Кирилл Грошев Война после Победы

Глава 3. Цена детской улыбки

На следующее утро Кёнигсберг утонул в густом, как кисель, молочном тумане. Серая взвесь поглотила очертания руин, оставив лишь призрачные силуэты обгоревших стен и верхушки телеграфных столбов. Было прохладно, сырость липла к одежде, пробираясь под воротники.

Ломов вышел на крыльцо комендатуры, застёгивая на ходу свой неизменный кожаный плащ. Из-за тумана васильковая фуражка казалась почти чёрной. У края тротуара, недовольно фыркая выхлопом, замерла группа бойцов — те самые пятеро, что были с ним на заводе. Они уже забирались в кузов полуторки, подбрасывая на плечах автоматы.

Знаменская уже ждала у борта. Она зябко куталась в шинель, хотя на ней был летний комплект формы — берет и гимнастёрка. Лицо её в утренних сумерках казалось восковым.

— В кабину, Знаменская, — коротко бросил Ломов, открывая тяжёлую дверцу грузовика.

В кабине пахло бензином, промасленным железом и старой кожей. Двигатель надрывно взревел, и машина, тяжело переваливаясь на выбоинах, выехала со двора. Водитель молча крутил баранку,глядя в узкую полоску просвета в тумане. Кирилл сидел у окна, привычно достал зажигалку и принялся методично щёлкать крышкой. Щёлк-удар-щёлк.

— Слушайте внимательно, — заговорил он, не поворачивая головы к Кате. — Форт номер пять — это не склад. Там три метра бетона над головой и лабиринт внутри. Если начнётся заваруха, вы не геройствуете. Ваше место — за спинами бойцов.

— Я офицер, Кирилл Дмитриевич, — Катя упрямо вскинула подбородок, глядя перед собой. — Я проходила огневую подготовку. Я не собираюсь прятаться.

Ломов на мгновение перестал щёлкать зажигалкой и посмотрел на неё. В его серых глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение, смешанное с усмешкой.

— Ваша «огневая подготовка» заканчивается там, где из темноты вылетает первая граната, — сухоотрезал он. — В казематах дистанция — пять метров. Там не целятся, там стреляют на звук. Если я скомандую «ложись» — вы падаете в ту же секунду, даже если под ногами битое стекло или нечистоты. Если я скажу «назад» — вы бежите к выходу, не оглядываясь и не спрашивая почему. Понятно?

Катя сжала пальцы на ремне планшета.

— Вы со мной разговариваете как с ребёнком.

— Я разговариваю с вами как с человеком, который хочет вернуться домой живым, — Ломов снова отвернулся к окну. — Немцы в фортах знают каждый угол. Они могут стоять в двух шагах за тонкой стеной и слушать ваше дыхание. Поэтому — молчать. Никаких каблуков, идти только на носках. И, ради всего святого, Знаменская... — он сделал паузу, — не вздумайте вступать с ними в дискуссии о международном праве. Там нет людей. Там есть цели.

Машина резко подскочила на воронке, и Катю качнуло в сторону Ломова. Он даже не шелохнулся, лишь твёрдо придержал её за плечо, помогая восстановить равновесие. Рука в кожаной перчатке была жёсткой и холодной.

— Мы едем туда не за правдой, — тихо добавил он, когда машина снова выровнялась. — Мы едем за информацией. И если для этого придётся сжечь этот форт до основания вместе со всеми, кто внутри — я это сделаю. Вы к этому готовы?

Знаменская промолчала. Она смотрела на свои чистые перчатки и слушала, как за окном кабины шелестит дождь, разбиваясь о лобовое стекло. Город за окном казался бесконечным кладбищем, и в этот момент идеалы из её учебников казались такими же хрупкими, как довоенный фарфор в руках мародёра.

Полуторка свернула с шоссе на разбитую грунтовку, ведущую к кольцу фортов. Впереди, сквозь клочья тумана, начали проступать серые бетонные глыбы Пятого форта, окружённого тёмной, неподвижной водой рва.

Полуторка затормозила перед массивным мостом, перекинутым через ров. Пятый форт «Король Фридрих-Вильгельм III» предстал перед ними в своём израненном величии: шестиугольная громада из тёмно-красного кирпича и бетона, испещрённая глубокими выбоинами от прямых попаданий тяжёлых снарядов. Вода в широком двадцатиметровом рву была неподвижной и тёмной, отражая нависшее серое небо.

Бойцы слаженно попрыгали из кузова, их сапоги гулко ударились о разбитую брусчатку. Автоматы ППШ были наготове, взгляды методично ощупывали пустые амбразуры и заваленные обломками входы. Ломов спрыгнул с подножки, поправил васильковую фуражку и привычно защёлкал серебристой зажигалкой, всматриваясь в тёмные зрачки казематов.

