Годар Годар Когда садится солнце

Глава 2. Начало конца

Ровно через час в дверь постучали.

Оторвавшись от книги, Дилан встал с кровати и распахнул дверь. В коридоре, запыхавшийся, с выпученными глазами, избегавшими его собственных, с трясущимися руками и ногами, одним словом — до безобразия испуганный, стоял Мортимер.

— Что произошло? — удивленно спросил Дилан, осмотрев брата. Никогда прежде он не видел его в таком состоянии.

— Там Мона, — прошептал Мортимер, указывая пальцем в сторону лестницы, — Мона Милнз.

— Я очень рад за нее, Морти, — когда от его руки, потянувшейся, чтобы завести брата в комнату, резко отшатнулись, как от оголенного провода, Дилан нахмурился. — Объясни мне, что происходит.

— Дилан, — вдруг взглянув брату в глаза, не переставал шептать Мортимер, — она мертва.

Бывает, когда замираешь, в голове начинает играть мелодия. Ее никогда не существовало в реальности. Но она есть. Мир прячется в ней, в приглушенной и привередливой. Словно она — это ты, воплощенный в нотах.

Дилан услышал ее, когда вошел в гостиную. Одна-единственная деталь выбивалась из картины чистейшей (насколько это было возможно в студенческих условиях) гостиной, которую они покинули считаные мгновения назад.

Когда он, почти не дыша, будто бы стараясь не спугнуть маленького зверька, подошел ближе, музыка заревела. Она стала чистой истерикой, дрожащими струнами, которые наполовину вытянули из рояля. Чужое бледное лицо, свисающее с края стола, было почти полностью залито кровью, капля за каплей окрасившей пол; черты его было не разглядеть; тело ее, костлявое, с выступающими повсюду венами, повисло, как неестественно сломанная пополам ветка, закрытое черным платьем до колен, а тонкие лямки его спадали с хрупких плеч, которые, казалось, можно было раскрошить одним лишь нажатием на них.

Неосознанно юноша представил себя в образе Саломеи10[9], смирно ожидающей, когда палач положит голову Иоанна Крестителя на поднос в ее руках. Ему привиделось, что он стоял в церкви. А неподвижное тело, перекинутое поперек стеклянного стола, отчего-то смотрело на него с невиданной обидой, словно он был тем, кто вознес его на выдуманный алтарь. В то мгновение, когда Дилану захотелось встать на колени, он вспомнил, что уже не верил в Бога.

Всего шаг отделял его от лужи крови, к которой змеями тянулись рассветные лучи из приоткрытых портьер. Приходилось напрягать все мышцы, чтобы не последовать за ними: тело требовало движения, любого движения, только бы двинуться, но глаза не поддавались — они боялись отпустить то, что видели перед собой, словно, сделай они это, тело сразу испарится.

— Дилан.

Музыка исчезла. Юноша мелко вздрогнул, раненый полушепотом позади.

— Да? — прохрипел он.

— Что нам делать? — спросил Мортимер, вставая рядом.

— А что мы можем сделать, Морти? Нам остается только доказывать, что мы ее не убивали.

Церковь погрузилась в тишину.

* * *

Когда на часах пробило четыре утра, на первый этаж общежития начали сбегаться люди, как муравьи на сахар: полиция, медики, учебный состав и студенты, постепенно выползавшие из коридорной глубины по мере усиливавшегося шума.

Фэлиса стошнило на месте. Он, кажется, воспринял убийство близко к сердцу, хотя, по его заверениям, никогда не перекидывался с Моной даже парой слов. Мэрион принес ему воды и отошел с ним в сторону, хотя глаза его, изучающие и холодные, не покидали мертвое тело. Джойс стояла рядом, не решаясь подойти ближе, однако, так и не сумев побороть любопытство, изредка поглядывала в ту же сторону.

Тогдашняя церковная тишина, святая тишина, сменилась воем сирен, огнями, потоком громких голосов и мнительными взглядами. Специально обученные люди оцепили здание, вынюхивали улики лучше собак, работали по уставу. Мистер Робертсон, поправив пенсне на остром носу, закурил прямо над телом, и тогда принялись расчищать местность и разгонять студентов, как протестующих. Когда Дилан покидал гостиную, вокруг воняло кровью и дорогим табаком.

