Федор Владимирович Райков Маршрут счастья

Глава 7. Нулевой километр.

Конец августа безжалостно катился к финалу, и город задыхался в преддверии учебного года. Старая «шестёрка» натужно ревела, преодолевая затяжной подъем на дороге. Прямо за гребнем холма, где заканчивался пригородный пустырь, она резко вливалась в черту мегаполиса, пересекая первые городские трамвайные пути. В раскаленном салоне машины привычно пахло нагретым бензином, пыльной обивкой и мамиными дорожными духами. Была самая пора студенческого заселения, и проспекты впереди уже замерли в бесконечных заторах. Мама всю дорогу недовольно поджимала губы, с плохо скрываемой завистью оглядываясь на пролетающие мимо глянцевые иномарки — ей было невыносимо неловко на этом ржавом деревенском железе въезжать в большой, сверкающий город.

Оказавшись в плотном городском трафике, отец окончательно растерялся. Пытаясь совершить маневр и замешкавшись при повороте через трамвайные пути, он от нахлынувшего волнения резко отпустил сцепление, и мотор «шестёрки» внезапно всхлипнул и намертво заглох прямо посреди рельсов.

И в ту же секунду наглый, требовательный треск вспорол духоту салона, заставив Леру инстинктивно втянуть голову в плечи. Звук трамвайного звонка был настолько близким и плотным, что он физически толкнул её в грудную клетку, отозвавшись мелким зудом в зубах и ладонях. Огромный красный вагон остановился в считанных сантиметрах от переднего крыла «шестерки». Его тупая, плоская железная морда нависла над ними как глухая стена, а медный окрик города продолжал бешено вибрировать в ржавом полу машины. Этот звон поднимался по Лериным ногам, ломая то вязкое, сонное оцепенение, в котором она провела последние два года, и начисто выметал из сознания зазубренные параграфы и мысли авторов произведений. На секунду Лере показалось, что этот трамвай ломится не на их старую развалюху, а персонально на неё, пытаясь вдребезги разбить её тяжёлую кирпичную броню.— Ну куда ты прёшь, старый?! Глаза разуй, под трамвай нас подвести хочешь?! — яростно набросилась на мужа женщина, вцепившись пальцами в ручку двери, отчего её парадная бижутерия испуганно зазвенела. — Всю жизнь из-за тебя одни позорища! Живо заводи этот гроб, кому говорю!— Да замолчи ты! Цыц! Не вопи под руку, не видишь — поток прет, не дал мне выкрутить! — вдруг глухо, с отчаянной, пугающей хрипотой рявкнул отец, впервые в жизни перебив её на полуслове.

Его шея над воротником заношенной рубашки мгновенно пошла пунцовыми пятнами, а на виске бешено забилась тонкая жилка. Он даже не повернул головы в её сторону, весь подавшись вперед, к замку зажигания. Отец мгновенно, одним коротким движением руки сбросил передачу на нейтраль и судорожно крутанул ключ. Стартер натужно, со скрежетом завыл, мотор послушно чихнул и уверенно схватился. Отец с силой воткнул первую, плавно добавил газу, и машина, прыгнув всем корпусом вперед, все же соскочила с рельсов на разбитый асфальт. Огромный красный вагон, недовольно и затяжно звеня, в ту же секунду тяжело проплыл мимо их заднего крыла.

Отец до белизны в костяшках сжимал руль, тяжело, прерывисто дыша и медленно прижимаясь к обочине проспекта. Его руки заметно дрожали мелкой, нервной дрожью. За его натужным напряжением скрывался не только страх перед наглым городским трафиком или неизбежным продолжением маминой взбучки — он глухо, мучительно переживал от мысли, что родная кровь сегодня навсегда покидает дом, а он в такой важный день растерялся как мальчишка и заглох прямо на путях на глазах у дочери. Лера сидела сзади, вжавшись в угол между огромным узлом с постельным бельем и коробкой с банками. Опасность миновала, но её пальцы всё ещё крепко держались за потёртую ручку двери. Впервые за долгое время сухой ком в горле не парализовал её связки, а растворился от этого дикого, медного грохота, оставив на губах привкус раскаленной дорожной пыли.

