Годар Годар Когда садится солнце

Пролог

«Наступает утро, но ночь вернется».

— Может, это Бог?

Молодой человек, зарывшись лицом в свои неестественно бледные руки, пробормотал слова совсем невнятно. Он смял их на языке, будто желая, чтобы его вовсе не услышали. Однако двое других юношей, сидевших рядом, были достаточно близки, чтобы уловить смятые обломки.

— В каком смысле? — послышалось справа от него. Он тихо выдохнул, пожалев о направлении своей мысли, которую имел наглость и неаккуратность выронить; подняв голову и выпрямившись, он с минуту моргал, пытаясь привыкнуть к оранжевому свету. В студенческой кофейне было тепло, об окна снаружи разбивался дождь — капля за каплей, словно на темечко, — а при мысли о том, что это убогое, все разодранное и старое, но все-таки теплое убежище вскоре надо было оставить, становилось плохо до тошноты. Голова начинала болеть: он с детства не переносил бессонницу и никогда не понимал, как другие люди могут с ней полноценно жить. У него же не вязались слова, во лбу горела пустыня, и моргание вызывало желание упасть на пол и там заснуть. Юноше был необходим сон, его отсутствие пробуждало в нем редкую для него злость и в то же время постоянно присутствовавшую — жалость к себе, которая в моменты бессонницы яро обострялась. Видимо, его голова уже грозилась упасть на грудь, повиснув в дремоте, когда его толкнули в бок.

— Фэлис, о чем ты говорил? — снова спросили справа.

Фэлис Чейз, к которому обратились, вновь грустно выдохнул, взял с темно-коричневого деревянного стола пластиковый стаканчик и отпил свою авторскую смесь: крепкий кофе, смешанный с клубничным молочным коктейлем. Он подвинулся на скрипучем стуле, устроившись так неудобно, чтобы кости впивались в старое дерево и отгоняли сон. Его черные волосы, за которые его прозвали «Вороном», вились во все стороны, а глаза, не менее черные, метали камни (камешки — единственное, на что он был способен) в каждый предмет, что попадался на пути, — юноша всем видом показывал свое негодование, как обычно делают люди, которые хотят, чтобы их пожалели.

— Я говорю: может, это Бог? — сказал Фэлис, медленно перебирая слова, что было для него делом непривычным: он так привык куда-то бегать, что и речь его, льющаяся, бежала то за ним, то впереди него.

— Это мы уже поняли, — прозвучал другой голос — на этот раз спереди, не сбоку. — А точнее?

— Вы, когда закрываете глаза, видите разноцветные пленки, полоски, кружки — пятна на черном фоне. Все их видят. Я и говорю: может, это Бог?

— Бог — это пятна под глазами? — хмыкнули сбоку.

— Божественная энергия.

— Божественная комедия, — фыркнули спереди. — На тебя так бессонница влияет или физика, если ты умудрился сравнить фосфен с Богом? В любом случае, тебе следует поспать, иначе ты начнешь бредить и, не дай силы небесные, пойдешь дальше: скажешь, что с помощью этих пятен Бог говорит с тобой, — и тогда мы тебя спасти точно не сможем.

Фэлис усмехнулся, уловив тон высказывания, но воспринял идею как занимательную.

— Отличная мысль.

Два голоса переглянулись. Тот, что находился сбоку, выдохнул, сев прямо на стуле, на котором до этого полулежал, откинув голову на накрытую твидовым пиджаком спинку (Фэлису очень нравился этот пиджак, он называл его щегольским). Голос взял очки с толстого практикума по нейрохирургии и нацепил их на нос, погружаясь в четкое видение окружающих вещей. Закинув ногу на ногу, он заговорил:

— Все французы такие, или ты исключение?

— Я только наполовину француз, Мэрион, — ответил Фэлис, нахмурившись. — Мой отец — немец.