Студентам велели запереться в комнатах в ожидании главного следователя, который должен был опросить всех людей, находившихся в общежитии, об их алиби на момент убийства. Несомненно, затея эта была уничижительна как для следователя, которому не менее сотни раз придется услышать один и тот же ответ, однокоренной слову «сон», так и для студентов, которые не имели возможности выйти из комнат, словно сложенные друг на друга в склянку жуки.

Мэрион предложил подняться к нему. Вчетвером они оказались заключенными в квадратную комнатушку, где свободного пространства оставался один-единственный несчастный метр. В коридоре были слышны разговоры, приглушенные несколькими рядами закрытых дверей, и тяжелые непрекращающиеся шаги. Мортимер, которого мистер Робертсон (узнав, кто нашел тело) остановил поговорить с глазу на глаз, еще не вернулся.

Со стола, аккуратно заставленного учебниками, доносился аромат потушенной в кружке с травяным чаем сигареты; терпкий дым тонкой нитью окутывал комнату, пробираясь от Мэриона к Дилану — по кругу, замыкаясь на своем начале. Никто не решался открыть окно, ровным счетом как и заговорить. На достойные разговоры ни у кого не хватало смелости, на отвлеченные — благоразумия. Устрашающе невыносимая практика, жестоко бьющая по самоуважению, — молчать, когда даже один выдавленный сквозь зубы, едва слышимый звук может стать последним шагом в пропасть; когда невозможно непоколебимо выстоять перед чем-то таким грозным и всеобъемлющим, как слово; когда приходится отдаваться молчанию, обглодав на кончике языка кости своих почти вылетевших наружу мыслей. Когда любое предложение кажется настолько нелепым, что невольно теряешь способность говорить и превращаешься в животное, которое привыкло существовать согласно примитивной сигнальной системе. Впрочем, даже в таком случае им можно было помочь — нужен был сигнал, триггер, на который бы выделилось достаточное количество слюны.

— Что у вас тут происходит? — словно гром среди ясного неба. Мортимер, закрыв за собой дверь, прошел к окну и распахнул то настежь. — И воняет, как в подвале. Сигареты, Мэрион, лучше смотрятся в мусорном пакете, а не в чашке чая. Странный у него цвет, это из-за табака?

— Там был бурбон, — вздохнул Мэрион.

— Чай с бурбоном? — хмыкнула Джойс. — Какое варварство. Зачем тогда вообще нужен чай?

— Нейтрализовать токсины? — предположил Мэрион, разведя руки в стороны. — Я не знаю. Сначала я налил чай, чтобы уснуть, но он не помог. Однако бурбон, как ты справедливо заметила, не сочетается с чаем совершенно, поэтому третьим ингредиентом стала сигарета.

— Приятное дополнение, — пробормотал Мортимер, умещаясь на полу рядом с братом. — Надеюсь, это дополнение не касалось твоего языка.

— Надежда умирает последней.

— Что от тебя хотел мистер Робертсон? — встрял Фэлис. Он плотно забился в угол комнаты, и его едва было слышно.

— Я был тем, кто сообщил о найденном теле, — беззаботно отвечал Мортимер. — Немудрено предположить, что сейчас именно я представляюсь виновником торжества в глазах руководящего состава. Мистер Робертсон сначала пытался выяснить, причастен ли я к убийству, а потом, отбросив все попытки показаться человеком сострадающим, каким он, несомненно, является, стал мягко намекать, что необязательно придавать огласке это убийство и признаваться, если я все же это совершил. Как будто любой, кто убивает, — он широко усмехнулся, покачав головой, — непременно жаждет признать свою вину. Сомневаюсь, что в мире существует еще один Раскольников11[10]. Здесь, кажется, совести не осталось совсем.

— Мы будем комментировать тот факт, что мистер Робертсон хочет заставить убийцу молчать во избежание огласки?

— Не притворяйся, что удивлен, Фэлис, — ответила Джойс. — Мистер Робертсон успешно скрыл убийство Аннабель в прошлом году, очевидно, что в этот раз он поступит так же. Поздно об этом думать.

