Григорий Павленко Волки

Игорь явился через полчаса с лишним. Стукнули в дверь — коротко, костяшкой, — и вошёл. В посёлке третий день всё лезло из пазов: не спали, не брились, ходили в чём пришлось, — а этот переступил порог в форменной куртке, застёгнутой под горло, бритый аж блестит, фуражка как влитая, в руке кожаная папка — та самая, потёртая, с какой он отродясь не расставался. Будто и не было никакого третьего дня. Будто с минуты на минуту развод.

— Звали, Сергей Петрович?

— Звал. Садись.

Сел не сразу — сперва дождался кивка на стул и только тогда опустился, на самый край, прямо, фуражку на колено, спиной не привалившись. Иные за эти дни обмякли, ссутулились под навалившимся. Этот держался прямее обычного — будто чем хуже кругом, тем туже надо застегнуться.

Сергей Петрович встал, притворил дверь в приёмную, чтоб не слыхала очередь. Тепло от котла сюда ещё не добралось — в кабинете стыло с ночи. Понизил голос.

— Дело такое, Игорь. С час назад прибегала Зуевой дочь, городская. Кричала на всю приёмную: на трассе, сразу за поворотом, машины стоят брошенные, двери настежь, а людей нет. И фура поперёк всей дороги легла — не объехать. Чуть народ мне не взбулгачила.

Игорь слушал, и лицо у него каменело — не от испуга, а оттого, что уже понимал, к чему идёт.

— За поворотом. За Горелкино, стало быть. — Сказал не Сергею Петровичу, себе. Помолчал, и глуше: — Туда мои в пятницу ушли. Двое, да Пашка на УАЗе. По вызову, на дальние деревни. К ночи должны были обернуться — нету. Рацию зову — молчат. В район звоню — без толку. Со вчерашнего как в воду.

Да господи ты боже мой...

Помолчали. И тот, и другой знали теперь: и эти двое с Пашкой, и Кравцов — все ушли той же дорогой, в ту же сторону, и ни один не вернулся. Вслух не сказали.

— Съезжу гляну. Сам, завтра с рассветом: туда по свету надо, не в обрез. — Игорь поднялся, одёрнул куртку, снял с колена фуражку. — Народ пугать раньше времени не стоит. Мало ли — гроза, дерево легло, постояли да пешком пошли. — Говорил будто сам с собой, тем же ладом, каким Сергей Петрович всё утро говорил очереди: складно, разумно, чтоб самому поверить. — Доеду до завала, дальше пешим. К темноте вернусь, доложу.

«Доложу». Сергей Петрович поглядел ему вслед. Кому он докладывает? — мелькнуло. Мне? А я — кому? Над Игорем по службе — Кравцов, которого нет, который сам теперь где-то там, на той дороге, среди брошенных машин. Надо мной — район, до которого не достучаться. Цепочка тянулась вверх, в туман, и обрывалась, а они держали её обрывки и делали вид, что она целая.

— Игорь. — Удержал у двери. Хотел сказать про аптеку, про заказ, про Зину — и не сказал. Не Игорю про то знать. — Глянь там заодно, скоро ли расчистят. Уголь у меня на станции встал, не довезли. Зима на носу.

— Гляну, — сказал Игорь, тронул козырёк, повернулся к двери.

Он окликнул его уже в спину — тише, не тем казённым голосом, каким говорил всё утро, а своим. Сам от себя не ждал:

— Если что — сразу назад. Сразу. Понял?

Тот приостановился, глянул через плечо. Не спросил — какое такое «что» может стрястись среди бела дня на пустой дороге. И без того знал. Слишком хорошо.

— Понял, Сергей Петрович.

И вышел.

Сергей Петрович шагнул к окну. Игорь пересекал двор скоро, не оглядываясь, прямой, застёгнутый под горло, — и спрятать этого было уже нельзя. Сколько ни понижай голос, ни прикрывай дверь, а вся приёмная видела, как средь бела дня вызвали участкового при полной форме. Полдня он их унимал, гасил по капле — и одним этим вызовом сам сказал им то, чего боялся выговорить вслух: дело нешуточное, раз зовут закон. И слух к вечеру пойдёт уже не про крик перепуганной городской — про то, что сам председатель снарядил Игоря на ту дорогу.