— Значит, исключение, — кивнул названный Мэрион, с рождения — Мэрион Акер, уроженец Англии, студент медицинского факультета, молчаливый до тех пор, пока капля алкоголя не попадет в рот, а затем — льется латынь с его отравленного языка и какие-то неуловимые фразы про долг, честь и истину. И, судя по набору студентов на его факультете, напрашивалась мысль: неотвратимо начнешь делать так же, если эти врата неблагодарности и альтруизма захлопнутся за твоей спиной. Именно поэтому врачей в Ганне, университете на окраине материка, было меньше остальных? Мэрион провел длинными пальцами по русым волосам и немного скривил большой нос, удивительно вписывавшийся в его заостренные, как качественные ножи, черты лица; глаза, привыкнув к четкому обзору, вновь напомнили о себе тяжелой болью за глазными яблоками — они часто ныли, и немудрено при том количестве книг, которое Мэриону приходилось читать, чтобы походить на что-то, хотя бы отдаленно напоминавшее умного человека. Впрочем, это было привычкой в каком-то роде медицинской: врачи, неизвестно откуда взявшие такое стремление помогать другим, настолько прониклись человечеством и мыслью человеческой, что их собственная боль превращалась в перманентную, от пренебрежения перерастала в хроническую, и им оставалось только привыкать.

— Быть исключением — просто замечательно, — другой голос, насмешливый, дал о себе знать. Мортимер Мелтон — голос беззаботный, пропитанный самым сильным ядом — смехом. Смехом, направленным на суть жизни, словно она была древним дубом с гнилыми корнями, к которым его смех напрямую рыл себе путь, в самую глубь, чтобы достать зачаток причины всего происходящего на сырой от тихого дождя за окном земле. Мортимер вертел солнцезащитные очки в руках, открывая вид на свои голубые, как самое ясное небо, глаза. С их ярким светом, удивительно невинным и неслабо обиженным, контрастировали темные и страшные синяки под глазами. Смотря на Мортимера, Фэлис сомневался, что тот еще жив.

— Никаких проблем, не правда ли? — продолжал Мортимер. — Ты становишься особенным и можешь ощущать прелести привилегированности, делаешь все, что только душа пожелает. Именно так поступают добропорядочные англичане.

— А тебя волнует только вседозволенность? — вскинул бровь Фэлис.

— Конечно, — рассмеялся Мортимер. — Иначе жить было бы невыносимо.

«Удивительно, — вновь подумал Фэлис, — как его светлые глаза уживаются с таким грязным ртом».

Фэлис уж было хотел ответить, но не успел — его открывшийся рот забили чужие слова. То был совсем другой голос, до сих пор молчавший, но в конце концов дополнивший рассуждения трех юношей, мнения которых никак меж собой не сходились. Тот произнес:

— Умереть от скуки, потому что все испробовал, — это разве не невыносимо?

— Я старше, а он всегда пререкается, — возмутился Мортимер, оглядывая друзей. — Теперь такие нравы у молодежи? И куда мораль провалилась?

— Мораль забили до полусмерти, — ответил голос. — И то, что ты родился на пять минут раньше, не делает тебя умнее — только, как ты выражаешься, добропорядочнее, ведь ты позволил нашей матери передохнуть.

Молодой человек, прежде чем сесть с Мортимером, который, к счастью или к сожалению, являлся его братом-близнецом, положил перед ним на стол толстую книгу, бросив тихое «держи». Затем он уместился по левую сторону от него.

— А ручка? Внутри была ручка.

— Она лежит у меня на столе. У тебя ручек мало? — невозмутимо сказал Дилан, складывая руки на груди.

— Ручки сейчас на вес золота!

— Овидий2[1]? — удивился Мэрион, очевидно меняя тему на более его интересующую.

— Это какой класс? — поддержал Фэлис. — Пятый?

— Это жизнь, неучи, — закатил глаза Мортимер, убирая книгу к себе в сумку и попутно вздыхая об утраченной ручке. — На этих страницах смысла больше, чем в практикуме Мэриона.

— Моя книга хотя бы объяснит мне, как спасти жизнь.

— Медицина не всегда лечит, еще реже — спасает, — ответил Мортимер, цепляя себе на нос очки, тем самым закрывая себя черными стеклами от лишних глаз. Он надеялся, что за ними Дилан не заметит, как пронырливые голубые глаза проверяют, спал ли он, ел ли, пил ли и осталось ли в нем хоть что-то от человеческих потребностей, но глаза Дилана были хитрее. Поэтому уголок его губ пополз вверх, посылая Мортимеру обнадеживающий сигнал об общем состоянии, а потом он сам, повернув голову, подмигнул правым глазом — он светился темно-серым, в то время как левый был таким же, как оба у Мортимера. Глаза Дилана могли пугать, добавлять к его взгляду тяжесть, но Мортимер отчего-то находил в этих разноцветных точках успокоение, мысленно качая головой от таких сантиментов. Дилан тихо усмехнулся, будто прочитав мысли близнеца.

