Глеб Шульга Яблоки

Яблоки

Хрум - шире. Хрум- шире. Хрум - шире. Это было похоже на какой-то бессмысленный антропоморфный механизм. Неторопливо и издевательски тщательно, словно пытаясь обратить мякоть в пюре из фундаментальных частиц, я смотрю в расширяющиеся с каждым сокращением моей челюсти глаза уличного торговца в терпеливом ожидании что они в конце концов выпадут из орбит.

Не случилось. Не случилось и завершиться моим поискам... уже месяц, чёрт бы его взял, как не случилось. Когда всё это началось глаза продавцов смотрели на меня с раздражением (которое, впрочем, исчезало довольно быстро, не вынося смущённого ответа в моём взгляде). Но вот время, взяв под руку слухи, прошло, совершив неторопливую, невыносимую для меня рокировку: теперь уже я смотрел с раздражением, сперва встречая смущение, позже - сочувствие, а последние несколько дней - жалость, заставлявшую меня прилагать все усилия, чтобы не учинить здесь истерики или скандала. Нельзя. Такое "выступление" окончательно похоронит мою безупречную до недавних пор репутацию. И всё из-за такой мелочи... Но, как водится, именно Давиды повергают Голиафов. К слову - есть в этой истории кое-что библейское: и тут всё самое интересное началось с яблока.

Покачав головой я бросил яблоко в сумку и взял из дальнего ящика блестящий, поразительной симметрии тёмно-зелёный тороид, не возлагая на него особых надежд. Отрезал небольшой кусочек складным ножом, с которым не расставался уже половину столетия. Хрум... Однако! Не сказать чтобы восторг, но есть вкус. В противовес двадцати двум муляжам, надрезанным мною только за сегодня, и по меньшей мере когорте таких вкусовых инвалидов суммарно - кисловатый, терпкий, слегка вяжущий рот - вкус! Только вот в этот раз меня так просто не проведёшь.

- Я возьму пятнадцать, но лишь при условии, что попробую каждое, прежде чем оно окажется на весах.

Выразительно и с большими паузами проговорил я, как будто пытался объяснить что-либо пьяному или умственно-отсталому. Как будто таким сейчас выглядел он, а не я. Продавец, знавший меня уже не первый год (в отличие от скопившейся за мной очереди, из возмущения которой уже понемногу формировалось негодование), чью большую семью я помнил поимённо, постоянно справляясь насчёт их здоровья, и втихушку таская детям книги из университетской библиотеки, никогда не раздражаясь на смешные рисунки в них авторства его младшенькой (благо - карандашом), очень вежливо, видимо в память о моих "былых заслугах", объяснил что не может дольше удерживать посетителей, по понятным причинам поглядывавших уже на соседние прилавки. Я открыл было рот, но зная, чем это кончится и что я сейчас способен наговорить, щёлкнул зубами, не попрощавшись оставил несколько песо и все попытки продолжать спор.

Я шёл до нелепого быстро, сублимируя злость, но всего через несколько шагов меня настигло отчаяние, схватило за горло, прервав мою гротескно-спортивную ходьбу, не давая даже вдохнуть. Хотелось закричать, заплакать, разнести к чертям прилавок Рауля на смех скопленной мной же толпе - но я не мог. И не мог понять, как не понимал и Рауль, для чего мне пробовать каждое яблоко, почему моя симпатия к нему сменилась удивлением - недоверием - раздражением и под конец откровенной уже злобой, и что же происходит со мной с начала этого года. Куда ему - я и сам не мог в этом разобраться, хотя и знал много больше.

Что же - ком в горле начинает растворяться, и я попробую объяснить, но сперва избавлюсь от забракованной за сегодня партии - сумка уже достаточно тяжела, чтобы обращать на себя внимание. Это избавление успело стать уже своего рода ритуалом, завершавшим мою каждодневную яблочную лихорадку: есть эти подделки я не собирался - и так сыт по горло. Создавать пластиковых яблочных погостов возле мусорок мне не хотелось. Людей такое "угощение" только оскорбит, и потому я начал поиски, отправившись вниз по оживлённой улице, выискивая своего "близнеца".

