Ричард Длинные Руки – гауграф

Гай Юлий Орловский
Ричард Длинные Руки – гауграф

Глава 8

Ноги подкашивались, я дотащился до постели, развернулся и рухнул навзничь. Все тело гудит, словно внутри летают сердитые жуки и пытаются вырваться на волю.

Из стены выметнулась струя голубоватого газа, так показалось вначале, затем вылепилось тяжелое массивное лицо с толстыми губами и тяжелой нижней челюстью.

– Привет, Логирд, – сказал я слабым голосом. – Извини, встать нет сил…

Он завис посреди комнаты, подлетел ближе. Глаза навыкате всматривались в меня без всякого сочувствия.

– Там что-то стряслось?

– А ты не знаешь? – ответил я вопросом на вопрос.

– Нет, – ответил он. – Как-то восхотелось посмотреть, что там у вас… но туда не смог. Даже не понял, то ли от старых хозяев уцелели стены, то ли маги Ундерлендов поставили… И что там нашли на свою голову?

– Если бы на голову, – пробормотал я.

– Расскажите, – попросил он.

– Я с магами не общался, – ответил я.

– А с кем?

Я отмахнулся.

– А с кем я еще могу? Рыцари, рыцари, рыцари…

– Расскажите, – повторил он. – Теперь я могу только так… пировать!

Я рассказывал, он внимательно слушал, пару раз закружился от восторга, один раз подпрыгнул так, что исчез в потолке, это когда я упомянул летающие корабли. Рассказ я закончил на последнем задании, когда сжег все летательные штуки, не забыв сказать, что мое незримничество распространяется и на личину крылатого зверя и что теперь моей мощи хватает, чтобы брать с собой и меч.

Логирд слушал с жадностью изголодавшегося, ученый, все новое интересно, я для него самый увлекательный опыт.

– Значит, – сказал он уверенно, – исчезничество крылатого зверя выше, чем у человека!.. Или потому, что исчезников среди людей немало, против них много заклятий, амулетов, а такой зверь, как вот вы, уже редкость из редкостей!..

– Хорошо, – сказал я.

Он спросил внезапно:

– А что там в Ундерлендах произошло такое, что вдруг приоткрылась способность к исчезничеству?

Я пробормотал:

– Да вроде бы ничего…

– Вспомните, – сказал он настойчиво. – Какая-то встряска, что-то на вас подействовало! Что-то высвободило еще одну возможность…

Он смотрел пытливо, я ответил бараньи прямым и честным взглядом. Жди, щас расскажу весь свой позор, как попался сдуру, как едва не сожгли, как спасло вмешательство женщины, которую я вроде бы держал в Геннегау под замком, как вообще вел себя невероятно глупо…

– Как-то молотком по пальцу попал, – сказал я, – может быть, это?

– Больно было? – спросил он с интересом.

– Хотя бы посочувствовал, – упрекнул я. – Конечно!.. Что я только и кого только не вспомнил!

Он сказал деловито:

– Могло послужить толчком. Боль, страдания, пролитая кровь – это главное для Терроса. Да, это верный путь!.. Боль и страдания!.. Думаю, вы сможете открыть в себе что-то еще…

Я торопливо выставил перед собой ладони.

– Нет-нет!.. И так чуть не кончился. Нет уж, мне хватит. Лучшее – враг хорошего.

– Ваша воля тогда ослабла, – пояснил он. – А эмоции бурлили! Террос – это прежде всего дикая и почти неразумная мощь. Как только боль в вашем пальце утихла, вы снова все подчинили своей железной воле.

– Ага, – сказал я, – железной, да.

Жуткая мысль скользнула по спинному мозгу, не решаясь постучаться в череп, я спросил дрожащим голосом:

– Погоди… Это что значит? Когда я сплю и себя не контролирую, Террос может захватить контроль?

– Терроса нет, – сказал он терпеливо. – Он вообще не может существовать в теле человека. Но его способности стали вашими. Вы и без Терроса не всегда себя контролировали! Приходили в ярость, гневались… не контролируете, когда тянет к женщинам…

– Это я контролирую, – заверил я уверенно и на всякий случай сплюнул, – еще с утра! Насчет ярости – другое дело. Честно говоря, между нами, чаще играю ярость – рыцарям положено быть яростными и гневными. Тем более, правителям. Не стану же в самом деле беситься из-за какой-то ерунды!