— Миллионы людей с тобой не согласятся, — возразил Мэрион.

— Боюсь, гения всегда отдают на растерзание толпы за гносеологическую гнусность, — усмехнулся Мортимер. — Такова моя участь.

В студенческой кофейне тишина пролегла вместо каменного пола. Были слышны лишь приглушенные голоса четырех студентов и редкий скрип то открывавшейся, то закрывавшейся двери, которая впускала внутрь, казалось, не людей, а отдаленное звучание грозы, проскакивавшей между потемневшими облаками, и грома, который сопровождал ее редким и коротким ревом. И все это было настолько далеко, что будто звучало на границе между сознанием и подсознанием.

— Участь сомнительная, — сказал Дилан.

— Почему же? — вскинул брови Мортимер. — Уже отрицаем преданность правде? На часах нет и одиннадцати.

— Это никак не связано с правдой. Есть она или нет — мы этого никогда не узнаем, но вот что я знаю точно: нет ничего хуже насильственной смерти. Когда вашу волю подчиняют и вершат над вами суд эти никчемные глупцы, не способные взять под контроль собственную жизнь и потому отыгрывающиеся на других, — вот что мерзко.

— Неужели лучше страдать от болезни, медленно, мучительно сгнивать и бродить по больницам, словно прося милостыню? — нахмурившись, спросил Мэрион.

— Ты точно будущий врач? — фыркнул Мортимер, но вопрос остался без ответа.

— Безусловно, — пожал плечами Дилан, глядя на друга. — Ты не можешь в полной мере контролировать нечто настолько великое, как природа или организм, но это легко принять со всей смиренностью, которая осталась даже у самого заядлого революционера. У природы есть на это право. Она все породила. А вот с насильственной потерей воли, с преступлением против тебя, совершенным другим человеком, который не имеет на убийство никакого права, который вершит суд лишь по собственному желанию, смириться практически невозможно.

— Могу привести пример человека, у которого получилось.

— Все мы можем, Мэрион, но разве это означает, что мы должны следовать его примеру?

— Что я точно вам могу сказать, — вдруг вмешался Фэлис, призывая к себе все взгляды друзей, — пока, конечно, не уснул от вашей демагогии, так это то, что через несколько минут у нас начинаются занятия. Разве вы хотите променять убаюкивающий, сладкий, скрипящий голос мистера Блума на рассуждения о смерти?

— Ни в коем случае, — вскочил с места Мортимер. Приспустив очки пальцами, он оглядел друзей. — Я не могу поверить, что говорю это, но я согласен с Вороном. Ваши разговоры угнетают — то ли дело мистер Блум со своей замечательной колыбельной. Что же он там будет сегодня нам петь?

— «Апология Сократа»3[2], если не ошибаюсь, — не обращая внимания на комментарий в свою сторону, ответил Фэлис.

— Разве мы не проходили ее на первом курсе? — нахмурился Мэрион, поднимаясь следом и забирая практикум со стола.

— Мы обречены на хождение по кругу, потому что мистер Блум выбрал свой камень, который он тащит наверх горы, — вздохнул Дилан. — Его зовут Сократ. А мы, лишенные выбора в очередной раз, вновь будем говорить о прелюдии перед казнью. Разве не прекрасно? Замечательное продолжение нашего диалога.

— Мы слишком молоды, — потрепав брата по волосам, улыбнулся Мортимер. — Нам уже не о чем говорить. Остается только слушать и надеяться, что голос будет достаточно приятный, чтобы мы смогли заснуть.

Вороны вновь закричали, в то время как за дверью послышался удар камня об асфальт, а затем — громкие восклицания: кто-то разбил голову какой-то старой статуи на входе.