— Аннабель не убивали. Она забрала свою жизнь сама.

— Не верю, — покачала головой Джойс. — Она была религиозной до мозга костей и тряслась от любого упоминания смерти.

— Может, было что-то сильнее Бога?

— Скорее, больнее, — тихо ответил Мортимер.

— Мы все знали Мону, — вмешался Дилан. — Вы можете предположить, почему ее убили?

— Если бы причину убийства можно было определить на основании косвенного общения с Моной на лекциях по философии, благодаря которым я вообще знал о ее существовании, то, думаю, следователь никакой бы не понадобился, — заключил Мэрион.

— А я всегда говорил, что философия вредна для врачей, — бормотал Фэлис.

— Мона, если мне не изменяет память, изучала политологию, — нахмурился Мэрион. — А лекции были межфакультетские.

— Тем более. На политологии философия, судя по всему, уже запрещена законом.

— Разве нужна причина, чтобы убить? — спросил Мортимер, откинувшись затылком на шкаф. — Не поймите меня неправильно, всем известно, что для убийства нужен импульс, своеобразная точка во времени, когда виновник решится на деяние, но разве жертва отдает себе в этом отчет? Вряд ли. Причиной может быть все и ничего одновременно. Может, ее убили, потому что она не вернула долг или изменила своему парню — в таком случае мы можем от чего-то оттолкнуться, однако существуют люди, которые убивают из-за такого глубинного мотива, что кажется, будто они убивают просто так.

— Ты предлагаешь молчать? — повернувшись к брату, спросил Дилан.

— Я уже говорил тебе, а точнее, всем вам, что нам нечего сказать. Ответить на вопросы детективов — это одно, это мы, конечно, сделаем, но в остальном, боюсь, мы бессильны.

— Разве вам не интересно? — нахмурившись, Дилан оглядел друзей. Все молчали. — Не может быть.

Немного погодя, не выдержав, Фэлис вновь заговорил, накрыв слова тоном, походящим на разбитое стекло:

— Я время от времени перечитываю Достоевского, пью очень много кофе и еще больше алкоголя, плохо сплю и не сдался в борьбе за собственную личность. Суть вот в чем: я невротик. И если сейчас мы не переключим внимание на что-то другое, то вы будете ловить меня, бьющегося головой о стены, по всему корпусу. Утрированно, конечно, — он выдержал паузу, будто обдумав что-то. — Хотя нет, пожалуй, не утрированно.

— Я бы посмотрел, — отозвался Мортимер, но тему сразу же перевел и кивнул на книгу в руках Мэриона. — Интересно?

Приподняв руку, державшую книгу за корешок, и бросив взгляд на тонкие, едва заметные буквы, сложенные в название, Мэрион согласно промычал.

— Безусловно, — подтвердил он. — Я настолько ничего не понимаю, что становится страшно. Боюсь, схема метаболических сетей представляется после «Улисса»12[11] сущим пустяком.

— Мы подождем, когда ты дойдешь до Набокова13[12], — хмыкнула Джойс. — Там тебя ждет настоящее мясо.

— Я обязательно захвачу бензопилу, чтобы пробраться через него.

— Неплохое решение, — подтвердил Мортимер. — Я предпочитаю галлюцинации и дереализацию вместо бензопилы, но твой вариант тоже сносный.

Мэрион лишь усмехнулся.

Они затихли. Тишина, которая уже стала шестым полноправным звеном в их механизме, прерывалась каплями дождя и ударами веток деревьев об окно снаружи. Они наверняка так бы и просидели до темноты, изолированные в комнате, если бы не три стука в дверь. Пять голов, как одна, повернулись на звук, дверь отворилась, и пред студентами предстал нарушитель спокойствия.