Машина припарковалась у обочины возле огромного, серого пятиэтажного здания студенческого общежития. На крыльце бурлила, смеялась и гомонила пёстая, нарядная толпа старшекурсников. Они курили, громко приветствовали друг друга после долгой разлуки и наперебой обсуждали прошедшие каникулы. Лера смотрела на них сквозь стекло и чувствовала себя здесь абсолютно лишней, словно её под конвоем привели на чужое, глубоко чуждое ей торжество.

Мама — суетливая, раскрасневшаяся, нарядившаяся ради такого случая в своё лучшее парадное платье и броскую бижутерию — уверенно скомандовала:— Так, отец, сумки пока в багажнике оставь. Сначала оформимся. Лерка, документы держи наготове.

В душном, тесном коридоре возле кабинета заведующей они мгновенно уткнулись в огромную, медленно шевелящуюся очередь. Здесь, зажатым среди десятков растерянных первокурсников и их измученных дорогой родителей, дышать окончательно стало нечем. Воздух был намертво пропитан запахом пота, дешёвой парфюмерии и нервного ожидания. Все толкались, сверяли какие-то медицинские справки и уточняли номера групп. Мама заметно нервничала в этой толпе, то и дело суетливо перепроверяла Лерин паспорт в файле, поправляя съезжающие лямки сумки и с интересом разглядывая других родителей.

За дверью кабинета строгая заведующая железным, прокуренным голосом декларировала правила проживания, пока оформляла бумаги. Лере казалось, что эта изнурительная толпа высасывала из неё последние остатки сил. Паника, зародившаяся ещё дома, подступала к самому горлу. Наконец, после двух часов изматывающего ожидания Лере выдали заветный, скользкий ключ с пластиковой биркой «413» — её личный пропуск в камеру, где ей предстояло отбывать четырехлетний срок.

Глядя на этот кусочек пластика в руках дочери, мама преобразилась. Вся её недавняя коридорная суета и робость перед городом мигом исчезли. Теперь, когда зачисление на бюджет филфака закрепилось реальным ордером на жилье, её амбиции восторжествовали. Они вернулись к машине. Отец сам достал из багажника огромные, неподъёмные дерматиновые баулы с вещами и тяжелые коробки с домашними банками — маминой заготовленной впрок заботой, которой теперь предстояло заставить пол под кроватью в казенной комнате. Его спина при этом тяжело, со звуком надломленной сухой ветки, хрустнула. Он на секунду замер, судорожно схватившись рукой за поясницу и затаив дыхание, но тут же виновато, как-то заискивающему улыбнулся Лере. Ему было невыносимо стыдно за свою слабость, за старую машину, за то, что он ничем не мог защитить её от маминой железной воли.

Они тяжело поднимались по тёмной, обшарпанной лестнице на четвертый этаж. Мама шла впереди, победно чеканя шаг каблуками и высоко держа голову, словно триумфатор, штурмующий завоеванную крепость. Её мечта сбылась: дочь поступила именно туда, куда она требовала. За ней, согнувшись под весом сумок, тяжело дышал отец. Лера плелась последней. Мимо проплывали серые двери общих умывальников и кухонь, откуда несло едкой хлоркой и удушливым чадом пережаренного лука. Эта густая коммунальная сырость физически наваливалась на Леру, лишая остатков воздуха.

У двери с облупившимися цифрами «413» они остановились. Лера чувствовала, как внутри всё заледенело. Дрожащими, внезапно ослабевшими пальцами она со второй попытки провернула ключ в замке. Металл отозвался сухим, скрежещущим щелчком, похожим на затвор орудия. Лера толкнула крашеную дверь.— Ну, дочка, добро пожаловать в высшее общество, — торжествующе, с победной улыбкой выдохнула мама, шире распахивая перед ней дверь. — Твоя новая жизнь.

Они втроем переступили порог, и мамина фраза тут же повисла в душном воздухе нелепой, звенящей фальшью. Комната встретила их резким, бьющим в нос запахом приторных сладких духов, заветренных апельсиновых шкурок и подсохшей кофейной гущи. Здесь не было казенной пустоты — пространство уже дышало чужой, вольной и бесцеремонной жизнью.

