черчилль писал жене, «закончится хорошо и выгодно для нас». Но риск войны действительно был реальным. Черчилль знал, что для Великобритании истинной ставкой в конфликте будут не независимость Марокко или Бельгии, а недопущение «растаптывания и разграбления Франции прусскими юнкерами, что станет катастрофой, губительной для всего мира, и быстро уничтожит нашу страну»[303].

Став очевидцем колебаний кабинета министров в 1911 году, Черчилль, когда несколько месяцев спустя он стал первым лордом Адмиралтейства, сосредоточился на устранении уязвимости Великобритании. Его «ум полнился мыслями об опасностях войны», а сам Черчилль всей душой стремился сделать Великобританию, повторяя слова покойного Мартина Гилберта, «неуязвимой на море… Всякий недостаток следовало обратить в преимущество, всякий пробел подлежал заполнению, всякую непредвиденную случайность следовало предусмотреть». При этом для Черчилля подготовка к войне не была равноценной фатализму. Он делал все, что было в его силах, готовя «Британию к битве», но категорически отвергал «теорию неизбежности войн» и надеялся, что, откладывая «наступление печального дня», конфликт можно предотвратить – ведь по истечении времени могут произойти некие позитивные события на международной арене (например, придут к власти более миролюбивые «демократические силы», которые сменят юнкеров в правительстве Германии)[304].

Иными словами, Черчилль прикладывал все силы к тому, чтобы замедлить и даже прекратить гонку морских вооружений. В 1908 году кайзер Вильгельм отверг британское предложение ограничить гонку вооружений; дополнительные англо-немецкие переговоры в 1909–1911 годах тоже оказались безрезультатными. Но Черчилль не сдавался. В январе 1912 года он сказал сэру Эрнесту Кесселу [305], посреднику на переговорах с кайзером, что, если Германия сократит темпы своей морской программы, это приведет к «немедленной разрядке». Кессел предложил кайзеру признать британское превосходство на море и сократить масштабы кораблестроительной программы в обмен на помощь Великобритании в поиске «свободных» колоний. При этом Лондон и Берлин воздерживались бы от агрессивных действий друг против друга. Кайзер, как сообщил Кессел по возвращении, «обрадовался почти как ребенок». Но когда британский министр обороны Ричард Холдейн прибыл в Германию для дальнейших переговоров, немцы заявили, что готовы сократить темпы строительства кораблей в обмен на нейтралитет Великобритании в случае европейской войны. Великобритания не могла согласиться с таким изменением баланса сил. Англичане гарантировали, что не будут вступать в какие-либо союзы ради нападения на Германию, но разгневанный кайзер отказался от британского предложения.

Двенадцатого марта 1912 года кайзер одобрил новое дополнение к бюджету, предусматривавшее постройку трех новых линкоров и повышение боеготовности германского флота. Через неделю Черчилль сообщил парламенту, что Великобритания отказывается от «двухдержавного стандарта». Впредь она намерена сохранять превосходство в дредноутах (16 к 10) перед основными конкурентами. Более того, Черчилль объявил, что на каждый новый немецкий линкор, сходящий со стапелей, Великобритания будет спускать на воду два своих. Еще он предложил мораторий (по его собственным словам, «военно-морские каникулы»), согласно которому Великобритания обязывается незамедлительно реагировать на приостановку немецкой кораблестроительной программы. Допустим, публично рассуждал Черчилль, что в 1913 году Германия откажется от строительства трех линкоров; тогда англичане не станут строить те пять, которые в противном случае ввели бы в строй в ответ. Немцы отвергли предложение Черчилля (которое он повторил в следующем году), восприняв его как очередную попытку сохранить британское господство на море и заставить население Германии разувериться в идее строительства сильного флота. Тем не менее в феврале 1913 года, не получив политического одобрения по увеличению военных расходов, Тирпиц по существу согласился с пропорцией «16 к 10»[306][307].