Знаменская вышла из кабины молча. Она зябко запахнула шинель: август выдался не по-летнему прохладным. Под шинелью угадывалась тёмно-синяя юбка и гимнастёрка с чистыми погонами младшего лейтенанта; берет того же цвета был плотно надвинут, скрывая светлые волосы. Она старалась держаться как можно ближе к Ломову, невольно подстраиваясь под его широкий шаг. Каждый звук — хруст битого кирпича под ногами, крик ворона над рвом — заставлял её вздрагивать и крепче сжимать планшет.

Ломов остановился у самого края моста, глядя на центральную потерну, уходящую вглубь форта.

— Рассредоточиться, — негромко приказал он бойцам. — Проверяем правое крыло. Идти тихо, смотреть в оба.

Катя перевела взгляд на Ломова. Его кожаный плащ, блестевший от мороси, казался ей в этот момент единственной опорой среди этой бетонной тишины, которая буквально давила на плечи.

— Не отставайте, Знаменская, — бросил он, даже не повернув головы. — И помните: здесь нет «бывших» врагов. Здесь есть только те, кто ещё не успел нажать на спуск.

Они двинулись вперёд, к чёрному зеву входа, оставляя позади серый туман и единственный путь к отступлению.

Группа Ломова углубилась в правое крыло форта. Здесь, под массивными сводами, туман сменялся густой, осязаемой сыростью. Шаги бойцов тонули в мягком слое песка и бетонной крошки, нанесённой сюда десятилетиями. Единственным звуком был мерный, раздражающий всплеск падающих на холодный пол капель.

Катя шла за Ломовым, стараясь не смотреть по сторонам. Ей казалось, что из каждой тёмной амбразуры за ними наблюдают сотни глаз.

— Тишина какая-то... мертвая, — едва слышно прошептала она.

Ломов не ответил, лишь на мгновение замер, приподняв руку. Бойцы тут же рассредоточились, вжимаясь в ниши между казематами. Из-за массивного обломка стены, перегораживавшего коридор, донёсся отчетливый лязг металла о камень.

В десяти метрах от них, в слабом свете, пробивающемся сквозь пролом в своде, трое мужчин в гражданской одежде перетаскивали тяжёлый деревянный ящик. У одного за плечом болтался карабин «Маузер», двое других были вооружены пистолетами.

— Стоять! НКВД! — неожиданно для самой себя, сорвавшимся на фальцет голосом выкрикнула Катя, выходя из-за спины Ломова.

Мир мгновенно взорвался.

— Дура! — рявкнул Ломов, хватая её за воротник шинели и с силой дёргая назад, за выступ стены.

Немец с карабином среагировал быстрее молнии. Пуля со свистом выбила крошку прямо над головой Кати. Бойцы открыли ответный огонь, и коридор заполнился неистовым грохотом и пороховым дымом.

Ломов действовал так, словно этот хаос был его родной стихией. Он вынырнул из-за укрытия, его ТТ дважды сухо хлопнул. Первый немец, вскинувший пистолет, рухнул навзничь, даже не успев нажать на спуск. Второй, пытавшийся перезарядить карабин, получил пулю точно в переносицу. Его голова дёрнулась, и он тяжело осел на ящик, заливая его тёмной кровью.

На лице Ломова не дрогнул ни один мускул. Его взгляд оставался таким же усталым и равнодушным, словно он не людей убивал, а ставил отметки в скучном рапорте.

Третий подпольщик, бросив оружие, рванул вглубь тёмного туннеля. Он бежал зигзагами, петляя между колоннами. Ломов не стал догонять. Он медленно, почти лениво вытянул руку, замер на секунду, ловя цель, и нажал на крючок.

Выстрел. Немец вскрикнул, его нога подломилась, и он на полном ходу рухнул на бетон, проехав по нему лицом ещё пару метров. Коридор огласил протяжный, захлебывающийся стон.

Знаменская стояла, прижавшись спиной к холодному кирпичу. Её трясло. Она видела всё: и пустые глаза убитого, и то, как Ломов, не торопясь, подошёл к раненому, на ходу пряча пистолет в кобуру.

Кирилл достал из кармана зажигалку. Щёлк-удар-щёлк.

— Я же сказал: молчать и не лезть вперёд, Знаменская, — произнес он, глядя на корчащегося у его ног человека. — Из-за вашего «порядка» мы сейчас чуть не получили пять похоронок.

Он повернулся к бойцам:

— Этого — перевязать. Будем колоть. Остальных — в ров.