Мужчина, в ярости пинает машину, полной грудью вдыхает дым из-под капота - по виду сильно торопится. Древняя старушка, идущая навстречу, еле влачит в гору свою тележку - судя по одежде и волосам - существование тоже еле влачит. Уставшая мать тянет за руку ребёнка, которого будто бы в куркуме искупали, а тот дёргается - не сопротивляется, больше похоже на судороги. Очень надеюсь, что ошибаюсь, но почти наверное малярия.

А тут у нас мужчина, сорок восемь лет от роду, всё ещё крепкий, с хорошей осанкой, любимой работой, с завидным здоровьем и в ладно скроенном костюме пять минут назад чуть не разревелся из-за того что яблочки ему безвкусные попадаются... Ну настоящий... Вот оно! Нашёл! Навстречу мне с такими же грустными, пустыми глазами, той же угрюмой походкою опустив голову шёл осёл, как и я навьюченный всякой ерундой. Я спросил разрешения у державшего узду мужчины, и он не спешил и не возражал. Медленно и задумчиво, одно за одним я отправлял через жёлтый частокол зубов яблоки и гладил холку своего "осла отпущения": в сумке и на душе становилось всё легче и легче - теперь это Его проблема.

Рынок находился достаточно близко от университета, и сдаётся мне каждый из моих студентов и коллег хотя бы однажды уже видел эту картину. В итоге я стал настоящим благодетелем для ослов. И настоящим ослом для своих благодетелей - университетского руководства, которое всегда шло мне навстречу, охотно находя замену на каждый мой период "вдохновения", не смотря на то что всё реже они приносили свои плоды. Прикормить осла яблочком - парой - ничего такого, даже умилительно, но вот парой дюжин - это уже настораживает. Перейдя же в систему это создало несколько других систем - систему перешёптываний и ухмылок на моих занятиях, систему пересудов на рынке, куда захаживали все мои друзья и коллеги, систему пятисекундной паузы, когда я приходил на собрания, систему взгляда в пол и всеобъемлющей спешки у любого из моих потенциальных собеседников и проч. и проч. Наш ректор, ранее бывший деканом экономической кафедры - очень приятный мужчина обширной харизмы и комплекции (я подозревал в нём огромного размера резервуар, до края наполненный энергией и участливой добротой), всегда подшучивал, что для выходца из гуманитариев я слишком уж нормальный, мол не шпион ли я, засланный из "точной науки"? Теперь уж конечно эта шутка исчезла, равно как и улыбка с его лица при нашем приветствии. Вернее улыбка осталась, но была уже исключительно механической.

На последнем собрании, после очередной пятисекундной паузы, всегда сопутствующей теперь моему появлению, он предложил мне взять небольшой отпуск, сославшись на мой усталый вид. Но я не устал - я был измучен, гоняясь за разгадкой своего "яблочного вопроса".

- Во время разбора Улисса? Отпуск? Чтобы такое произведение разбирал какой-нибудь аспирант?! Нет уж, увольте.

С улыбкой ответил я. Улыбка не встретила ни одного отклика. Опять пауза, после которой я понял, что эту присказку мне стоит забыть теперь раз и навсегда - а то ведь и вправду уволят.

- А всё-таки подумайте: погода поразительная! Ехали бы в Пурмамарку к вашим радужным горам, ведь вы всегда говорили, что вас они наполняют! А то выглядите, дружище, уж простите - немного отпитым последнее время...

Горы то радужные, а вот настроение не особо, и одними горами тут явно не отделаться, тут серьёзнее... Погоду ещё ввернул - да весь год прекрасная, до удивления, погода, ну и какого хрена при такой прекрасной погоде такие дерьмовые яблоки?! Так, хватит, пока вслух не заговорил. Не заводись.

Я с улыбкой согласился, но попросил дать мне время хотя бы с Улиссом закончить. А уж потом, если моя "усталость" (тут все неловко переглянулись) меня не оставит - первым автобусом, не успеют герои разойтись по домам, как я уже буду в Пурмамарке.

