Евгений Орлов О главном

В это время мне показалось, что стоящий у двери дедушка начал куда-то проваливаться, потом медленно закружились склонившиеся надо мной люди. Потом всё завертелось как в юле, я даже пытался схватиться за маму, чтобы не улететь. И тут же неожиданно уснул.

Проснулся от того, что дыхание перехватило очень резким запахом, таким сильным, что его было труднее стерпеть. Запах сильней даже, чем запах травы «крутониса». Запах исходил от ватки, которую держали у моих ноздрей. С трудом замотал головой и где-то далеко-далеко послышался мамин голос:

— Он дышит, Полина Артёмовна, дышит он! Помог нашатырь!

Я открыл глаза и, как в сумерках, увидел, что дедушка приподнял меня за плечи, а мама, бабушка и фельдшерица наклонились ко мне с боков. Хотел сказать им, чтобы меня не трогали. Что я очень хочу спать, но язык не слушался меня.

Но мама наверно не хотела, чтобы я спал. Начала хлопать ладонью по моим щекам и просила:

— Женечка, ты глазки только не закрывай. Пожалуйста, не закрывай.

Но мне очень хотелось спать, и я опять уснул. Несколько раз мой сон опять прерывали этим нестерпимым запахом. Били опять по щекам, обложили мокрыми простынями и мешали спать.

В комнате уже давно горела наша праздничная десятилинейная лампа, значит было уже очень поздно, а они мне не позволяли уснуть. Наконец язык начал понемногу слушаться, и я очень медленно и не своим голосом произнёс:

— Я не буду спать, но вы мне к носу это вонючее не прикладывайте.

— Ой, миленький ты мой, да тебя возможно только одним нашатырём и на свет белый вытащили, — объяснила фельдшерица.

— А Вы считаете, что уже вытащили? — взволновано спросила мама.

— Похоже, что пик кризиса миновал, вот и сознание к нему вернулось. К счастью, и психические реакции у него вполне адекватные. Будем надеяться, что дальше будет улучшение, ещё бы только осложнений никаких не дало.

— Хорошо, что Вас, Полина Артёмовна, Гришка так быстро примчал, а то бы мы тут ничего сами не смогли сделать. Спасибо Вам большущее, мы Вас обязательно отблагодарим, — проникновенно и даже, как мне показалось, сквозь слёзы заявил дедушка.

— Да что Вы, Стефан Исаевич, это ведь моя обязанность такая. А я, когда мне Григорий, а потом Вы рассказали, сколько мальчик перенёс укусов, запаниковала даже. Делала, что знала, а сама, грешным делом, даже ничуть не надеялась, что мы его спасём!

— Руки у Вас золотые, Полина Артёмовна, Вас ведь не только в селе все хвалят, но и в районе отмечают, — поддержала дедушку мама.

— А я так считаю, что здесь, если уж не чудо произошло, то, по крайней мере, получилось удачное сочетание телесных лекарств и духовного воздействия. Ведь Ваша мама не переставала молиться всё это время. Хоть сейчас и не полагается об этом говорить, но может не мои препараты, а именно мольбы Жениной бабушки помогли сотворить такое чудо!

— Да она ещё с той поры, как в церковном хоре пела, молитв этих заучила уйму. А я вот смолоду не верю в эти штучки! Не успей Вы со своими уколами, никакие молитвы не помогли бы, — возразил ей дедушка.

— Мне же такое спасение кажется настоящим чудом — это я вам говорю как медработник. Обязательно завтра доложу об этом случае в Митрофановку. Лишь бы мальчику до утра не стало хуже!

— Полина Артёмовна, а можно Женю переложить на койку? — спросила мама, — а то под ним уже половик и доливка мокрая от воды!

— Конечно, переложите. Только клеёнку застелите поверх простыни, чтобы не намочить, когда мокрым обкладывать будете.

Тут и я решил вмешаться в их разговор. Заплетающимся языком и растягивая слова, очень тихо спросил:

— Мама, а может уже не стоит меня мокрым застилать? Мне хоть и жарко, а на спину вода стекает, и спине холодно.