Глава 1. Святая тишина

Ганн был местом самым лживым по своей натуре. Его омывало далекое море, легкие, почти прозрачные ветры с которого доносились до бескрайнего вечнозеленого луга два раза в день: в шесть часов вечера и три часа утра. И казалось — хотя по существу это было абсурдом чистой воды, — что первые студенты, открывшие университет для других поколений, были рождены в этих каменных стенах; словно Ганн изверг их из себя и начал выращивать, заставляя призывать все больше и больше людей. А остальные, неведомым образом соглашавшиеся приехать сюда, то ли приплывали на пене далекого океана, то ли спускались с пушистых облаков, которые почти всегда пеленой покрывали бездну луга, видневшегося с невысокого обрыва одной из местных скал. Все как на подбор: дикие, потерянные, обиженные, высокомерные, уверенные в своей исключительности. Ходили слухи, что из Ганна выходили отменные политики, посредственные медики и абсолютно никчемные филологи. Философов здесь никто за людей не считал, впрочем, как и они — остальных.

Дилан никак не мог вспомнить, как именно они с Мортимером оказались в Ганне. Все годы, проведенные здесь, словно сметали своими волнами все семнадцать лет жизни, что были у него до поступления. Словно братья были рождены именно здесь, в каменных зданиях колледжа Трёх Башен, стены которых были покрыты мхом и пропитаны морским ветром, как торт сиропом — до того мокрый, что прилипал к зубам и размякал так, что проглотить его было невозможно. Вполне вероятно, часто думал Дилан, что Ганн — это единственное, на что они с братом годились после побега из детского дома. Впрочем, Ганн определенно стал спасением после родительского, а впоследствии и детского дома, несмотря на то что по сути своей он был одной сплошной никчемностью.

Город представлял собой сосредоточение множества колледжей, разбросанных по его территории и образующих единую академическую структуру. Колледж Трёх Башен, где учились братья Мелтон, находился посередине условной шкалы: никак не мог добраться до вершины, но и не имел смелости спуститься на самое дно. Композиция из трех готических учебных корпусов грязно-бежевого цвета была выстроена полумесяцем; напротив них, под тенями крон пышных деревьев, сейчас, впрочем, уже нагих, покоились два здания общежитий (они были чище, чем учебные, белее, без ярко-зеленых жилок мха, но все с ног до головы покрытые сажей), а справа, немного поодаль, напротив поста охраны около ворот, виднелась студенческая кофейня. Насколько Дилан мог судить, колледж Трёх Башен был самым большим в городе, однако студентов сюда поступало ничтожно мало. Большинство аудиторий наполовину пустовали не из-за недобросовестности студентов, а из-за их нехватки. Создавалось впечатление, что с каждым годом число студентов лишь уменьшалось, а колледж продолжал функционировать исключительно благодаря неправдоподобным иллюзиям ректора Робертсона, который стремился сохранить честь и достоинство своего детища (он свято верил, что детище, возведенное сотни лет назад, было именно его), заканчивая каждую свою речь одной и той же фразой: «Docere, delectare, movere»4[3], — девизом колледжа. Безусловно, мистер Робертсон, восходя корнями к шотландскому народу, в такие моменты непременно воображал себя Цицероном.

Дилан неохотно брел по улице, растягивая на языке горечь табака, дыша дымом сигареты. Он пропустил последнее занятие, решив скоротать время в библиотеке за подготовкой к скорому промежуточному тестированию, но, как это обычно случается, потерял весь день, перечитывая одну из своих любимых книг. Когда Гюго5[4] поставил финальную точку и позволил Дилану закрыть книгу, на улице уже стемнело. Теперь юноша опаздывал к Мортимеру, который, во время одной из лекций пребывая на границе между мирами (вероятно, причиной послужил донельзя мелодичный голос мистера Беннета, который можно было легко спутать с резьбой по камню), видел спасение лишь в стеклянных бутылках с ядовитой жидкостью внутри. Иногда Дилан пугался чужого пристрастия к алкоголю, но винить брата не мог — вероятно, это было единственной возможностью уснуть и не просыпаться каждые несколько часов в крике и поту от кошмаров.

Издалека заметив знакомую улыбку, а точнее — нечто между усмешкой и улыбкой, чего никак нельзя было определить и ограничить, но что производило впечатление самое приятное, — Дилан усмехнулся в ответ. На ступеньках, ведущих в общежитие, стояла Джойс, подруга юноши и единственный человек в Ганне, который смотрел на Дилана снисходительно.