А то, ради чего он на самом деле гнал Игоря на трассу, осталось при нём, и заглядывать туда он не любил. Пусть съездит. Пусть привезёт, что там — ничего. Что дорога — дорога, завал — завал, к утру расчистят, и заказ дойдёт, и Зине хватит лекарства до новой машины.

Пусть привезёт «ничего».

* * *

После обеда, отпустив приёмную, Сергей Петрович пошёл на станцию. Игоря услал на трассу, к тем машинам, а станция — забота ближняя, своя: через площадь, под горку, мимо склада. Шёл скоро, грелся ходьбой. Под ногами хрустел ледок, изо рта валил пар, и посёлок жил вокруг своим: визжала где-то пила, женщина снимала с верёвки заскорузлое на морозе бельё, пацан гнал по луже велосипед, разбрызгивая ледяную кашу. Живой посёлок. Он отметил это привычно, мимоходом, как отмечал всякий день, — и тем сильнее толкнуло его то, что открылось за углом склада.

Станция была полна.

Не работала — полна. Народ набился на перрон и в тесное зальце, как в погожий выходной на дачный поезд: с узлами, с чемоданами, с детьми на руках, с билетами, зажатыми в кулаках. Старуха с корзиной устроилась прямо на узле посреди перрона и сторожила пути, будто состав мог подкрасться незаметно. Мужчина в пиджаке поверх свитера ходил вдоль края платформы взад-вперёд, поглядывая то на наручные часы, то на выходной семафор, горевший красным. Молодая женщина с двумя сумками держала за руку зарёванного пацанёнка и тоже глядела туда, откуда приходят поезда, — в сторону леса. И почти у каждого — телефон в руке: подымали над головой, водили из стороны в сторону, ловя хоть палочку, — а сети тут, у станции, не было вовсе, как отрезало. В посёлке она ещё держалась, пустая, а тут, ближе к лесу, пропала и вовсе.

На стене, под треснувшим стеклом, висело расписание, выцветшее до желтизны: семь сорок, одиннадцать двадцать, четырнадцать ноль пять. За утро по нему прошло бы два состава. Не прошло ни одного, а вокзальные часы подбирались уже к двум.

Сергея Петровича увидели — и потянулись разом, обступили, и сразу стало ясно: зря пришёл. Вопросов тут было больше, чем у него ответов, на каждого и на всех.

— Сергей Петрович! — Мужчина в пиджаке нагнал первым. — Ты власть, ты и скажи: одиннадцать двадцать будет? Мне в область, кровь из носу, вторые сутки выехать не могу.

— И мой когда? — Женщина с сумками протолкалась следом, пацанёнок споткнулся, повис у неё на руке. — Мне к матери, она при смерти, телеграмму третьего дня дали, а я со вчера тут сижу. Хоть пешком иди.

— Автобус пустите, коли поездов нет!

— Какой автобус, дорогу за Горелкином завалило, не слыхал, что ль!

— Да что ж это делается, граждане...

Голоса пошли вперебой, обиженные, испуганные, и в этом тесном гуле, дышащем в лицо луком и табаком, было то же, что утром у Зуевой дочери, только помноженное на полсотни ртов.

— Тихо. Тихо, граждане. — Сергей Петрович поднял руку, и на них подействовало, как действовало всегда: он власть, он стоит твёрдо, значит, не всё ещё пропало. Гул сел. — Связь оборвало, дорогу за Горелкином завалило в грозу — оттого и поезда встали, и автобус не пустишь. Расчистят — и тронется всё разом. Потерпите. И нечего тут толпиться!

— Третий день терпим! Где расписание взять нормальное?!

— Будет связь — будет и расписание. — Сказал твёрдо, как отрезал, и сам почти поверил. Толпа поворчала, но осела.