Мама сразу скривилась, и её гремящие бусы жалобно звякнули, когда она оглядела этот студенческий быт. Обои, наклеенные ещё в прошлом десятилетии, во многих местах пожелтели и отошли от стен, обнажая серую газетную подложку. Потолок был покрыт сеткой мелких трещин, а краска на старом деревянном окне облупилась и висела уродливыми хлопьями. Старые, застиранные шторы были небрежно отодвинуты жильцами в самый угол и теперь унылым серым комом теснились на краю покосившегося карниза, полностью открывая комнату безжалостному солнцу. Из мебели — две двухъярусные железные кровати с продавленными панцирными сетками, четыре покосившиеся тумбочки, старый платяной шкаф с зеркалом на одной двери, и один общий, заляпанный старым чаем стол у окна. Линолеум на полу был протёрт до дыр прямо у входа. У противоположной стены натужно, с надрывным металлическим дребезжанием урчал старый, пожелтевший от времени холодильник. Рядом с ним ютился еще один небольшой, накрытый клеенкой столик, заменявший девчонкам кухонный гарнитур: на нем теснилась разномастная посуда и микроволновка, плоскую вершину которой венчал видавший виды электрический чайник.

Одна из этих громоздких железных кроватей, у самого окна, была обжита намертво. На её нижнем ярусе, прямо на несвежем одеяле, лежала раскрытая косметичка, из которой веером рассыпались карандаши для глаз и тюбики. С верхней металлической перекладины вызывающе свисал короткий топ с блестками, а на прикроватной тумбочке валялась пара ярких пластиковых крабиков для волос и ворох дешёвых браслетов. На подоконнике среди пустых банок из-под колы сиротливо чернела жестяная крышка с покрывшейся плесенью половинкой лимона.

Прямо от входной двери наискосок через всю комнату тянулась провисшая бельевая верёвка, намертво перегораживая единственный проход. На ней бесстыдно сушилось несколько пар яркого, кружевного женского белья. Верёвка висела настолько низко, что пройти мимо и не задеть эти влажные, вызывающие лоскутки ткани было невозможно. Отец с тяжелой ношей вынужден был неловко пригибаться, а мама, протискиваясь следом, с отвращением морщилась, но белье все равно мазнуло её по плечу и едва не сбило высокую прическу.

Лера смотрела на разбросанные чужие вещи, и у неё внутри всё сжималось от глухого, парализующего страха. Эти помады, короткие топы и пустые жестяные банки из-под колы на подоконнике были атрибутами совершенно другой, взрослой и опасной жизни, в которой были тусовки, алкоголь и парни. Всё то, от чего мать берегла её в душной стерильности родного дома, сейчас лежало прямо перед ней на расстоянии вытянутой руки. Ей предстояло жить в одном помещении с людьми, которые плевать хотели на мамины правила.

Из огромной отцовской сумки она бережно достала свою домашнюю подушку, завернутую в чистую наволочку — мама наотрез отказалась брать местную, брезгливо заявив еще во время очереди, что неизвестно, кто на ней до этого спал. Лера положила её на голые прутья, и этот мягкий белый прямоугольник, пахнущий деревенским ветром и простым хозяйственным мылом, выглядел в сером пространстве сиротливо и чуждо.

Мама брезгливо смахнула пыль пальцем с пыльной дверцы шкафа и тяжело вздохнула, но её фанатичная гордость быстро взяла верх над бытовым ужасом:— Ничего, обживёшься, — громко фыркнула она, ломая звенящую тишину. — Главное, на бюджет сама прошла. Теперь учись. Человеком станешь, как люди жить будешь. Тряпку найдешь, отмоешь тут всё. Так, теперь за матрасом надо спуститься, комендантша сказала, кастелянская на первом этаже.

Они оставили сумки и спустились на первый этаж, в полутемную каптёрку к кастелянше. Подхватив там скрученный в тугой, неповоротливый рулон тяжелый матрас, Лера двинулась обратно в свою комнату.

Путь назад превратился в сплошное мучение, но характер этого восхождения полностью изменился. Мама и отец теперь шли налегке, и мамин триумфальный пыл заметно угас после брезгливого столкновения с чужим кружевным бельем в комнате — она двигалась молча, недовольно поджав губы. Отец, по-прежнему держась рукой за ноющую поясницу, медленно плелся следом.