***

Последние пятнадцать лет я преподаю литературу в университете Буэнос-Айреса, иногда пишу, но всё больше для себя - поддерживать форму: при работе, где постоянно приходится оперировать чужими мыслями, рискуешь полностью растерять свои собственные. Ясное дело ценность последних не сопоставима с Кафкой и Прустом, и всё же мне не хотелось к старости стать простым ретранслятором, и хотя моя надежда создать нечто феноменальное выцветала уже наперегонки с волосами, потерять её полностью я просто не мог себе позволить. Ведь даже самый бестолковый студент это почувствует, и тогда уж не выточиться потенциальному гению на моей кафедре - в лучшем случае несколько десятков таких же преподавателей литературы, моих серых дубликатов, а если упомнить, что и сам я дубликат, получается... Думать даже не хочу. В общем звёзд с неба я не хватал, но в этой стране всегда были проблемы с образованием, и я прекрасно в них вписывался. Ладно, это не совсем справедливо: светоч из меня, конечно, тускловатый, но я был очень добротным керосином, умел разжечь то, что во мне в своё время не разгорелось, а теперь уже еле тлеет. Студентам я нравился, был с ними мягок, открыт, далёк от пуританства в обсуждении противоречивых, вроде нависшего над ними в то время "Улисса" произведений и были у меня к ним свои "методы".

С одного из них всё и началось: в начале каждой пары с самого первого дня на этом месте я клал на свой стол ко всеобщему обозрению притягательнейшего вида зелёное блестящее яблоко, в те славные дни совершенно не заботясь его вкусом. Идею, думаю, вы и так поняли - пытался им вдохновить новых Ньютонов на стезе писательства. Тот, кто выделился, или хотя бы приятно меня удивил, получал это "церемониальное" яблоко в конце пары. Знаю, знаю... но в начале работы это казалось мне оригинальным, а когда осознал банальность своей затеи - яблоко успело уже стать некоторым символом и отменить его теперь не было никакой возможности. Сам то я яблок тогда особо не жаловал, но столько времени видеть его перед собой, и особенно в период дебатов, когда голод настигает тебя ещё в начале занятия, а оно вот здесь прямо - маячит перед глазами - хочешь не хочешь соблазнишься. А нельзя - даже в те дни (а такие, увы, случались) когда студенты готовились хуже некуда и яблока никто не удостаивался, я не мог съедать его сам - староват я для такого самомнения, и ученики наверняка будут раздражаться. Отсюда и начались мои гастрономические сношения с этим символическим фруктом, и появилось их четкое разделение на "церемониальные" и "повседневные". Повседневные нарочно выбирались из самых неприглядных, отчасти во избежание путаницы, отчасти оттого что уступая во внешности они всегда компенсировали во вкусе.

Как и на всех других (за редким исключением) поприщах регулярные повторения сделали своё дело, и вот я уже стоял по утрам на своём балконе с биноклем, с полумили определяя нужный мне плод, экономя двумя окулярами ценные предрабочие минуты, дабы не тратить их на циркуляцию по рынку. Добавьте к этому многолетнему визуальному упражнению обязательную тактильную инспекцию, нюх ортодоксального противника сигарет, и важнее всего - обширную сеть информаторов, плотнейшие сношения с продавцами с небольшим книжным подкупом, и тот факт, что по моему появлению на рынке стало можно часы проверять. Следствие - даже если мне и случится позариться на заготовивший разочарование плод, чем-либо меня прельстивший - весь рынок сбежится меня отговаривать, и уж поверьте - бездушнейший из торговцев такой грех на душу взять не подумает. Быть может я и нафантазировал, но кажется несколько особенно хитрых хозяек каким то образом это пронюхали и стали выставлять часовыми своих детишек чтобы те запоминали мой выбор и бежали давать отмашку своему управлению. Другого объяснения утреннему шпионажу и опустевшим к вечеру ящикам избранным мною я попросту не нахожу. Из всего этого можно сделать вывод: некудышных яблок я не вкушал уже много лет - но вот тут то всё и посыпалось...

***

Канун нового года, необычайно свежий, даже прохладный по меркам этой поры, вечер. Небо, цвет которого долго не мог найти подходящего сравнения в моей голове, более всего походило на чай с молоком - весьма редкий гость в кружках здешних жителей, однако квартирующий в новообретённом доме каждого мигранта из восточной и центральной Европы, напоминал о давно утраченном детстве. Тёплый ветер с Ла-Платы лениво и умиротворённо выдувал на улицы вторящие своему настроению толпы (хотя толпа - слишком суетливый и резкий термин - сейчас люди напоминали скорее рассеянный утренний туман, плавно заполняющий улицы). Спешные кивки и обрывистые приветствия сменились теперь радушной и тёплой улыбкой, приятными своей простотою беседами и искренними в большинстве своём пожеланиями в преддверии праздника. Все включая меня уже успели закончить свои дела и теперь неспешно готовили стол для своих многолюдных семей (это, впрочем, ко мне не относится), собирая продукты и разбрасывая звучные приглашения. Все, кроме торговцев, прилавки которых всеобщая нега так старательно обтекала, и чьи улыбки, с утра ещё такие искренние, сменились теперь вполне и небеспричинно вымученными. Думая об этом, я радостно ускорял шаг, имея для каждого из них кое-что, хоть немного их ободряющее.