– Но иногда яритесь?

– Редко, – сказал я твердо. – Очень редко.

Он вздохнул.

– Рыцарям положено, признак благородной породы, а правителям по рангу – гневаться. Однако вам и то, и другое – рискованно. Рискованно было всегда, а теперь – особенно.

– Совсем ты меня запугал, – сказал я. – Теперь ходи и оглядывайся.

Я чувствовал, что голос мой звучит глухо, Логирд проплыл по комнате взад-вперед, как сквозь вату в ушах я услышал его негромкий голос, полный сочувствия:

– Вы никогда еще так не уставали, сэр Ричард… Вам нужно отоспаться.

…Я очнулся от глубокого сна, как будто вынырнул из обморока, охнул, привстал на локте. Бобик поднял голову и посмотрел очень внимательно. В комнате свежо, по ту сторону стены яркий солнечный день, вижу на дальней башне трепещущий флажок, доносится аромат цветов… Ну да, здесь же кухня далеко от дворца, как и бойня для скота, здесь королевскость, богатство, изысканность…

Я опустил ноги на мягкий толстый ковер, Бобик зевнул и опустил голову на передние лапы, продолжая следить за мной из-под приспущенных век. Злая сила во мне требует действий, я поднялся, повел плечами, мышцы работают, кровь по жилам струится хорошо, разогревается быстро. Похоже, я в самом деле отоспался и почти ожил.

– Лежи, лежи, – предупредил я Бобика. – Обещаю, еще поиграем. Но не сейчас.

Он протяжно скульнул. Я поскреб ногтями по лобастой голове, за дверью послышалось шевеление, донесся тяжелый вздох. Створки приоткрылись, заглянул дворецкий.

– Ваша светлость… завтрак?

– Давай, – разрешил я и кивнул на Бобика. – Нам на двоих.

– Конечно-конечно, – заверил он. – Завтрак на четверых, так и велю…

Барон Альбрехт вошел без стука и предупреждения со стороны церемониймейстера, что непривычно и тревожно. Я подобрался, когда он приблизился и взглянул мне в лицо холодными серыми глазами. Бобик подбежал к нему и подставил голову, но барон почесал его за ухом чисто машинально.

– Сэр Ричард, – сказал он без привычных вступлений насчет «драсте» и «как здоровье», – дела плохи.

– Что на этот раз?

Он сказал холодно:

– Не может быть, чтобы вы не догадывались.

Я сказал невесело:

– Лорд Рейнфельс?

– Да.

– Не передумал?

– Более того, – ответил он, – после вчерашнего совещания собрал своих военачальников и объявил, что возвращаются в Фоссано. Немедленно.

Я стиснул кулаки и задержал дыхание. У лорда Рейнфельса двенадцать тысяч кнехтов, из них пятьсот арбалетчиков в тяжелом вооружении. Очень боеспособное войско, недаром Барбаросса держал его на границе с Армландией.

– А что с Альваром?

– Сэр Зольмс, – сказал барон, – номинально подчинен лорду Рейнфельсу. Но это не так важно…

– А что?

– Альвар Зольмс молод, – сказал барон, – потому рыцарским идеалам чести и верности следует еще ревностнее. Так что у нас к потерям двенадцати тысяч кнехтов и пятисот арбалетчиков… пусть даже их теперь чуть меньше, прибавляется потеря двух полков элитной конницы.

– Плохо.

– Это еще не самое плохое, – молвил барон.

Сердце мое сжалось.

– А что еще хуже?

Он посмотрел мне в глаза строго и испытующе.

– В еще больших сомнениях армландцы. Мы последние пять поколений только и жили мечтой отделиться от Фоссано и зажить без проклятых заболотных королей. Только потому и подняли вас на щит, как гроссграфа! Вы взяли курс на независимость Армландии, мы с вами ее добились. Король Барбаросса фактически признал отделение. А тут вдруг бросаете ее под ноги далекому заокеанскому императору…

Я сказал с тоской:

– Барон, ну хоть вы меня понимаете? Император далеко. Зависимость от него – пустой звук! А Фоссано рядом с Армландией, король Барбаросса крут и не всегда расчетлив. Он мог послать войска усмирять Армландию не ради выгоды, а ради чести и престижа.

Он покачал головой, не сводя с меня пристального взгляда.