Вся тяжесть этого захода теперь легла исключительно на Леру. Казённая ватная махина оказалась непослушной, скользкой и полностью закрывала обзор. Лера едва удерживала перед собой этот грубо простеганный неповоротливый рулон, который то и дело норовил выскользнуть из рук. Она двигалась почти на ощупь, коленями подталкивая ношу вверх по бетонным ступеням. На третьем пролёте пальцы у Леры окончательно онемели от напряжения, ткань вырвалась, и матрас с глухим стуком покатился вниз, лениво разворачиваясь на ходу.

Мама мгновенно обернулась на шум. Её лицо перекосилось от раздражения, а бижутерия на груди злобно звякнула.— Вечно у тебя всё из рук валится! Господи, элементарную вещь донести не может, — с укоризной, громко прошипела она, испуганно оглядываясь. — Живо поднимай, позорище, весь коридор на уши подняла!

Отец ничего не сказал — только тяжело вздохнул и попытался было нагнуться, чтобы помочь, но под жестким, ледяным взглядом матери замер и покорно выпрямился. Мама не сдвинулась с места. Она стояла чуть выше на ступенях и молча, с высокомерным и холодным торжеством наблюдала за тем, как Лера, превозмогая стыд, копошится на грязной площадке. Стараясь не смотреть на родителей, Лера наклонилась, обхватила неподъемный рулон и натужно водрузила его обратно перед собой.

Теперь обшарпанные лестничные пролеты казались Лере бесконечным, серым лабиринтом, а ноги наливались свинцовой тяжестью с каждой пройденной ступенькой.

Вернувшись в комнату, Лера перевела дух и опустила ношу на кровать. Стараясь не смотреть на провисшую верёвку с бельём, она с трудом раскатала жёсткий, пахнущий казённой сыростью и пылью полосатый матрас по металлическому настилу. Забираться на верхний ярус, на виду у всей комнаты, ей было слишком страшно; здесь, внизу, под нависающей второй полкой, оставалась хотя бы призрачная иллюзия защиты.

Когда с заселением было покончено, мама быстро, смазано поцеловала Леру в щёку, оставив после себя лишь удушливый, липкий шлейф парадных духов. Она развернулась, и первая вышла в коридор, так и не взглянув на провисшую верёвку с чужим кружевным бельём — её миссия была выполнена, крепость взята.

Отец задержался у порога. От него привычно пахло соляркой и табачным дымом. Он бросил короткий, тяжёлый взгляд на эту нищую, душную комнату и тихо, хрипло произнёс:— Ну, ничего... жить можно. Держись, Лерка. Окна я тебе в октябре приеду утеплю, поролоном изнутри забью, чтоб не дуло. Если что — звони. Я приеду.

Лера не нашла в себе сил ответить — дыхание перехватило от знакомого, болезненного спазма. Она просто молча проводила родителей вниз, к выходу. На улице городское солнце слепило, безжалостно било в глаза, но его резкий свет больше не приносил тепла. Мама уже торопливо усаживалась на переднее сиденье «шестёрки», демонстративно не оборачиваясь на обшарпанный фасад общежития; её миссия была завершена. Отец бросил на Леру последний, долгий взгляд из-под засаленного козырька старой кепки, грузно сел за руль и с глухим металлическим стуком захлопнул тяжёлую дверь.

Мотор натужно завыл, выплюнув из проржавевшей выхлопной трубы сизое облако едкого дыма, и машина медленно тронулась с места. Лера осталась стоять на разбитом тротуаре, дышавшем тяжелым августовским перегретым воздухом. Намертво зажав в кармане холодный металл ключа от комнаты, она неподвижно смотрела вслед удаляющемуся автомобилю. Старая отцовская «шестёрка», жалобно поскрипывая изношенной подвеской, медленно перевалилась через трамвайные пути на перекрестке и растворилась в равнодушном потоке городского транспорта. Она увозила единственного человека, который её любил.

В этот миг грохот проспектов вокруг неё словно захлебнулся. Огромный серый мир наваливался со всех сторон, оглушая абсолютным, звенящим одиночеством. Лера попыталась сделать глубокий вдох, но тяжелый, пропитанный бензиновой гарью и пылью воздух застрял в легких, сдавливая грудную клетку и лишая сил. Никем не замеченная в этой праздной, смеющейся толпе студентов, она развернулась и медленно побрела обратно к дверям общаги.