Катя смотрела на его спокойный профиль и понимала, что тот «молодой курсант Ломов», которого она пыталась в нём разглядеть, сегодня умер в этом каземате окончательно. Или его там никогда и не было.

Кирилл подошёл к раненому, который полулежал, привалившись спиной к шершавому бетону. Пленник дышал часто и поверхностно, прижимая ладонь к окровавленной штанине. В полумраке каземата его лицо казалось белым, как мел.

Ломов присел на корточки, не обращая внимания на лужу воды под сапогами.

— Жить хочешь? — негромко спросил Ломов. В его голосе не было ни злобы, ни сочувствия — только сухая деловитость.

Немец оскалился, пытаясь изобразить стойкость, но в глазах застыл животный страх.

— Ich werde nichts sagen! — прохрипел он.

Ломов медленно протянул руку и с силой надавил пальцем прямо в центр свежей раны на бедре немца. Тот выгнулся дугой, захлебываясь в беззвучном крике. Бойцы НКВД, стоявшие в оцеплении, даже не шелохнулись. Кирилл смотрел пленнику прямо в зрачки, не ослабляя давления.

— Ты умрешь здесь, в этой сырости, — ровно продолжал Ломов. — Через час начнется заражение, через три — бред. Никто не придет. Твой «штаб» тебя уже списал. Либо ты даёшь мне имя, либо я просто ухожу и закрываю эту дверь.

Он еще сильнее нажал на рану. Немец забился головой о стену, его лицо пошло пятнами.

— Stop! Stop… — заскулил он, глотая слезы. — Клаус… Клаус Вебер. Набережная, дом семь Квартира в подвале. Он знает… всё знает.

Ломов убрал руку и вытер пальцы о штанину пленного.

— Адрес, — бросил он через плечо.

Катя, стоявшая в паре шагов и старавшаяся не смотреть на окровавленную ногу, судорожно раскрыла планшет. Её пальцы дрожали, перелистывая вчерашние списки. Она быстро пробежала глазами по колонке не явившихся на регистрацию сотрудников пивзавода.

— Клаус Вебер… — голос её дрогнул, но тут же окреп. — Кирилл Дмитриевич! Он есть в моем списке. Слесарь из цеха розлива. Вчера не явился за пайковыми карточками, и по адресу проживания его тоже не нашли. Набережная, семь. Это он.

Ломов поднялся, на ходу доставая зажигалку. Щёлк-удар-щёлк.

— Видите, Знаменская? — он посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде на секунду промелькнула холодная усмешка. — Ваши бумажки наконец-то встретились с реальностью. Едем на набережную.

Он зашагал к выходу, не оглядываясь на раненого, которого бойцы уже подхватили под мышки. Катя поспешила следом, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания: следствие превращалось в охоту.

Ломов шёл впереди, не сбавляя темпа, несмотря на то что брусчатка набережной была скользкой от непрекращающейся мороси. Его чёрный кожаный плащ, потяжелевший от влаги, глухо хлопал по голенищам сапог. Знаменская едва поспевала за ним, стараясь не попадать в глубокие выбоины, заполненные мутной водой.

— Пешком быстрее, — бросил Ломов через плечо, когда они свернули во двор дома номер семь. —Машина здесь завязнет, только шум поднимем.

Дом на набережной когда-то был богатым, с лепниной и высокими окнами, но сейчас он стоял выбитыми зубами проёмов, глядя на Прегель пустыми глазницами. Нужный адрес — квартира в цоколе — находился в самом конце тёмного, пахнущего сырой землей коридора.

Ломов остановился у двери, обитой рваным дерматином. Он не стал стучать. Достав ТТ, он мягко нажал на ручку, и дверь, не запертая, со скрипом поддалась.

— Вебер! — негромко, но стально произнес Кирилл, заходя внутрь.

В комнате было темно и пахло застоявшейся нищетой: кислым хлебом и немытыми телами. Единственное окно, выходившее на уровень тротуара, было заложено кирпичами, и только тонкая щель вверху пропускала серый свет уходящего дня.

Ломов обвёл комнату стволом пистолета. Вместо кованых сапог диверсанта он увидел у стола женщину в сером, застиранном платье. Она вскочила, опрокинув стул, и прижала руки к груди. За её подолом пряталась девочка лет шести — пугающе худая, с огромными испуганными глазами на бледном, заострившемся лице. Её тонкие пальцы судорожно вцепились в материнскую юбку.

— Клауса нет! — выкрикнула женщина на немецком, пятясь к стене. — Его нет уже три дня! Прошу вас, не стреляйте!