***

Одно из моих хобби, появившееся вопреки прочим из вынужденной практики. Ещё примечательнее, что этот медитативный процесс, приносящий мне глубочайшее умиротворение, был ознаменован совершенно несвойственной мне вспышкой раздражения. Да что там - настоящего гнева. который хотя и был вполне обоснован, всё же направлен был, к моему стыду, не тому получателю. В тот день сон по какому-то непростительному недосмотру миновал мою дверь, а пылающая небесная сфера уже столь давно завершила своё шествие, что успела уже подкрасться с другой стороны к стартовой отметке. Я сидел в библиотеке, сводя на нет труды самых усердных из юных живописцев, которых я ошибочно счёл за любителей литературы, обещая себе запомнить их имена и и снабжать их в дальнейшем заместо книг набором для рисования, в надежде направить в нужное русло их неиссякаемую энергию и вдобавок сэкономить свою, порядком уже иссякшую.

И тут в уютный треск поленьев в камине вторгся раздражающий всех, кроме, увы, самого зачинщика, скрип колеса. Уборщик, похоже, находил в нём некий понятный ему одному ритм, поскольку не смотря на своё усердие, трудолюбие и аккуратность, граничащую с компульсивностью, уже пятый месяц пренебрегал колесо умаслить. Точно вычислив время его появления по нарастающей громкости скрипов я на секунду вскинул глаза для формального приветствия, на этот раз сильно ошибившись в расчётах: ни о какой секунде не могло быть и речи. Увидев такое кощунство я буквально оцепенел, не в силах оторвать взгляд и вымолвить ни слова по меньшей мере секунд двадцать. Придя же в чувство (к моему стыду - избыточное) я вскочил и бросился к нему. Прикинув длину своего шага, помноженную на степень раздражения, я насчитал шесть шагов, однако по совершенно необъяснимой для атеиста неприязни к числу шесть я уложился в пять энергических, твёрдых, осуществив последний самим уборщиком, резко схватив его за воротник и притянув к себе.

- Ты что это делаешь, олух?!

Бессмысленно завопил я срывающимся голосом. Я и сам видел, что он делает - выборочно скидывает в мешок самые ветхие книги, которые я брал с полки двумя руками с улиточной скоростью, стараясь даже и не дышать на них.

- Ты понимаешь, что они там в пыль обратятся?

Сказал я уже немного спокойнее, не сообщив впрочем своего спокойствия моему принуждённому испуганному собеседнику. Может дело было в остервенелых глазах, а может в немецком акценте, от которого я так и не избавился за сорок лет своего аргентинского бытия, но если честно я и не особо стремился - звучит очень выразительно, особенно когда надо выразить нечто подобное.

- Я ничем не хотел вас обидеть, сам ректор разрешил мне взять самые ветхие на растопку для праздников. Ничего не пропадёт - беру из тех, что скоро прибудут, у меня тут и список есть. Сам ректор...

- С ректором твоим мы ещё потолкуем, а покуда я тебя сам на растопку не пустил, ибо единственно для неё ты и годен - долой с глаз моих. И тележку не трогай. И список - список оставь, дальше я сам. Топить книгами! Вас топить, в детстве ещё топить, мешком... - тихо проговорил я вслед виновато ухрамывающему уборщику.

Борьбу с вандализмом юных дарований я отложил на завтра, тут угроза много серьёзнее пары карандашный набросков. Я аккуратно водрузил на телегу всех невольных участников этого ужасного "списка Т-4", сорвав эту отвратительную инициативу евгенического оттенка, которую ректор с уборщиком хотели втихушку провернуть, и раздражённый, но вполне довольный собой, не слишком туго затянул ремни и покатил телегу к выходу, а затем домой, выбрав длинную, но похвально ровную, идеальную для моего дела, дорогу.