— Нет, малыш, — возразила фельдшерица, — пока такая высокая температура, тебе нельзя без охлаждения. Особенно на голове чаще меняйте полотенца.

А мама сказала:

— Сейчас мы с бабушкой застелем для тебя кровать, и на перине у тебя спина мёрзнуть не будет!

— Вам предстоит бессонная ночь. За температурой следите, пока до тридцати семи не упадёт, обкладывайте его мокрой материей, только теперь мочите полотенца в комнатной воде, а не в холодной. На воздухе мокрая материя сама остывает до нужной температуры. А у вас свой градусник есть? — уточнила фельдшер.

— Есть, — заверила мама, — сейчас я достану его.

— Хорошо. Пузырёк с нашатырным спиртом, ватку и капли сердечные я на всякий случай оставлю. Думаю, они не потребуются, но такие вещи в доме всегда нужно иметь.

— А капли давать, если Женя, не дай Бог, опять задыхаться начнёт? — уточнила мама.

— Да, если он опять сомлеет, то опять нашатырь ему, а потом накапаете в ложку и дадите выпить с водичкой.

— А может, Вы ещё немного подежурите у него? — спросила бабушка. — А то мы бестолковые, вдруг не поймём, задремал он или сомлел.

— Вы не волнуйтесь, у мальчика явные признаки улучшения. А я за своего Валерку тоже переживаю, он же меньше вашего Жени. Я как уезжала, крикнула Мошненковым, чтобы приглядели за ним по-соседски. А им, видать, и спать его укладывать пришлось.

Тут в разговор вмешался дедушка:

— Полина Артёмовна, а может, я Вас на велосипеде отвезу?

— Да что Вы, с такой ногой, наверно, и одному ездить тяжело. А я прямиком через Вербы. Ночью там воздух освежающий, целебный.

— Ну, тогда вот тут я баночку мёда налил майского, побалуйте своего сыночка. А как взяток с подсолнечника начнётся, мёд качать будем, я обязательно Вам привезу побольше, чтобы всю зиму чаёвничали и вспоминали, как Женьку рятувалы5[1]!

— Не стоит беспокоиться, Вы своим подарком смущаете меня. Выходит, я вроде как за плату здесь старалась.

— А как же, мы перед Вами действительно в неоплаченном долгу за Женьку, а мёд, поверьте, это от всей души и из уважения! — добавил дедушка.

Тут и бабушка вмешалась. Она принесла кусок полотна, взяла из рук дедушки банку с мёдом и пояснила:

— Завяжу вам на баночке крышку из материи чистой, чтобы мёд не пролился, и нести будет удобней. А мёд примите, не обессудьте.

Лампу в эту ночь не тушили совсем. Я уснул и даже не слышал, как мне температуру измеряли, как прикладывали мокрую материю. Мама прилегла рядом со мной и к утру тоже уснула. А бабушка потом ещё два раза приходила к нам на рассвете посмотреть, как дышу, но всё это я узнал только из их разговоров на следующий день.

Проболел тогда целую неделю. Три дня мне бабушка не разрешала даже из хаты выходить, хотя мне и хотелось показать друзьям своё опухшее тело. Из-за него сам себе казался сказочным толстяком-богатырём. Было такое ощущение, что, когда иду по комнате, то земля подо мной дрожит и прогибается от моего веса и мощи! А мама отпрашивалась в обед домой посмотреть, как я себя чувствую, и дедушка тоже в обед домой приезжал на своём велосипеде.

Гулять меня пока не выпускали, и друзья в гости не приходили, наверно, боялись, чтобы их пчёлы наши не ужалили. А как-то вечером, когда уже все собрались в хате, на меня пришла посмотреть старая цыганка.

Несмотря на запреты, цыгане продолжали кочевать, и мы не раз наблюдали, как крытые повозки очередного табора останавливались на ночлег, а то и на несколько дней на берегу Ривчака.

Был поздний вечер, все собрались в хатыни6[1], а я сидел в кивнате7[2] на сундуке и смотрел в окно. Цыганка эта мне ещё издалека показалась странной.