Знаменская, зашедшая следом, замерла у порога. Весь её боевой настрой, накопленный после перестрелки в форте, мгновенно испарился. Она смотрела не на женщину, а на ребенка, который вжимался в стену, пытаясь стать невидимым.

Ломов медленно опустил пистолет. Он не убрал его в кобуру, но ствол теперь смотрел в пол. Его серые глаза на мгновение задержались на лице девочки, и в них промелькнуло что-то, чего Катя ещё ни разу не видела за время их знакомства. Это не было равнодушием. Это была тихая, тяжелая боль.

— Спроси её, где муж, — сухо приказал Ломов, не поворачиваясь к Кате.

Знаменская шагнула вперед, стараясь сделать голос мягче:

— Wo ist Klaus Weber?

Женщина затрясла головой, по её щекам покатились слезы. Она начала сбивчиво объяснять, что Клаус ушел на работу и не вернулся, что они голодают, что у них забрали последние карточки...

Ломов не слушал перевод. Он смотрел, как девочка, не отрывая взгляда от его чёрного плаща, вдруг тихо всхлипнула. В комнате повисла тяжёлая, липкая тишина, нарушаемая только шумом дождя за окном и прерывистым дыханием ребенка.

— Извините... — глухо, почти шёпотом произнёс Кирилл.

Это слово прозвучало так странно и неуместно из уст офицера НКВД, что Знаменская вздрогнула. Ломов неловко поправил васильковую фуражку, отвёл взгляд от ребенка и, резко развернувшись, вышел в тёмный коридор. Катя, бросив последний растерянный взгляд на женщину, поспешила за ним.

На улице Ломов остановился у самой кромки тротуара, подставив лицо холодному дождю. Он тяжело дышал, глядя на мутные воды Прегеля.

— Знаменская, подождите здесь. Пару минут, — бросил он, не оборачиваясь.

Он зашагал вдоль набережной к ближайшему продуктовому магазину, над которым тускло горела единственная лампочка. Катя осталась стоять у входа в подъезд. Она видела, как он скрылся за дверью магазина, и как спустя десять минут вышел оттуда, неся в руках тяжёлую, плотно набитую брезентовую сумку. Вместо того чтобы подойти к ней, Ломов, пригнув голову от ветра, снова нырнул в тёмный зев подъезда.

Любопытство, смешанное с непонятным беспокойством, пересилило уставную дистанцию. Катя подождала несколько секунд и на цыпочках, стараясь не стучать каблуками по каменным ступеням, скользнула следом.

В коридоре цокольного этажа было темно. Она замерла у приоткрытой двери квартиры Веберов. Изнутри доносился тихий голос Ломова — сейчас он звучал совсем иначе, без той стальной хрипотцы, к которой она привыкла.

Заглянув в щель, Катя замерла. Ломов сидел на корточках перед маленькой девочкой, прямо на грязном полу, не заботясь о своем дорогом плаще. Он осторожно, словно боясь спугнуть птицу, вынимал из сумки сокровища: запечатанную пачку хрустящих галет, блестящую банку тушенки, тяжёлую буханку ещё пахнущего печью хлеба и маленький, бережно завёрнутый в газету кусок колотого сахара.

— На, маленькая... — тихо сказал он по-русски. Он взял её крошечную, холодную ладошку в свою огромную руку и аккуратно вложил в неё кусок сахара. — Ешь. Это сладко.

Девочка несмело лизнула сахар, и на её измождённом лице вдруг проступило подобие улыбки — слабой, почти призрачной. Ломов смотрел на неё, и его лицо, обычно неподвижное и холодное, как гранит, сейчас словно оттаяло. В уголке его глаз, в самых морщинках, Катя разглядела такую глубокую, невыносимую нежность и затаённую боль, что у неё самой перехватило дыхание.

Кирилл осторожно, едва касаясь, погладил ребёнка по светлым волосам. Девочка не отпрянула. Она вдруг сделала шаг вперед и на мгновение прижалась лбом к его плечу, пахнущему дождём и кожей. Ломов замер, боясь пошевелиться, и на секунду закрыл глаза. В этот миг он не был грозным чекистом, он был просто человеком, который среди руин и смерти нашёл крупицу жизни.

Кирилл резко поднялся, молча оставил сумку на столе и, не глядя на мать, быстро пошёл к выходу. Знаменская едва успела отпрянуть в тень ниши, прижавшись спиной к сырой стене. Она видела, как он прошел мимо — его лицо снова стало каменным, взгляд — равнодушным, а в кармане плаща привычно и сухо защёлкала зажигалка. Щёлк-удар-щёлк. Но теперь она знала, что прячется за этим звуком.