Не сказать, что человек этот был красив, однако статен. Темно-коричневый костюм, много раз чищенный и однажды уже штопанный на локте, пальто с обтрепанными манжетами, черные туфли, стоптанные с внешней стороны каблука, и наспех приглаженные светло-коричневые волосы. Незнакомец, опрятный ровно настолько, насколько позволяло жалованье, мог бы выглядеть на двадцать пять лет, если бы не резкие черты помрачневшего с годами лица. Особо проницательные могли уловить, как незнакомый мужчина скрывал последствия жестокой жизни за выпрямленной спиной, сильно напоминающей осанку Мэриона, такую же непоколебимую и надменную; и невозможно было не вцепиться в приторно снисходительный, почти перерастающий в садистский взгляд желто-зеленых глаз. Он напоминал змею, самую проворную и с самым длинным языком.

Два зеленых стеклышка не торопясь прошлись по каждому из сидящих. Остановившись на старшем близнеце, они прищурились; когда незнакомец улыбнулся, улыбка не дошла до глаз, и в тот момент можно было ясно увидеть отличительную черту этого лица, которую, при всем желании, едва ли можно было забыть: правый уголок губы его был обезображен небольшим шрамом, который при любом движении губ перерастал в пугающую, злую усмешку. У людей, видевших ее, было два пути: они либо усмехались в ответ, либо отводили взгляд.

Наконец, мужчина заговорил — голос его был глубокий, с той приятной хрипотцой, которая из его рта звучала отталкивающе, в то время как манера речи была намеренно вежливой и моментами даже уступчивой.

— Прошу простить меня за беспокойство. Меня зовут Клайв Карсель, я прибыл в связи с недавней трагедией, всем вам, я полагаю, уже известной. Я обязан опросить всех студентов о случившемся. Надеюсь, никаких проблем у нас не возникнет, — мужчина продолжал улыбаться, оглядывая сидящих. — У меня есть единственная просьба: содействовать расследованию. В таком случае будет легче всем.

Глава 3

Убийство Моны Милнз было из рода тех происшествий, которые проходят сквозь, но мимо, не задевая ни одной жилки в теле, и в то же время оставляют после себя неприятную усталость. Следующую неделю Дилан находился именно в таком состоянии — во многом потому, что сам факт убийства напоминал ему о прошлом, а прошлое он привык вспоминать с содроганием.

Ганн, в отличие от юноши, оставался непоколебим. Жизнь не остановилась. По пути на занятия встречались лишь студенты и преподаватели, никогда — федералы. Изредка в коридорах можно было услышать упоминания о произошедшем, но после всеобщего прощания напротив входа одной из башен и те пропали. Деревья не качались из стороны в сторону, как умалишенные, дождь не начал стекать с небес ручьями, а земля не нашептывала присказки о крови жертв, просочившейся в нее. Уже через три дня все забыли, что Мона когда-то была жива. Она стала еще одной легендой, бродящей по широким дорогам и прячущейся за каменными углами.

И все же Дилан чувствовал себя не на своем месте. Безусловно, это было ощущение перманентное и уже укоренившееся, ведь в мире в принципе не существовало «его места», однако юноша успел заметить, что воздух стал на долю острее, и теперь кристаллики, из которых тот состоял, царапали слизистую при каждом вдохе.

Когда каждого из пяти друзей опросили, они приняли решение разойтись по своим комнатам и с тех пор не обронили ни слова. Им было не чуждо расходиться на дни, недели, а потом возобновлять общение как ни в чем не бывало. Они отдыхали в своих собственных панцирях, чтобы потом собраться под одним. Мэрион, очевидно, в сотый раз перечитывал медицинский практикум, вновь заучивая то, от чего спустя столько лет уже тошнило. Фэлис предавался грезам и мечтам о лучшем мире. Джойс проводила время в библиотеке, в противоположном крыле от того, где обычно находился Дилан. Она знала, что юноша обычно засиживался до позднего вечера, поэтому уходила до заката, чтобы не встречаться с ним, и продолжала учиться в комнате. Рутина Дилана оставалась такой же, а вот о Мортимере юноша знал куда меньше. Тот был слишком непредсказуем, чтобы можно было строить о нем подобные предположения. Даже собственному брату. Он тоже много читал и учился, но усидеть на месте никогда не мог, поэтому его можно было застать и в библиотеке, и в комнате, и на кухне, и в гостиной, и в пустой аудитории, и в кофейне, и в чужой комнате — и все это за час-полтора. Будучи маленькими, они проводили каждую секунду вместе, но, когда им удалось выбраться в большой мир, Мортимеру, кажется, подобная близость наскучила, и так повелось, что видеться они стали заметно реже. Дилан его в этом не винил, ведь знал, что при любой необходимости он мог просто зайти в чужую комнату (которая всегда была открыта) и терпеливо дожидаться там брата, чтобы провести время вместе. Дилан, впрочем, поступал подобным образом не так часто, как хотел, чтобы не докучать брату — у того жизнь била ключом, а знакомых вертелось вокруг в десятки раз больше. Опять же, Дилан не смел его винить.