Что она цыганка, понял по её одежде. Но она шла почему-то одна. Обычно они утром ходят с маленькими детьми, подходят к воротам каждого дома и просят милостыню у хозяев или предлагают поменять на продукты всяческую домашнюю утварь, выкованную цыганом на походной наковальне.

Эта цыганка ни к чьим воротам не подходила, а быстро шла по краю дороги, смешно размахивая руками. Когда она сравнялась с нашими воротами, мне её уже было не видно.

Но послышался женский голос, звавший хозяев. Дедушка сказал маме:

— Ксения, а ну сбегай, посмотри, кто там зовёт?

Мама ушла, и я догадался, что это был голос той цыганки. Вскоре в хату вернулась запыхавшаяся мама и с порога объявила:

— Там цыганка какая-то старая и вся седая, просит зачем-то нашего Женю ей показать.

— А зачем он ей? — спросил дедушка, — он же уже поправился!

— Я ей тоже сказала, что Жене уже лучше и ворожить над ним мы не хотим, но она твердит, что ворожить не собирается, а просто посмотреть на него хочет, — ответила мама.

— Знаю я их, достали уже эти побирушки. Узнали, как парня пчелы укрыли, и будет сейчас городить, что если не купим у неё мазь или воду заговоренную, то Женька страдать будет, — рассердилась бабушка.

— Да она вроде с пустыми руками, — засомневалась мама. — И упрямая какая-то, я ей говорю, что нам ничего от неё не нужно, а она талдычит, что ей только на мальчика, искусанного пчёлами, посмотреть и больше ничего не нужно. Смешно даже, что на него смотреть, он уже и не опухший почти.

— Непонятно, — согласился дедушка, — пусти её в хату. Нам от этого не убудет.

— Не убудет, не убудет — заворчала бабушка, — всё равно чего-нибудь выклянчит. С пустыми руками они не уходят.

— Ты всё яришься, по поводу и без повода. Радовалась бы, что не тебе приходится побираться, и что бывает в доме кусок лишний, чтобы милостыню подать.

Пока мама ходила за цыганкой, я потихоньку прошёл в хатыну и стал возле печки.

— Здравствуйте, люди добрые, - с порога поздоровалась цыганка.

— И тебе не болеть, - ответил ей дедушка.

А мама добавила:

— Вот он, наш Женя, что на него смотреть? Сейчас у него уже почти и незаметно ничего.

— Мне, конечно, пуще всего рассмотреть его вблизи хочется, но заодно и вам хотела сказать, что этому страдальцу вашему судьба выпадает необыкновенная!

— Ну, вот, я ж говорила, — повернувшись к дедушке, злорадно заметила бабушка, — вот уже и завела она свою шарманку, чтобы выклянчить чего побольше!

— Зачем ты так говоришь, женщина? — обиделась цыганка, — я бы сама рада принести этому мальчику хороший подарок, но у нас в таборе не нашлось ничего достойного, да и не примете вы от цыганки подарка. Порчи побоитесь. А от вас мне ничего не нужно.

— А пришла тогда зачем? — строго спросил дедушка.

Цыганка подошла ко мне, долго разглядывала лицо, потом положила руку на голову и с сожалением произнесла:

— Вечереет, так что толком и не запомню его облик.

— Ты не своровать его ненароком задумала? Говорят, цыгане детишек воруют! — забеспокоилась бабушка.

— Не волнуйтесь, я не стану вмешиваться в его судьбу, ему жизнь и без меня приготовила немало испытаний.

— Может, всё же скажешь, зачем пришла к нам, — недовольным голосом спросил дедушка.

— Да узнала я от людей в селе, что мальчика у вас пчёлы искусали так, что и взрослый не выжил бы. Вот и решила по-нашему, по-цыгански посмотреть, за что ему такое избавление стихии дали. А как посмотрела, так и ахнула! Поняла, что должна увидеть его своими глазами, пока они зрячие, а заодно и вам рассказать о его судьбе.

— Не нужно нам ничего рассказывать. Мы никогда у цыганок не гадаем, я грехом это считаю, а хозяин не верит не то, что твоим картам — он у меня даже в Бога смолоду не верит, — накинулась на неё бабушка.