– Сэр Ричард, сэр Ричард… Откуда вы? Вокруг вас все живут ради чести и престижа! Рыцарство пришло в это королевство, ведомое святой целью. Это простолюдины думают, как где урвать и чем поживиться. А ваши доводы, уж простите, рассчитаны больше на простолюдинов, чем на людей благородного сословия. Я вас, стыдно сказать, понимаю, но не ждите, что вас поймут и другие рыцари.

Я вздохнул, с силой потер лоб.

– Простите, барон, вы совершенно правы… Просто я побывал в этом проклятом анклаве…

Он насторожился.

– И что там произошло? На самом деле?

– Я принял верное решение, – ответил я сварливо. – Мое маркграфство – легализация наших завоеваний! Пусть в моем владении совсем крохотный клочок земли, но все равно я в Сен-Мари уже не завоеватель, а маркграф королевства!

Дверь распахнулась, слуги начали вносить еду сперва на подносах, потом уже вдвоем на просторных носилках, где красуются, исходя горячим соком и паром, хорошо прожаренные поросята, олени, вепри, горные бараны, ягнята, а также горки коричневых тушек всевозможных птиц и птичек, от огромных, как страусы, до крохотных комочков, размером с лесной орех.

Бобик смотрел счастливыми глазами и едва не потирал лапы. Барон лишь повел глазом, я сказал радушно:

– Барон, выбирайте.

Он отмахнулся.

– То же, что и вы. Или что ваш Бобик.

Я сказал повару, что сопровождал слуг:

– Барону, что и Бобику. Главное – столько же.

У повара, что старался выглядеть деревянным истуканом, по губам скользнула мимолетная улыбка. Слуги под его присмотром начали перегружать на золотые блюда отобранные нами кушанья, остальное унесли, провожаемые тоскливым взглядом Бобика, хотя у него под столом на огромном подносе и поросенок, и пара птиц, и куча мелких поджаренных тушек.

Барон ел степенно и молча, я поглощал пищу намного быстрее, удивляя его аппетитом, в голове вертелась и звенела жестяными крылышками назойливая мысль: ну вот и дождался… У крестоносного войска свои принципы. Высокие. Твердые. Благородные. А ведь подумать только, весь современный мир – не будем лицемерить – и здесь, и там создан и сформирован шайками бандитов. Это на Востоке и в Древнем Риме текла так называемая цивилизованная жизнь, а за пределами Римской империи множилось население, не знавшее ничего, кроме своего села и ближайшего леса. Так по всем необъятным и диким просторам Европы.

 

Но самые безбашенные, которым претило работать, собирались в шайки и грабили крестьян. А потом придумали новый способ дохода: приезжали в село и объясняли, что отныне не обидят, если им будут выплачивать столько-то и столько-то. И даже будут защищать от других разбойников, если те появятся. Это называлось «налоги».

Другие не появлялись довольно долго, не сразу распространилась идея, что можно жить и вот так, не работая, а только «давая защиту», но затем начались стычки между разбойничающими шайками за сферы влияния, как сказали бы сейчас. Разбойники во главе со своим вожаком нападали на деревни чужих, избивали там и жгли, чтобы заставить платить дань себе. Те обращались к «своему» разбойнику, он спешил на помощь, так как позволить тому гаду взять верх – это лишиться доходов.

Постепенно шайки крепли, ставили укрепленные бурги, сперва деревянные, потом и вовсе каменные. Промысел разбойника-защитника стал потомственным, а уже дети и внуки начали гордиться тем, что не пашут землю, а постоянно упражняются с оружием. Образовалось сперва воинство, потом рыцарство.

И вот теперь, когда эти рэкетиры правят уже всем миром, когда дань собирают не с деревень, а с народов, в их собственных бескрайних владениях начали появляться шайки разбойников, что тоже начинают облагать данью крестьян, ибо власть короля простирается на такие огромные территории, что ее вроде бы и нет вовсе, а пустоту тут же заполняют мелкие рэкетирчики. Они создали свои организации, выработали свой устав и стали именоваться мафией. Таким образом, помимо правительства «наверху» везде существуют и местные тайные правительства, которые работают, увы, намного эффективнее хотя бы за счет того, что у них нет громоздкой и неповоротливой чиновничьей машины.

Так что мафия это не всегда зло. Даже для правительства это не зло, а всего лишь лучше работающий конкурент. Из стана мафии очень хорошо переманивать наиболее толковых и энергичных людей и, отмыв репутацию, делать политиками, ставить на ключевые посты в государстве.