И вдруг этот удушливый вакуум вдребезги разлетелся. Прямо из-за торца здания общежития, взрезая уличный гул, долетел резкий, оглушительный и требовательный трамвайный звонок. Этот плотный, вибрирующий металлический окрик — точно такой же, как тот, что утром на перекрестке вытряхнул её из сонного забытья — физически ударил в грудь, заставляя сердце испуганно и мощно толкнуться в ребра. Звон прокатился по асфальту под её подошвами, срывая оцепенение, словно сухую корку. Лера судорожно, со всхлипом втянула в себя горячий городской воздух. Сухой ком в горле поддался, пропуская кислород. Медный голос города словно приказал ей очнуться, уверенно толкая вперед. Никем не замеченная в праздной, смеющейся толпе студентов, Лера крепче перехватила в кармане ключ, решительно развернулась и сделала свой первый самостоятельный шаг к тяжелым дверям общаги.

Глава 8. Осколки стерильного дома.

Этот решительный шаг дался Лере легко, но стоило тяжелым дверям общежития захлопнуться за её спиной, как уличный гул оборвался. В нос тут же ударил плотный, специфический общажный запах, сотканный из въевшейся в бетон хлорки и масляной краски на стенах. Вестибюль первого этажа гудел как растревоженный улей: день заселения был в самом разгаре. Повсюду сновали взмыленные первокурсники и их измученные дорогой родители, а вдоль стен плотными рядами высились неподъемные клетчатые сумки, узлы с постельным бельем и картонные коробки, перевязанные бечевкой. Протискиваясь сквозь эту шумную суету, Лера почувствовала, как минутный прилив смелости стремительно улетучивается.

Подъем на четвертый этаж превратился в медленную пытку. Лера шла, не поднимая головы, безжалостно втирая подошвы кед в щербатый бетон лестничных пролетов, по которым всего полчаса назад они поднимались втроем. Из общих кухонь тянуло тяжелым, застоявшимся луковым духом и гарью от чужой стряпни, и эта плотная, спёртая духота снова начала давить на грудь, возвращая знакомое чувство несвободы.

Оказавшись внутри своего нового жилища, Лера осталась совершенно одна. Весь этот бесцеремонный студенческий быт, так испугавший её при первом знакомстве, теперь наваливался на неё всей своей уродливой реальностью. В душной тишине Лере чудилось, что стены медленно сжимаются, превращая комнату в глухой капкан. Броня невозмутимости, которую она так долго выстраивала под маминым надзором, окончательно треснула.

Лера сделала шаг, обессиленно села на кровать, закрыла лицо руками и, не в силах сдержать слез, заплакала. Горячие, злые капли быстро потекли сквозь пальцы, пачкая ладони. Она плакала навзрыд, содрогаясь всем телом — от бессилия, от глухого страха перед будущим и от сосущей, невыносимой тоски по отцовской «шестерке», которая в эту самую минуту безвозвратно увозила из города единственного человека, который её любил.

Сухой, раздирающий ком в гортани привычно мешал сделать полноценный вдох. Лера низко опустила голову, пряча лицо в ладонях и теряя счет времени в гнетущем полумраке комнаты.

Сколько она так просидела, Лера не знала, но резкий, бесцеремонный скрип дверных петель заставив её инстинктивно вздрогнуть и замереть. Дверь приоткрылась и в комнату неспешно вошла невысокая, круглолицая девчонка. В руках она бережно, но уверенно несла огромную, раздутую клетчатую сумку, из прорехи которой забавно торчал пушистый хвост плюшевой лисы. За ней заглянул хмурый парень в кепке, молча поставивший у порога ещё один неподъемный баул.— Всё, Колян, ставь прямо сюда, дальше я сама, — негромко, но звучно произнесла девчонка, аккуратно опуская свою ношу на пол и шумно сдувая с лица отросшую челку. — Ну и лабиринты тут, конечно. Пока до четвертого этажа этот баул допёрли, я думала, у меня руки до пола вытянутся. Спасибо, что помог.