Ломов вышел из подъезда стремительно, на ходу запахивая плащ. Дождь всё так же настырно лупил по козырьку его фуражки, стекая струйками по чёрной коже плеч. Он остановился у края тротуара, глядя на серые, взбаламученные воды Прегеля, и на мгновение замер, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Знаменская уже ждала его, стараясь придать лицу официальное и невозмутимое выражение. Но дыхание её все ещё было чуть сбитым, а на щеках горел лихорадочный румянец, который никак не спишешь на прохладный август.

Кирилл повернулся к ней не сразу. Он достал зажигалку, и над пустой набережной снова раздался этот сухой, мерный звук: щёлк-удар-щёлк.

— Знаменская, — негромко позвал он, не глядя на нее. — Вы вчера внимательно читали списки. Где, говорите, числится этот Клаус Вебер?

Катя сглотнула, поправляя ремень планшета.

— Слесарь в цехе розлива, Кирилл Дмитриевич. Корпус «Б», второй пролёт.

— Пошли, — бросил он и зашагал вдоль парапета.

Они прошли метров двадцать в полном молчании. Ломов шёл чуть впереди, и Катя видела только его прямую спину. Вдруг он замедлил шаг и, не оборачиваясь, произнёс:

— Знаете, младший лейтенант, в нашей работе есть одна важная деталь. В пустых коридорах эхо очень коварное. Слышно даже то, что человек хочет оставить при себе. Хруст крошки под каблуком, шелест шинели...

Катя похолодела. Она почувствовала, как воротник гимнастерки стал тесным. Ломов остановился и теперь смотрел прямо на неё — спокойно, почти равнодушно, но в уголках его серых глаз затаилась какая-то странная, горькая проницательность.

— Иногда лучше просто спросить, — добавил он, и в его голосе на секунду промелькнула та самая мягкость, которую она только что слышала в подвале. — Скрытность хороша в форту, а здесь... здесь мы на одной стороне.

Он снова щёлкнул зажигалкой и кивнул в сторону возвышающихся вдалеке труб пивзавода.

— Цех розлива, значит? Идёмте. Посмотрим, что ваш слесарь оставил на рабочем месте, кроме пустых бутылок.

Ломов прибавил шагу, и Катя, не зная, что ответить, поспешила следом. Она поняла: он знает всё. Но ещё больше её поразило то, что он не стал её отчитывать. В этом молчаливом признании было доверия больше, чем в любом уставном приказе.

Глава 4. Новый след

Дождь на улице сменился липким туманом, который просачивался даже сквозь щели массивных ворот пивоваренного завода «Brauer». Ломов и Знаменская шли по территории предприятия пешком. Гулкие шаги по бетонному полу цеха розлива отражались от высоких сводов, превращаясь в тревожный, множащийся рокот. Здесь пахло битым стеклом, застарелыми дрожжами и тяжёлым машинным маслом.

— Второй пролёт, — вполголоса напомнила Катя, сверяясь со схемой. — Справа, за конвейерной лентой.

Ломов не ответил. Он шёл чуть впереди, его чёрный плащ, влажный от мороси, казался в полумраке цеха тяжёлой бронёй. Правую руку Кирилл держал в кармане, где привычно и почти беззвучно перекатывалась зажигалка.

Они завернули за штабель пустых деревянных ящиков и замерли. У металлического верстака, заваленного гаечными ключами и обрывками ветоши, копошился человек. Это был мужчина лет сорока, в засаленной рабочей робе. Он действовал лихорадочно: одной рукой отбрасывал инструменты, другой шарил в глубокой нише под столешницей. Его дыхание — тяжёлое, с хрипом —было слышно даже за несколько метров.

— Клаус Вебер? — негромко позвал Ломов.

Мужчина вздрогнул так, словно в него выстрелили. Он резко обернулся, и Катя увидела его лицо — серое, с глубоко запавшими глазами, в которых плескался животный, запредельный ужас. Поняв, что перед ним офицеры НКВД, Вебер не стал просить пощады. Он мгновенно выхватил из-за пояса длинный, заточенный слесарный нож.

— Ihr Wichser! — взвизгнул он и, не раздумывая, бросился на ближайшую цель — на Знаменскую.

Катя даже не успела выхватить наган из кобуры. Она лишь инстинктивно вскинула руки, закрываясь от блеснувшего лезвия. Но удара не последовало.

Ломов среагировал быстрее. В один смазанный рывок он оказался рядом, перехватывая занесенную руку Вебера за запястье. Резкий рывок в сторону — и Катю просто отбросило плечом Кирилла, уводя с линии атаки.