Что, кстати, я однажды и сделал, поставив главаря шайки разбойников деревенским старостой. Надо бы этот принцип применять чаще… И на более высоких постах.

Голос барона прозвучал громко и насмешливо:

– О чем там призадумались, сэр Ричард? Даже на милую собачку внимания не обращаете!.. Про себя уж молчу.

– Простите, барон, – сказал я виновато. – Задумался. Сперва о деле, а потом, как водится, мысль ушла в сторону…

– На бабс?

– До них не успел, – признался я, – но уже был близок. Спасибо, что напомнили…

Я оторвал гусиную лапу и бросил под стол, удивляясь, как эта зверюка все пожирает моментально. Барон снова умолк и кушал медленно и аккуратно, соскребывая ножом с кости мясо и отправляя в рот маленькими порциями. Мысль снова вернулась к тому, что я все-таки простой человек, хотя и позиционирую себя постоянно как нечто замечательное и уникальное. Но вот другие могут всю жизнь или почти всю идти честно и правдиво, не говорю уже о подвижниках, а я шагу не могу ступить, чтобы не вступить… да, не вступить в это самое. Сейчас же вообще должен следить за каждым словом, каждым жестом. Черная злоба Терроса ворочается внутри и поднимает голову всякий раз, когда встречаю сопротивление, когда перечат и даже когда со мной просто не соглашаются.

Барон Альбрехт отодвинул пустую тарелку и взялся за кубок с вином. Глаза полуприкрыл, чтобы я не видел его чересчур внимательный взгляд.

– Сэр Ричард, – обронил он легким голосом, чересчур легким, – а вы после схватки с Терросом изменились, изменились…

Дрожь пробежала по моему телу, а губы сковал холод. Барон сделал аккуратнейший глоток, церемонно промокнул губы и посмотрел на меня со странной улыбкой.

– Да? – поинтересовался я как можно небрежнее и улыбнулся светски. – Что стало иначе, любопытно?

Он продолжал пристально смотреть серыми глазищами. Я ощутил нечто тянущее, словно пытается заглянуть мне в душу, а там нечто с усилием закрывает окна и двери, да еще и подпирает колом.

– Чаще улыбаетесь, – объяснил он, – говорите приятные учтивые слова. Как соратникам, так и просто… собеседникам. Раньше были куда более непосредственным рыцарем. И брякали то, что думали. По крайней мере, создавалось такое впечатление.

– А сейчас?

– Продумываете тщательнее, – объяснил он, – каждый шаг, каждый жест, каждое слово.

– Жуть какая, – пробормотал я.

– Однако так и есть, – сказал он настойчиво.

Я развел руками.

– Что делать, высокие титулы обязывают.

– Просто у вас изменения идут быстро, – сказал он, – скачком. У других растягивается на годы, а то и на всю жизнь.

Я видел в его глазах вопрос. Наивный, щас прям расскажу, что именно теперь контролирую в себе, чтоб даже не гавкнуло, не рыкнуло и вообще не поднимало голову.

– Мы шагаем скоро, – сказал я светски и снова улыбнулся. – Потому и…

– Да, видимо, – согласился он. – Просто дивные изменения. Редко приходилось видеть, чтобы кто-то умел контролировать себя… постоянно.

Я улыбнулся снова, скоро у меня это движение по растягиванию рта будет получаться автоматически.

– Благородное происхождение обязывает, как мы с вами уже говорили. А высокие титулы обязывают втройне!

Глава 9

Бобик нарезал круги вокруг меня, распугивая народ сперва во дворе, потом на площади. Собор на той стороне вымощенного булыжником пустого пространства скрыт лесами, только золотой купол жарко горит и рассыпает грозные искры.

На подводах прибывают материалы, грузчики споро складывают в ровные ряды кирпич, доски, изразцовую плитку и ящики с цветной мозаикой для витражей. Руководят монахи, один подошел с поклоном, спросил, не может ли чем помочь великому майордому, еще не знают, что я то ли понижен в должности, то ли, наоборот, повышен, всяк волен толковать по-своему.

Бобик радостно гавкнул, монах машинально перекрестил это черное чудовище, я задал дежурный вопрос:

– Как работы? Справляетесь?

Он ответил с поклоном:

– Спасибо за помощь. Работников хватает, отец Дитрих платит всем вовремя. Здесь работают только за плату, увы.