И все-таки недели, как ему казалось, было достаточно, чтобы договориться со своими мыслями насчет произошедшего, потому он решил проведать Мортимера и выведать, как тот себя чувствовал. Спустившись этажом ниже, Дилан постучался, но, не дожидаясь ответа, зашел в комнату. Мортимер лежал на кровати и читал, закинув одну руку за голову, а второй держа книгу.

— Сколько раз ни повторяй, что стучаться необязательно, а все равно пролетает мимо ушей, — пробурчал тот, переводя взгляд на брата.

— Даже слушать не хочу, — закрывая дверь, ответил Дилан. — Я боюсь однажды, не постучавшись, увидеть то, чего видеть совсем не хочу, — выдвинув стул из-за стола и повернув тот спинкой к кровати, он сел на него.

Мортимер усмехнулся и откинул книгу в сторону.

— Что ты читаешь?

— «Метаморфозы»14[13].

— Почему ты так часто перечитываешь Овидия? — нахмурившись, спросил Дилан.

Мортимер пожал плечами.

— Почему ты так часто перечитываешь Гюго?

— Справедливо.

— Не ходи вокруг да около.

— Я просто хотел узнать, как поживает мой брат, — закатил глаза Дилан. — Сжалься.

— Лучше не бывает, — произнес Мортимер. — Я не видел тебя целую неделю, так что просто прекрасно.

— Так и запишем, — прищурился Дилан.

— Я шучу, — слабо рассмеялись в ответ.

— Как ты себя чувствуешь, Мортимер?

— Замечательно, а ты?

— Да? — пристально взглянув на брата, переспросил Дилан. — Нет такого ощущения, что на днях случайно нашел труп?

— А-а, — скривился Мортимер, — так вот ты о чем.

— Мы так и не поговорили об этом.

— Не о чем разговаривать.

— Я не уверен, — протянул Дилан, отворачиваясь. — Я сам не свой.

— Почему? — удивился Мортимер. — Не ты ее нашел. Более того, ты даже с ней не общался.

— Не из-за Моны, — покачал головой Дилан. — На тебя упали подозрения, а это значит, что Карсель начнет тщательно проверять всю информацию о тебе. О нас.

— И? — хмыкнул Мортимер. — Ты думаешь, мы единственные сироты в Ганне, кто сбежал из детского дома? Нас не отправят туда снова, Дилан.

— Я не боюсь туда вернуться, даже если бы это было возможно, — рассмеялся Дилан. — Я не об этом говорю, Мортимер. Я имею в виду, что ты легкая добыча для Карселя. Ему ничего не стоит повесить на нищего сироту убийство, а если он еще умудрится связать это с самоубийством Аннабель, то двойное.

— Так ты волнуешься обо мне, — расплылся в улыбке Мортимер. — Брось. Ты все переживешь, Дилан, в этом сомнений нет, даже если меня заберут в тюрьму.

— Я устал выживать.

— Ты уже должен был привыкнуть.

— Невозможно привыкнуть к невыносимому, — хмыкнул Дилан. — Я умудрился привыкнуть только к хорошему. К терпимому.

— Например? — нахмурился Мортимер.

— К Ганну. У нас есть бесплатная еда и жилье, и нас не хотят убить, — он замялся. — Ну, насчет последнего я уже не уверен.

— Не волнуйся, тебя обойдет стороной, — вновь рассмеялся Мортимер. — Сомневаюсь, что ты походишь на двадцатилетнюю девушку, чтобы тебя убивать. Ты, конечно, худощав, но не настолько.

— Кто бы говорил, — усмехнулся Дилан, слегка расслабляясь.