Большего им он дать не мог, а сам пришёл не успокаивать — узнать. Сергей Петрович стал проталкиваться к дежурке: через набитое узлами да чемоданами зальце, мимо чьих-то колен, мимо ребёнка, спавшего прямо на тюке, — бочком, плечом вперёд, роняя на ходу «потерпите, потерпите». За спиной толпа смыкалась и опять гудела — без него ей делалось только хуже. Он толкнул отсыревшую дверь дежурки и вошёл к тому, кто и должен был знать, что там, на дороге, творится.

Прохоров отбивался от таких же — двое стариков наседали на него через стойку.

— ...да не знаю я, граждане, не знаю! Знал бы — всё вам сказал! — Увидел его, обрадовался, как утопающий доске, выпроводил стариков за дверь, прикрыл. Лицо серое, мятое: тоже, видать, не спал. — Замучили, Сергей Петрович. С рассвета валят: где поезд да где поезд. А я почём знаю? Моё дело — встретить, отправить, по линии отзвониться. А тут...

— За тем и пришёл — узнать. — Сергей Петрович плотнее прикрыл за собой дверь. — Давай толком, по порядку. Когда последний состав прошёл? Куда дозванивался? Что по рации?

Прохоров устало потёр лицо ладонью.

— Последний пассажирский — семь сорок, позавчера, на город. Ушёл и с концом: не доехал, не вернулся, по линии не отозвался. Ввечеру ещё порожняк на город протолкнули — и тот туда же. Встречный с города не пришёл. И вчерашние оба не пришли. Я диспетчеру звоню, в район, на соседнюю станцию — всем подряд. — Махнул рукой на телефон, на рацию, на щиток с тумблерами. — Глухо. Вся дорога глухо. Будто там, за лесом, и нет ничего: ни города, ни станций, ни живой души.

— Может, полотно размыло? — Сергей Петрович сказал то же, что толпе, что себе, и сам услыхал, до чего жидко. — В двенадцатом под Горелкином размыло насыпь, неделю стояли, отсыпали — и пошли. Помнишь?

— В двенадцатом телефон работал. — Прохоров поглядел на него устало, без вызова, и оттого вышло хуже, чем с вызовом. — Размыло — диспетчер звонит: там-то, мол, размыв, ремонт, держите пассажиров. Это порядок, это понятно. А тут не размыв. Тут будто провод обрезали и конец в траву кинули. Ушёл состав в лес — и слизнуло, как языком. И ни одна душа оттуда не звонит.

Лес. Сергей Петрович отметил, что и Прохоров говорит уже не «за Горелкином», а «за лесом», и сам он про себя думает так же — как та, утренняя. Слово липло ко всем, как смола, и отодрать его никак не получалось.

В окошко дежурки виден был товарный двор: у запертого склада без дела топтались грузчики — приезжие, кучкой, в куртках не по погоде, курили одну на троих, ждали неизвестно чего. Разгружать нечего: вагонов нет. Платить, стало быть, не за что — а кормиться им надо, и зимовать, и это тоже скоро ляжет на него, к остальному. Старший, тот, что по-русски без запинки говорит, поймал его взгляд через стекло, чуть кивнул — спокойно, выжидательно. Сергей Петрович отвёл глаза.

— Держись, Прохоров. — Натянул шапку. — Топи дежурку. Народ к темноте по домам разгони — нечего им на холодном перроне ночь коротать. Пойдут поезда — пришлю кого-нибудь, первым узнаешь. И с телефоном своим разберись, слышишь? До вас не дозвониться — я с утра трезвонил, плюнул да пешком пришёл.

— Пойдут ли? — Прохоров сказал это тихо, не в спор, и отвернулся к печке.

Назад Сергей Петрович шёл медленнее, чем сюда. Толпа за спиной не расходилась — стояла на перроне, ждала поезда, которого не будет, и в этом ожидании было что-то, чего он не умел назвать и называть не хотел. Размыло, твердил про себя в такт шагам. Размыло, связь побило, одно к одному, всякое бывает, не конец света. Слова ложились гладко, привычно — а толпа на перроне, и красный семафор, и «слизнуло, как языком» не укладывались никуда.