– Как насчет священников?

– Все еще недостаточно, – признался он. – Хотя через Тоннель продолжают прибывать святые отцы.

– Быстро они, – удивился я.

Он взглянул на меня кротко и перекрестился.

– Господь вас надоумил, ваша светлость, еще до вторжения в эти нечестивые земли призвать священников и монахов идти с войском или за войском. Часть задержалась, завершая дела в Армландии, но и они прибыли сюда раньше, чем закончилась война.

Я пробормотал:

– Да, я молодец… временами. Но иногда такой дурак…

Он пробормотал, не глядя на меня:

– А еще здесь из подполья вышли священники, коим запрещали отправлять службы.

– Много таких?

Он перекрестился.

– Никто не отрекся от Господа. Сейчас усердствуют больше нас, пришлых. Везде очищаются от грязи старые монастыри и строят новые, ваша светлость!

– Прекрасно, – сказал я. – Особенно вот этот ремонт… Главный собор страны должен… да, должен!

Я велел ему жестом идти со мной, он семенил короткими шажками и рассказывал, что отец Варфоломей усердствует, заставляя монахов трудиться на полях с утра до ночи, в то время как отец Дитрих сосредоточился на обучении их грамоте. Самых сметливых и быстро обучающихся приспособил разбирать под его строгим оком все те ворохи книг, которые по приказу майордома свозят в монастырскую библиотеку, ибо монастырь без библиотеки что замок без винных подвалов.

Правда, отец Варфоломей сам понял, что переборщил по молодости, и труд монахов на поле сейчас готов ограничить четырьмя часами в сутки. Остальное время – молитвы и учеба, учеба и молитвы.

Я слушал и мотал на ус, что в любом деле есть правые и левые, экстремисты и консерваторы, якобинцы и жирондисты. Отец Дитрих, похоже, занимает среднюю позицию, но вряд ли потому, что золотая середина. Церковь не стоит на месте, но научилась выбирать проходимый путь, идет медленно, однако идет, в то время как энтузиасты с места рвут в карьер и пропадают вдали, а потом, идя той же дорогой, но медленнее, видишь их в канаве с поломанными ногами и сломанными шеями.

– Где сейчас отец Дитрих?

Он указал на собор, сплошь закрытый строительными лесами. Остроконечный купол сияет золотом, туда уже подняли прямой, как меч, исполинский шпиль, только стен пока не рассмотреть из-за облепившего их дерева.

Мы ступили на вымощенную мраморными плитами площадь перед церковью, я вошел в ее исполинскую тень, мелькнула мысль, что огромный труд вложен не только в сам собор, но даже в эти ровные и тщательно отшлифованные глыбы дорогого камня. Зато строилось веками, но… и на века. Больше не требуется каждый год подновлять сгнившие венцы, перекрывать соломенную крышу, менять источенные жуками и личинками бревна в стене.

…И все это, не говоря уже о постоянных пожарах, что дочиста сметали с лица земли села и города из дерева. В каменных церквях, соборах и замках можно было, закончив со строительством, уже думать о новых планах, а не возиться постоянно с ремонтом.

В распахнутых дверях показалась сухая фигура великого инквизитора. Бобик добежал первым и запрыгал вокруг. Отец Дитрих осенил его крестным знамением.

Я заспешил навстречу, преклонил колено и поцеловал ему руку.

– Отец Дитрих, – сказал я торопливо, – спешу сообщить хорошие новости!

Он размашисто перекрестил меня.

– Говори, сын мой.

– Отец Дитрих, я побывал в Ундерлендах, – выпалил я. – Сразу сообщаю, там гораздо больше приверженцев святой церкви, чем здесь. Там даже не слыхали о черных мессах. А еще там строят церкви!

Он охнул, ошалелый и обрадованный новостями.

– Сын мой, ты прямо как ангел с добрыми вестями!.. Но как ты там оказался?

– Стремясь к прочному миру, – сказал я твердо и четко, – поспешил в Ундерленды, дабы заключить с отступившим туда королем мир, дабы не лилась христианская кровь… А, ладно, чтоб не лилась и кровь всяких прочих! Которые не христиане, тоже станут христианами, когда поставим перед выбором: крест или виселица. Однако государь император Герман Третий опередил меня и удостоил титула маркграфа, одновременно вручив мне под управление марку Гандерсгейм. Таким образом, кровопролитная война между братскими народами окончена!.. Мы с королем Кейданом уже не враги.