Уже светало когда я добрался до своей пустующей, и оттого безупречно упорядоченной минималистической квартирки, располагающейся на третьем этаже бесцветного, не претендующего на оригинальность многоквартирного дома, который не больше не меньше выполнял свою прямую функцию, но выполнял добросовестно. В общем то про меня можно сказать то же самое. Третий этаж мог бы стать проблемой, но на счастье в это воскресное утро на работу собирался мой сосед - коренастый садовник, с радостью оказавший содействие по первой моей просьбе, а уж узнавши характер груза и причину его миграции и вовсе пришедший в восторг. Даже дал свой телефон и назвал номер квартиры, взяв взамен обещание в подобной ситуации обращаться непременно к нему и в любое время суток. Сказал отказывается доверить такую поклажу любому из наших соседей, некоторым - по их беспечности, некоторым - по их тщедушию.

Вот так вот бывает: человек, всю жизнь работающий с растениями может стать примером для растений, всю жизнь проработавших в университете. Я сердечно поблагодарил его за помощь, и осознавая неуместность предложений денежного вознаграждения пригласил его на чай, заранее впрочем зная, что он откажется, так как спешит на работу. Он ответил что с удовольствием в следующий раз, и по глазам было видно, что он не слишком то на такой раз и рассчитывает. Смышлёный мужик, жаль забыл спросить имя...

В общем я наконец доставил груз и тщательно его осмотрев с удовольствием обнаружил, что за исключением двух первых покалеченных уборщиком экземпляров все они вполне ремонтоспособны. Я прописал себе крепко отоспаться, и докончив свой непременный при пробуждении кофе тут же отправиться на барахолку для учреждения своей небольшой книжной реанимации: донорская кровь (чернила), органы (бумага, которую я уже задумал состарить правильным чаем: старее страницы - крепче заварка), протезы(переплёты) и так далее. Ничего из этого помимо никудышной к такому делу бумаги у меня сейчас не было, но было кое-что другое: злость на несостоявшегося Латино-Американского Цезаря в не совсем Александрийской библиотеке, и недавно початая, новёхонькая баночка машинного масла, подмигивающая мне с нижней полки. Возложив книги на свой чистейший обширный стол я перевернул пустую телегу и злорадно, тщательнейшим образом смазал злосчастное колесо, а после и все остальные, предотвратив появление всех трёх каверов из опасения, что они придутся уборщику по сердцу. Сижу, кручу поочерёдно каждое колесо, словно кулису натягивая улыбочку на своё лицо - замечательно! С такой тележкой хоть вокруг цербера хороводы води. Не терпится её вернуть - а и верну. Ещё до барахолки верну. Уборщика точно застану, воскресенье - его бессменный караул.

Свою большую двуспальную кровать сегодня я делил со сладостным предвкушением и непомерным самодовольством, но это не помешало мне, просторно раскинувшись, быстренько утечь в глубокий, и неожиданно яркий сон.

***

Мне впервые за много лет снилось детство - это даже трудно назвать сном, скорее уж дословное воспроизведение моих детских воспоминаний, чемодан с которыми я словно забыл взять с собой во время моего бессрочного отъезда: остались лишь те немногие, что я успел разложить по карманам в дорогу, и вот, спустя четыре десятилетия, словно по чьей то чудовищной ошибке затерявшиеся на почте воспоминания начали приходить к дверям моего сознания во снах крошечными бандеролями, каждую из которых я ждал с соответственным детским нетерпением.