Джойс была из того рода редких людей, на которых при одном лишь взгляде каждый добропорядочный и образованный человек совершенно справедливо задавался вопросом: «Что же она здесь делает?» Действительно, она была мечом, воплощением божественной справедливости, в то время как остальные были не более чем кинжалами. Однажды, пробираясь сквозь дебри бесполезных раздумий, Дилан внезапно понял одну вещь, которая объясняла его отношение к Джойс: она была одной из двоих, кому он мог бы простить убийство, свое или чужое. Мортимера он бы простил за кровное родство и безусловную любовь, а Джойс — безосновательно. Причину невиданного милосердия со своей стороны Дилан отчаянно пытался отыскать в тех же дебрях, прорываясь сквозь ветки деревьев, однако не сумел: ветки лишь насквозь проткнули его снующие глаза. Время от времени ему казалось, что он ходит по канату, где один шаг — и он падет в бездну, а Джойс будет первой, с кем он там столкнется. Возможно, как писал уважаемый им Виктор Гюго, он был немного в нее влюблен.

— Ты, как всегда, пришел слишком рано. Скоро уже все закончится, — произнесла Джойс, затянувшись сигаретой. Стоя в классических черных брюках и тонкой рубашке в тон, она сильнее сжала руки на груди, пытаясь спрятаться от ветра.

— Задержался в библиотеке.

— Камю6[5]?

Усмехнувшись, Дилан покачал головой.

— Гюго.

— Ах, Виктор, — протянула Джойс, растянув губы в улыбке. — «Человек, который смеется»7[6]?

— Ну, наконец.

— В который раз?

— В четвертый?

Джойс закатила глаза.

— Чем же тебя так привлекает история обычной человеческой жизни, Дилан? Неужели твою душу трогает дикая несправедливость по отношению к Гуинплену? Неужели ты находишь там себя?

— Мы столько лет знакомы, а ты до сих пор пытаешься ранить меня словами и, боюсь, — он широко улыбнулся, — даже жаждешь моей смерти.

— Это невозможно, — усмехнулась Джойс, выкидывая сигарету в сторону. — Тебя не убьют, потому что труп убить невозможно.

— Рембо8[7], — скривил лицо Дилан, открывая входную дверь в общежитие и пропуская девушку внутрь. — Не могу сказать, что восхищен твоим вкусом.

— Как же? Это любимый поэт Мортимера.

— Вопреки кровному родству, я поддерживаю не все увлечения и убеждения брата.

Джойс пожала плечами, убрав прядь длинных волос шоколадного цвета за ухо.

— Разве это имеет значение, если ты все равно готов умереть за них, словно они всегда принадлежали тебе самому?

Внутри общежитие было, на первый взгляд, безупречно. Ужасающая старина не пугала. Деревянные стены темно-коричневого цвета в сочетании с рыжеватым паркетом создавали ощущение спокойствия и чего-то донельзя родного и понятного — того, чего Дилан никогда не испытывал прежде. Первый этаж представлял собой прямоугольник, разделенный наполовину: с одной стороны — гостиная с тремя кожаными диванами и стеллажами, забитыми книгами, с другой — небольшая кухня. Соединяя обе части, напротив входной двери возвышалась лестница, ведущая к следующим двум этажам длинных коридоров, вдоль которых тянулись жилые комнаты.

— И вообще, — продолжала Джойс, когда они зашли в гостиную, где осел стойкий запах спирта, — мне представляется до боли странным, что тебе не нравится Рембо, — внезапно остановившись, она подняла взгляд на юношу. — Может, я ошиблась?

— В чем именно? — нахмурился Дилан.

— В том, что ты находишь себя именно у Гюго. Его-то ты взахлеб читаешь.

— Невероятная индукция, Джойс, — фыркнул Дилан. — Я сбит с толку и не знаю, что ответить.

Мило улыбнувшись, Джойс прошла вперед и села к Фэлису на один из диванов, разделенных стеклянным кофейным столиком, а Дилан уместился на втором, с Мортимером.

— Неужели Мэрион решил пропустить заседание господ присяжных? — недоверчиво спросил Дилан, оглядывая пустующее место напротив.

— Он, такой же блуждающий, как и ты, отошел на кухню, — ответил Мортимер, затягиваясь явно не сигаретой, откинув голову на спинку дивана. — Впрочем, это было так давно, что я уже не помню. Может, он потерялся.