Простучали копыта, группа рыцарей пронеслась через площадь. Один резко остановил огромного, как бык, коня, проревел весело:

– Езжайте! Мы вернемся с сэром Ричардом!

Я нахмурился, иногда фамильярность простодушного рыцаря начинает раздражать, но улыбнулся и сказал приветливо:

– Как же без вас за столом обойдутся?

– Малость потерпят, – сообщил Растер благодушно.

Соскочив на землю, он подошел с конем в поводу к отцу Дитриху, почтительно поцеловал руку, а тот благословил рыцаря. Такие простые и чистые души угодны Господу почему-то больше, чем умные и хитрые.

Отец Дитрих снова обратил на меня ясный взор, в котором теперь проступила тревога.

– Сын мой… Кровопролитие окончилось – прекрасно! Но смущает союз с человеком, который позволил в королевстве укорениться ереси…

Я помотал головой.

– Союза нет и не будет, но теперь король и не противник… в общепринятом смысле. Как понимает народ. Во всяком случае, больше кровь в сражениях лить не будем. Отныне можно проливать только на плахе, но и в этом случае будем стараться обходиться без такой жестокости, а довольствоваться простым сжиганием на кострах, повешением, удавливанием и прочими утоплениями. Кротко, смиренно, без пролития. Еще можно давить или ломать хребты в кожаных мешках, как делали монголы Чингисхана, дабы солнце не видело их крови.

Отец Дитрих бросил за такие подробности неодобрительный взгляд, а сэр Растер спросил деловито:

– А ночью можно?

– Ночью добрые люди спят, – огрызнулся я, – только ворье всякое бодрствует, жулики, политики и любовники. Правда, ночью вообще-то и совершаются тайные казни…

– Значит, можно, – подытожил сэр Растер. – Даже в самых-самых законах есть «но»!

– Если кротко и смиренно, – напомнил я, – и очень хочется, то можно.

Отец Дитрих проговорил медленно:

– И что же, сын мой, ты вынужден прекратить священную войну за веру?

– Ни в коем случае! – возразил я пылко. – Первая часть войны за души выиграна. Мы показали, что воины Христа не подставляют левую щеку, а бьют раньше, чем получат по правой. Теперь ваша война, отец Дитрих!.. Священникам нигде не смеют чинить препятствий. Черные мессы зародились не потому, что их велел ввести король Кейдан. Все гораздо хуже, святой отец. Слишком много душ поддались уговорам дьявола жить проще и беззаботно, а это всегда приводит к пропасти! Не думаю, что король или кто-то станет защищать подобных людей…

 

– …открыто, – вставил сэр Растер глубокомысленно.

– Точно, – согласился я. – Открыто никто не рискнет. А вот мы правы, потому нам скрывать нечего. Кроме того, что скрывать надо. А раз не скрываем, то у нас возможностей намного больше. Конечно, в первую очередь мы должны проповедовать наш благочестивый образ жизни, а выжигать язвы лишь тогда, когда жизнь по Христу активно отрицают.

Сэр Растер шумно поскреб в затылке.

– А как узнать? Или убивать всех, а Господь разберет?

Я вздохнул, обращаясь к отцу Дитриху:

– Насколько человечнее, это я понимаю, не уничтожать черномессенцев и прочих еретиков, но попытаться вернуть в лоно церкви!

– Истинно молвишь, сын мой, – сказал отец Дитрих растроганно.

– Ведь, – продолжил я, – если человек, не зная дороги, заблудится среди вспаханного поля и слегка потопчет посевы, лучше вывести его на правильный путь, чем с яростью выгонять с поля палкой! Но это в идеале, однако живем в грубом мире, потому меч и плаха пока что лучший способ борьбы с перхотью.

Отец Дитрих грустно умолк, сэр Растер довольно хохотнул.

– Зато в Сен-Мари легче выйти в люди, чем в Армландии, если не боитесь испачкаться! Здесь недостаток совести обычно компенсируется денежным достатком… ха-ха!

Отец Дитрих сказал сэру Растеру ласково:

– Возвращайся, сын мой, к своим боевым товарищам. Нам с сэром Ричардом нужно обсудить скучные для тебя духовные дела, ибо паладинство – тяжкая ноша.