Казалось, что «морская гонка» закончилась. Германия сумела значительно сократить разрыв в численности военных кораблей с Великобританией (с 7,4 к 1 в 1880 году, 3,6 к 1 в 1890 году и 2,1 к 1 в 1914 году[308]), англичане по-прежнему имели перевес в дредноутах (20 в сравнении с 13 немецкими к началу войны)[309]. Несмотря на огромные финансовые и дипломатические издержки, кораблестроительная программа не позволила Германии обогнать Великобританию. Как позже утверждал Черчилль, эта программа на самом деле «сплотила ряды Антанты. Каждой заклепкой, которую фон Тирпиц ставил на свои корабли, он объединял британцев… Молотки, стучавшие в Киле и Вильгельмсхафене, ковали коалицию наций, которая создавалась ради сдерживания и последующего сокрушения Германии»[310].

Явилась ли англо-германская гонка морских вооружений непосредственной причиной Первой мировой войны? Нет. Гонки вооружений не обязательно приводят к конфликтам. Как показал Майкл Говард, «самая длинная и, возможно, наиболее трагическая гонка вооружений в современной истории» разворачивалась между французами и британцами на протяжении девяноста лет после 1815 года, но завершилась она не войной, а «сердечным согласием»[311].

Впрочем, во многом эта «морская гонка» между Берлином и Лондоном действительно стала основанием для войны. Экономическое укрепление Германии бросало вызов англичанам, но не делало стратегическое соперничество неизбежным (и даже позволяло британской элите рассматривать Берлин как потенциального союзника); при этом наращивание германского флота и его базирование в географической близости к британскому побережью олицетворяли собой уникальную экзистенциальную угрозу. Взаимное недоверие и опасения по поводу того, что немецкая кораблестроительная программа спровоцирует британцев на действия, способствовали превращению Берлина во врага в глазах Лондона. Стоило этому отношению утвердиться в обществе, как оно начало оказывать влияние на оценку любых поступков Германии. Да, Великобритания сталкивалась со множеством соперников, но лишь Германия была способна нарушить европейский баланс и создать флот, который мог бы поставить под угрозу выживание Британии[312]. Пускай Тирпиц временно смирился с превосходством противника в Северном море к 1913 году, англичане знали, что это вынужденное признание обусловлено главным образом внутренними финансовыми проблемами; если и когда условия изменятся, следом изменятся и планы адмирала[313]. Некоторые восхваляли «победу» Великобритании в гонке морских вооружений, но эти высказывания не ослабляли тревог относительно той опасности, какую она воплощала собой. Потому, когда в 1914 году Германия вторглась во Францию и Нидерланды, война выглядела предпочтительнее в сравнении с перспективой доминирования Германии на европейском континенте, вследствие чего на кону оказывалось выживание Великобритании.

Кроме того, параллельная «фукидидовская» динамика позволяет понять, почему Великобритания и Германия вступили в войну в 1914 году. Возвышение Германии провоцировало британские страхи, а Берлин мог усматривать реальную угрозу своим интересам в возвышении России, которая претендовала на то, чтобы обойти Германию и стать ведущей сухопутной державой Европы[314]. Поражение от Японии в 1905 году и всплеск революционных волнений нанесли России сокрушительный удар, но страна сумела оправиться и теперь выступала как обновленная и современная сила, причем расположенная поблизости от границ Германии. В 1913 году Россия обнародовала «великую программу» переоснащения своей армии. Ожидалось, что к 1917 году русская армия превзойдет германскую в численности в соотношении три к одному. План Германии по войне на два фронта предусматривал быстрый разгром Франции и «разворот на восток», откуда надвигался медлительный русский колосс. К 1914 году обильные французские инвестиции позволили модернизировать российскую систему железных дорог, благодаря чему сроки мобилизации сократились до двух недель, в противовес шести неделям, указанным в германских планах[315].