— Зря ты так женщина, ты мало ещё на земле пожила, поэтому не тебе судить. Карты я с собой не брала, значит, в грех тебя вводить мне нечем. Я посчитала, что должна поделиться с вами тем, что мне открылось.

Мама обратилась к родителям:

— Ой, тату, мамо, пусть она скажет за Женю, а то ведь уже обмолвилась, что ему страдать придётся. Лучше ведь заранее всё знать и приготовиться.

— А заранее знать будешь, что, соломки подстелешь? — усмехнулся дедушка.

— Вот видишь, так они и затягивают таких дурочек, как ты. Вроде бы между делом скажет, что порча на тебе, и как только почует, что поверила, так и начнёт с тебя тянуть всё, что у тебя есть, чтобы порчу эту самую снять, — повысила на маму голос бабушка.

Мама повернулась к дедушке и попросила:

— Тато, ну пожалуйста!

— А ну вас, — сердито фыркнула бабушка, у меня ещё куры не закрыты. Пойду, управлюсь.

И вышла во двор.

— Да мне всё равно, пусть рассказывает, чего нагадала. Только я в эти сказки не верю, — согласился дедушка.

— Вот видите, родители согласны. Расскажите теперь, что Вам карты про нашего Женю подсказали? — обрадовалась мама.

— Дело не в картах. У нашего народа испокон веков есть возможность узнавать судьбы людей. Конечно, многое уже забылось, ушло из памяти вместе со стариками, но меня кое-чему ещё в детстве научили. Посмотрела я на судьбу этого мальчика и увидела, что ему определены большие возможности. Может даже статься так, что имя его станет известно далеко от вашего села! Поэтому и пришла посмотреть самой, пока жива, и вам сообщить, кого растите! — сказала цыганка и слегка похлопала меня по спине.

Дедушка с сожалением хмыкнул:

— Видать, и вправду жинка права. Я не верю во всякие гадания, а тут и по Женьке видно, что вряд ли из него что-то стоящее получится. Вон уже какой вымахал, а делать путём ничего не умеет. То книжки, то побегать, а руки как крюки. Мастерство никакое перенять до сих пор не может. Второй год ему талдычу, что, когда навильник с сеном или соломой на кучу кладёшь, вилы переворачивать нужно. Он даже это запомнить никак не может. А чтобы большого добиться, нужно уметь всё делать не хуже других, а намного лучше!

— Ой, тату, Вы опять за своё, — обиделась мама, — он же ещё маленький, ещё научится, Вы только подсказывайте ему!

И обратилась к цыганке:

— А что Вы говорили про то, что Женечке испытания в жизни предстоят? Или это так, просто для начала разговора?

— А ему хоть подсказывай, хоть заставляй, все одно толку никакого, — продолжал сердиться дедушка.

— Послушай, мамаша, испытания ему предстоят тяжёлые, но он их вынесет, — заявила цыганка. — А ты радоваться должна тому, что обретёт он знания нужные. Радуйся за него, как радуюсь я!

— Вы хоть скажите, какие испытания? Что, война, или голод, или тюрьма, что Женечке нагадали?

— Ты сама видела, как на днях его стихии от смерти верной защитили! Так я тебе скажу, ему на пути своём ещё не раз придется висеть на волоске между жизнью и смертью. И опять его судьба не допустит гибели. Запомните мои слова. А вам, наверное, нужно растить его как-нибудь по-особенному, чтобы он сумел в зрелом возрасте совершить то, что на него возложено стихиями!

Тут мама забрала меня из-под руки цыганки, подтолкнула к двери и сказала:

— Иди Женя, помоги там бабушке по хозяйству. А то тётя Люся учила, что нельзя при детях обсуждать, как их воспитывать!

Бабушка сказала, что ей помогать нечего, и я просто ходил за ней, пока она доставала из колодца воду, вымывала корыта у гусей и у курей и наливала им свежей воды на завтра. Потом мы позакрывали все двери в сараях и подпёрли палкой с рогатиной задние ворота, которые ведут на выгон. Пока мы управлялись, цыганка ушла.