Снился тёплый осенний, судя по листьям, вечер. Горячий штрудель с холодным мороженым. Отец - так же учитель литературы, просвещающий детские неокрепшие ещё умы, так умело скрывающий отчаяние от изменений в школьной программе, над которой уже во всю трудилась национал-социалистическая партия, тогда ещё ограничиваясь единственно пропагандой. Он тратил почти все свои силы в попытках защитить разум от этой новой правительственной заразы, но всегда находил их для моего образования, истово вытесняя те ужасные убеждения, которые уже во всю насаждались в школах. Мать - это её неповторимый штрудель на столе пленял моё внимание - держала пекарню на нижнем этаже соседского дома. Отец всегда говорил, что преподавать ей удавалось не хуже чем ему в её бытность гувернанткой, но она устала противостоять установленному в голове её подопечных "порядку", да и противостояние это уже становилось не на шутку опасным. Они не могли рисковать моим будущим, поэтому в один вечер как то сразу решили, что их долг - обезопасить хотя бы одно родителя от возможных последствий своего несогласия - я тайком подслушал этот разговор, спрятавшись у распахнутого выходившего в сад окна. Родители были волевыми, смелыми до самоотверженности людьми, и очень любили свою страну (по крайней мере ту, которую помнили), они бы никогда не оставили её в столь бедственном положении, не застрянь я между эфемерной плоскостью планов и устойчивым пространством самодостаточности. Мне они, смеясь, объяснили своё решение тем, что сейчас к сожалению хорошая выпечка ценится куда выше качественного образования, а времена сейчас требуют иметь некоторый капитал на всякий случай (который, к слову, не заставил себя ждать). Я сообщил, что их доводы более чем разумны, и хотя я досадую, что отцу придётся продолжать нашу борьбу в одиночку, горечь от этого вполне растворится в сладости маминой выпечки. Они, сдерживая смех, отдали должное моей рассудительности и здравомыслию, делая вид что принимают это со всей серьёзностью. Я степенно кивнул, делая вид, что не понимаю этого.

Не смотря на страшные обстоятельства, те немногие воспоминания, которые снова начали меня посещать, все без исключений были тёплыми и приятными, вызывая впрочем сопоставимую с теплом горечь оттого что я столько лет был лишён их. Мой степенный кивок словно дал зелёный свет окончанию нашего семейного спектакля имени "напускной серьёзности", и ни я, ни родители уже не могли и не старались дольше сдерживать смех. Может из-за высочайшей из нас троих частоты, возможно - из за неизъяснимой, столь часто всплывающей тесной связи сыновей с матерями, отчётливее всего я слышал её смех. Под его звуки, до края наполнявшие сердце теплом, я и проснулся.

***

У меня было два диктофона - портативный и стационарный, недвижность которого была обусловлена единственно его назначением. Первый - для моих литературных озарений почти не покидал кармана моих брюк. Не оттого, увы, что мне часто приходилось их снимать, а потому что озарения с каждым годом захаживали ко мне всё реже и реже. Второй диктофон всегда был на прикроватном столике, при пробуждении бывший не просто под рукой, а на расстоянии вытянутой руки - я считал каждую секунду с жадностью цепляясь за мельчайшие подробности сна, столь стремительно от меня ускользающего.

Записи удостаивались лишь те документальные сны о моём детстве, хотя мой ближайший друг - о нём позже - и советовал записывать все, объясняя, что это должно приучить мозг возвращаться из царства Морфея с большей поклажей, у меня рука не поднималась столь бездарно растрачивать плёнку. Посторонние сны я дописывал уже на парах, от руки, убивая этим аж трёх зайцев: студентам казалось, что я работаю над новым романом - это отлично поддерживало и уважение в них, и тишину в аудитории. Механически - оттачивал каллиграфию и разминал кисть, так редко используемую по прямому писательскому назначению. И наконец стилистически - многие детали сна растворялись ещё в дороге, и такие пробелы я восполнял чрезмерно тщательным и выверенным описанием того что мне удалось донести.

Я проснулся, схватил прикроватный диктофон, и со скоростью тахилактика и чёткостью Демосфена принялся структурно наматывать сон на пластиковую катушку: сперва каркас, чтобы не упустить ничего важного, после - "маркеры" - особенно ярко запомнившиеся события или предметы, а после уже скрупулёзно, по порядку вспоминал каждую, до мельчайших, подробность. Извлекши всё, на что был способен, я приступил к каждодневной зарядке - ещё одному пассажиру вагона Европейских привычек, не пользующегося здесь популярностью. Механически совершая все эти махи и скручивания я перебирал в голове всевозможные детали и события, которые могли хоть как то перекликаться с моим сном и имели шансы ассоциативно пробудить новые воспоминания. Затем неизменный утренний кофе - нестерпимо хотелось штруделя, но хорошего штруделя на всём континенте не сыщешь, а готовить сегодня не было времени - дела, дела... А после, собственно, дела: захватив список для реставрации и обезмолвленную накануне тележку я направился прямиком в университет, движимый уже не злорадством, которое сну вполне удалось изгладить, а скорее острой потребностью поскорее закрыть вопросы с ректором и уборщиком, обязательно извинившись за свой вчерашний срыв.