Сэр Растер откозырял, хотя на лице отразилась острая жалость, – что-то явно тоже хотел сказать наедине, – взобрался в седло и ускакал. Бобик посмотрел вслед с жалостью и вздохнул грустно. По-моему, он воспринимает могучего рыцаря как хорошего напарника, с кем так хорошо охотиться в лесу и ловить рыбу в ручьях.

Я чувствовал, как между мной и отцом Дитрихом растет напряжение, наконец великий инквизитор спросил, не глядя на меня:

– Странные слухи доходят до меня, сын мой…

– Обо мне? – спросил я напрямик.

– Да, сын мой.

Сердце мое начало стучать чаще и сильнее.

– На всех бывает поклеп, – ответил я, – а что именно вас удивило?

– Удивило и повергло в смятение, – сказал он строже, хотя голос оставался тихим и полным доброжелательности, но я чувствовал, как просыпается в отце Дитрихе великий инквизитор. – Ты отбыл в Ундерленды, я не успел спросить, что за слух пошел, будто мы прекращаем войну против нечисти.

Я чувствовал, как все внутренности завязываются в тугой узел, стало тяжко дышать. С трудом продохнул и сказал как можно убедительнее:

– В Священном Писании сказано: нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос. Применяя эту всеобъемлющую формулу к нашей действительности, скажу весьма предерзостно с точки зрения большинства несведующих: нет ни человека, ни эльфа, ни тролля, а все – живые и чувствующие существа, и во всех – Христос! Потому нужно относиться одинаково: злым – палкой по голове вне зависимости от цвета кожи и вида, добрым – по большому прянику. И неважно, какая лапа тянется к этому прянику: трехпалая и с перепонками земноводная, утонченная и в перстнях эльфячья или же грубая человечья.

Он слушал очень внимательно, уже привык, что я не совсем дурак, а где и дурак по молодости, там меня спасают умные книги, которых я прочел, судя по всему, столько, что непонятно, как не сдурел.

– Сын мой, – произнес он с холодком, – боюсь, тебя не поймут.

– Знаю, – ответил я горько, – сказали бы мне такое недавно, сам бы такому в рожу плюнул! А потом бы еще и на костер за такие речи.

– Так что же…

– Просветление, – сказал я твердо. – Ангел небесный или голос с небес, но внезапно уразумел я, что в самом деле Христос везде и во всем, а не только во мне, любимом и замечательном. Только не все его принимают, не все признают, не все даже видят… Но здесь не должно быть исключений: смерть еретикам, язычникам и всем-всем, отрицающим нашего Господа!..

Он кивнул.

– Мы это делаем.

– Но сперва нужно, – сказал я с жаром, – принести свет Христова огня в души троллей, гоблинов и эльфов. Господь нас не простит, если не попытаемся!

Он покачал головой.

– Не примут.

– Тогда уничтожим, – сказал я жестким голосом. – Но будем справедливы ко всем! Это нам зачтется на Страшном суде. Уничтожим тех, кто отринул Христа, а не просто троллей или эльфов. Господь, создавая мир, передал его человеку и велел заботиться о нем. И о всяком дыхании.

Он вздохнул.

– Звучит прекрасно.

– Значит?..

– Сын мой, сам понимаешь, такое неосуществимо.

– Не можем послать миссионеров?

– Тролли не примут слово любви и милосердия, а это и есть Христос.

Я возразил:

– Мы тоже не всегда милосердны, а любовь из нас так и хлещет!.. Во всяком случае, должны попытаться. Если тролли откажутся, это их выбор, а не наш. Наша совесть будет чиста. Конечно, нужно не просто крикнуть им издали насчет принятия веры в Христа, а долго разъяснять основы… Ведь и люди не сразу принимают! Так что троллям нужно как минимум втолковывать столько же времени. И столько же приложить усилий.

Он задумался, я видел, как лоб пошел глубокими морщинами. Отец Дитрих долго молчал, а я не решался даже хрюкнуть, вспугивая, как дурных бабочек, святые мысли.

– Хорошо, – произнес он наконец с сомнением, – я доложу обо всем в Ватикан. Хотя, должен признаться, шансы у тебя невелики. Более того, в Ватикане твоя репутация пошатнется. А то и рухнет.

Я благочестиво перекрестился и поцеловал ему руку.

– Лишь бы я был честен перед Господом.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26 
Рейтинг@Mail.ru