— Он ушел десять минут назад, — ответил Фэлис и следом обратился к Дилану: — Твое увлечение русской литературой до добра не доведет.

— Я о том же, — лениво согласилась Джойс. — Сначала грязью Рембо поливает, а затем цитирует Ильфа и Петрова9[8]. Вопиюще.

— Про Рембо ни слова, — покачал головой Мортимер. — Я уже наслушался. Столько ножей в сердце я еще никогда в жизни не получал.

— Что за детский сад? — пробурчал Дилан, забирая папиросу из рук брата и игнорируя последовавшее за этим «Эй!». Он медленно затянулся, прикрыв глаза, а потом сказал: — Ничего вопиющего в русской литературе нет.

— Неправда, — покачал головой Фэлис, делая глоток бурбона. — Начитаешься, а потом начинаешь думать о ненужных, совершенно бесполезных вещах.

Дилан вскинул брови, медленно открывая глаза и пытаясь справиться с резким головокружением. Выглядел он при этом, юноша готов был поспорить, донельзя комично.

— Например?

— Ну, знаешь, — протянул Фэлис, — о душе, о смысле жизни, о морали.

— Очень странно слышать подобное заявление от студента философского факультета, — вмешалась Джойс.

Фэлис взглянул на девушку исподлобья, слабо оскалившись.

— Именно поэтому ты слышишь все это от меня.

— Рад видеть.

— Блудный сын вернулся, — со всей радостью, на которую был способен в нынешнем состоянии, сказал Мортимер, но получилось неубедительно. Он попытался поднять голову с дивана, но сразу же был остановлен рукой брата и больше не сопротивлялся, лишь сильнее размякая.

— Лед тронулся, — ответил Дилан, приветствуя друга.

Мэрион вальяжно, слегка шатаясь из стороны в сторону, прошел к дивану, на котором сидели Джойс и Фэлис, и аккуратно, чтобы никого не потревожить, уместился посередине, откинувшись на спинку. Мэрион был трезвее всех сидящих (за исключением припозднившегося Дилана и, может быть, Джойс), однако выглядел он, напротив, совсем не презентабельно: белая рубашка, выправленная из черных классических брюк, висела на его широких, но заостренных плечах, наполовину расстегнутая, с закатанными рукавами; волосы были неподобающим образом растрепаны, а очки, свисая на краю носа, так и норовили упасть.

— Где ты был? — поинтересовался Фэлис.

— На кухне, — ответил Мэрион, складывая руки на груди. — Пытался отыскать запасы лечебных трав, думал, что в Трёх Башнях еще остались добросовестные и щедрые люди.

— И?

— Я ошибался.

— Главное — признать свою ошибку, — кивнул Фэлис, смеясь. Мэрион, впрочем, веселье с ним не разделил.

— Сколько же папирос с лечебными травами сегодня отравили святой воздух этой гостиной? — Дилан оглядел замолчавших друзей и кивнул. — Думаю, вам достаточно.

— Я сейчас скажу ужасную вещь, — слегка наклонившись вперед, Джойс пристально посмотрела в глаза Дилану и, сделав паузу в несколько секунд, произнесла: — Но я с тобой согласна.

— Если бы ты знала, как часто я говорю ужасные вещи, — встрял Мортимер, — ты бы заплакала. Вы все, — выделил юноша, — надо сказать, разрыдались бы, как малые дети.

— Кто же тебя заставляет соглашаться? — хмыкнул Дилан.

— Кровь, — все так же полулежа, с закрытыми глазами, свел брови Мортимер. — Черт бы ее побрал.

— Нет в мире ничего, что так ограничивало бы свободу, как кровь, — подтвердил Мэрион.

— Надо же, никогда об этом не задумывался, — пробормотал Фэлис, наливая себе новую порцию бурбона.

— Да о чем вы, французы, вообще можете думать? — хмыкнул Мортимер. — О кофе, самоубийстве и бунте, разве что.

Дилан махнул на брата рукой, наконец затушив папиросу в пепельнице, стоящей на столе, и напоследок на всякий случай разломав ее пополам. Фэлис, грустно наблюдая за этой картиной, лишь коротко вздохнул и вернулся к алкоголю.