Парень коротко угукнул, вытер лоб тыльной стороной ладони, на ходу бросил Лере неловкое «привет» и спокойно вышел, мягко притворив за собой дверь. Девчонка осталась стоять посреди комнаты. Она обвела спокойным, оценивающим взглядом облупившиеся стены, прикинула в уме размеры помещения и, наконец, заметила Леру.

Девчонка не осталась стоять на месте ни секунды. Она была похожа на заряженную батарейку: невысокая, крепкая, с быстрыми движениями и копной растрепанных русых волос. Из одежды — простые джинсы, пропыленные кеды и забавная футболка с огромным улыбающимся котиком. Она мгновенно обвела комнату сияющим, совершенно бесстрашным взглядом, прикинула что-то в уме и, наконец, коршуном повернулась к Лере.

Лера инстинктивно сжалась и судорожно вытерла рукавом мокрые щеки, каменея от привычного страха перед чужим вниманием. Ей хотелось стать невидимкой, но от этой девчонки скрыться было невозможно.— Привет! — новенькая в три широких шага пересекла комнату и с размаху опустилась на корточки прямо перед Лерой, протягивая небольшую, теплую ладонь. — Нас уже двое, отличный старт! Я Ася, будущий филолог. Пришла штурмовать местную науку. А ты на каком отделении?— Я... тоже на филологическом. На первом курсе, в одиннадцатой группе, — тихо, с трудом протолкнув слова сквозь зажатые связки, ответила Лера, ошарашенная напором. — Я Лера.— А я в восемнадцатой! — Ася ничуть не расстроилась, легко подскочила на ноги и задорно подмигнула. — Параллельные прямые, значит. Ничего, Лерка, зато не надоедим друг другу на лекциях, а вечерами устроим межгрупповое соцсоревнование. Слушай, а тут... колоритно, да? Наши будущие соседки, судя по обстановке, оставили нам богатейшее культурное наследие!

Она вела себя так, будто они были знакомы сто лет. При этом Ася явно заметила Лерины заплаканные глаза и пунцовый нос, но вместо глупых расспросов просто перевела всю свою фонтанирующую энергию на комнату. Налетев на провисшую бельевую веревку, она ловко подцепила двумя пальцами кружевной лоскут ткани, брезгливо сдвинула его в сторону, как мешающую ветку в лесу, и с комичным ужасом уставилась на заваленный вещами шкаф.— М-да, судя по этому концептуальному арт-объекту, наши старшие коллеги барышни весьма эксцентричные, — хмыкнула Ася, оборачиваясь к Лере. — Но ничего, Лерка, прорвемся! Предлагаю навести порядок в наших владениях. Давай отмоем хотя бы свои углы, разберем вещи и заживем как королевы! У тебя какая-нибудь ветошь в закромах завалалась? Организуем влажную уборку, а то на этот подоконник даже Гоголя положить кощунственно!

От этого бурного, напористого и одновременно какого-то домашнего лепета спазм, сдавливавший горло, наконец начал понемногу отпускать. Лера посмотрела на Асю, которая уже вовсю по-хозяйски дергала замок своей клетчатой сумки, и впервые за день робко, едва заметно улыбнулась. По крайней мере, в этой чужой комнате она больше не оставалась один на один со своим страхом.Лера поднялась с кровати, подошла к своей сумке и достала аккуратно сложенный мамой рулончик старой хлопковой ветоши. Совместный труд быстро стер неловкость первых минут. Пока Лера тщательно, сантиметр за сантиметром, отмывала подоконник от серой уличной пыли, Ася ураганом крутилась на пятачке вокруг своего спального места. Она умудрялась одновременно греметь оцинкованным ведром, притащенным из конца коридора, яростно тереть выделенную ей казенную тумбочку и без умолку болтать. Из её обрывочных, смешных историй Лера мимоходом узнала и про бесконечные два дня в душном плацкарте, и про проводницу, которая конфисковала у студентов гитару, и про суровую кастеляншу, выдавшую Асе матрас с таким видом, словно отрывала от сердца фамильное серебро. Под этот бодрый, непрекращающийся монолог Лера сама не заметила, как послушно вытирала пыль с металлических перекладин своей двухъярусной кровати, а сковывавший её страх окончательно отступил, уступив место привычной домашней работе.