* * *

Домой пришёл затемно, отходив весь день до подошв — приёмную, станцию, сотню лиц и нужд, которым нет ни конца, ни ответа.

Задержался во дворе, не поднимаясь на крыльцо. Под горкой в этот час всегда проходил товарняк — на город порожняком, обратно с грузом, — и ухо за полвека привыкло к этому гулу, как привыкаешь к шуму котельной за стеной: пока гудит — спишь, а стихнет среди ночи — вскинешься, ещё не поняв, что не так. Сейчас гула не было. Он стоял и слушал, как не идёт поезд.

В сенях пахнуло теплом и геранью, живым, домашним, и он постоял минуту на пороге, отпуская плечи, отходя от уличной стужи. Печь истопил с утра жарко, на весь день, не жалея дров: поленница за домом пока стояла полная, своя, и одно это было ему по силам — чтоб ей было тепло, что бы ни делалось со светом, с котельной, со всем посёлком.

Зина лежала, как лежала теперь всегда: на спине, на высоких подушках, лицом к двери — чтоб видеть, кто войдёт. Лампа под розовым ситцевым абажуром горела слабо, и лицо её, исхудавшее за год, в скудном этом свете казалось ещё меньше, ещё дальше. Пахло лекарствами, нагретой пылью абажура и той немощью, тем духом долгой лежачей болезни, к которому он притерпелся за год и которого всё равно не выносил.

— Пришёл. — Она повернула голову по подушке, медленно. — Поздно нынче.

— Дела. — Сергей Петрович стянул куртку, прошёл, сел на край кровати, на своё продавленное за год место. Взял её руку поверх одеяла — лёгкую, сухую, прохладную, хоть в доме и натоплено. Погрел в своих ладонях.

— Лекарство пила?

— Тебя ждала. Сама рассыплю — не соберу.

Потянулся к тумбочке. На блюдце лежал початый блистер. Выдавил на ладонь, что положено, — две белые, одну розовую, — подал ей, поднёс воды в поильнике. Пока она глотала, по таблетке, запрокидывая голову, он против воли прикидывал глазами: сколько осталось в блистере, сколько в коробке, сколько в той, початой, в комоде. Выходило на неделю. На полторы, если растягивать. А лекарство это возили из аптеки, а в аптеку — по той дороге, за Горелкином. По той самой.

— Серёж. — Она отвела поильник, поглядела снизу, с подушки, тем долгим взглядом, каким глядела тридцать лет, насквозь. — Что стряслось у тебя?

— Ничего не стряслось. Завоз застрял, гроза дорогу завалила, расчистят. — Те же слова, тем же голосом, что весь день. Он и не заметил, как заговорил с ней, как с приёмной.

— Мне-то не пой. — Она усмехнулась слабо, одними губами. — Я это твоё лицо тридцать лет знаю. Когда у тебя глаза такие — значит, худо. Хуже, чем на словах.

Он не ответил. В чёрном оконном стекле отражалась их комната — лампа, подушки, двое немолодых, — а за отражением лежал тёмный двор, и за двором тёмный посёлок, и за посёлком лес, в котором пропадала дорога, та единственная. Сказать ей это он не мог. Не оттого, что не доверял, — оттого, что, сказав вслух, поверил бы сам, окончательно, а верить было нельзя.

— Связь наладят, Зин. — Подоткнул ей одеяло, привычно, под бок, под плечо. — Наладят связь, расчистят дорогу, привезут твоё лекарство — и всё пойдёт по-старому. К весне посмеёмся. Спи.

— К весне. — Она прикрыла глаза, успокоенная не словами, а тем, что он рядом, что подоткнул одеяло, как всегда подтыкал. — Посиди. Пока не усну.

И он сидел, держал её руку в тёплой комнате посреди стынущего посёлка и считал уже не таблетки — дни. За каждым днём стояли та дорога и тот лес, и то, чего весь день не давал себе додумать до конца. Сидел и держал, будто, пока держит, ничего не сделается. Будто связь и впрямь наладят.