Когда зашли в хату, там уже зажгли лампу, и дедушка пошутил:

— А мы с Ксенией уже без вас хотели за стол садиться вечерять!

— Небось, выдурила у вас кусок сала или банку мёда за свои страшилки, — предположила бабушка, не обращая внимания на дедушкину шутку.

— Да успокойся ты, я хоть и велел Ксении подать ей хвороста немного для детишек, ты его вон полную миску нажарила. Всё равно сегодня не съедим, а холодный он невкусный. Зато ублажу тебя, признавшись, что мы с Ксенией с этой старухой даже поскандалили.

— С чего бы это?

— Я её разозлил, что не верю россказням про то, как Женька с годами здорово поумнеет, а Ксения сердилась, что та ничего не говорит про беды Женькины. Когда и что точно с ним случиться может.

— Да ничего они не знают! И карты их брешут. Сколько раз уже бабы жаловались, что нагадает цыганка с три короба благодати. Те на радостях одарят их и яичками, и мукой, и крупой, а на деле потом одни несчастья, - заявила бабушка.

— А я и бесплатно им никогда гадать на себя не давала. Сколько раз в контору заходили, по руке судьбу предсказывать брались. Я ни за что не соглашалась — боюсь этого! — вмешалась мама.

— А чего ж сегодня согласилась, просила даже за неё? — удивилась бабушка.

— Да я за Женю забоялась, но она мне так ничего точно и не сказала. Всё твердила, что ему ещё придётся в глаза смерти своей смотреть. А что да как, не говорит. Видно, и сама не знает. А может, выдумала всё.

— Конечно, выдумала! Узнала от людей, какие страсти с Женькой приключились, вот и придумала, как выклянчить чего себе на вечерю, — согласилась бабушка.

— Знаете, тут что-то не так, и за своё гадание старуха ничего не просила, и странная она какая-то. Она чем-то не такая, как те цыганки, что милостыню собирают с детишками по дворам. Те унижаются, клянчат, а эта то ли гордая, то ли важная. Может, она у них барониха? Не слышала, Ксения, не бывают у цыган бабы баронами? — спросил с улыбкой дедушка.

— Про бароних не слышала, а старуха и впрямь какая-то необычная.

— А может, она у них самая главная вещунья среди всего цыганского роду, а ты её не стала слушать и разозлила даже своим приставанием про напасти Женькины, — засмеялся дедушка.

— А чем я злила? Только узнать хотела, что там она на Женю нагадала.

— Ну вот, а её разозлило, что мы не слушаем про то, каким он станет, а ты ещё перебиваешь её, всё рвёшься про эти напасти разузнать.

— Я ж за то, что для меня важнее.

— Этим ты и доконала её!

— Любой матери про своё дитя хочется узнать.

— Вот-вот, а она нам пробовала втолковать, что важнее то, что она говорит, а не то, чего ты добивалась. Наверно, с обиды пригрозила, что не узнаем мы Женькиной славы.

— Так это она нам пригрозила этим?

— Не понял я её. Или сказала, что состаримся и не доживём, пока Женька станет важным, или что другое имела в виду. Ладно мы с бабкой немолодые уже. Так тебе ещё до старости жить и жить. Может за то, что не верим её словам, и Женьке не поможем прославиться? Ну да это она, наверное, на тот случай, если он бездарем вырастет, так мы чтобы не её ругали за обман, а на себя обижались, — опять засмеялся дедушка.

Мне цыганка очень даже понравилась. То, что я особенный, и очень хороший, я сам уже давно не сомневался. Но, кроме меня, никто об этом не догадывался и не говорил. Друзья считали меня обыкновенным и в чём-то даже считали себя лучше. Меня обижало, когда оказывалось, что мои ровесники что-то делают лучше меня. Считал это неправильным. А эта старенькая цыганка сказала нашим чистую правду, но они на это не обратили никакого внимания, а ещё и шутят про её рассказ. Даже немножко обидно стало.

Зато после случившегося я для себя решил, что буду стараться научиться всему тому, что считается важным, чтобы, когда вырасту, стать таким умным, как цыганка пробовала втолковать моим родителям.

Следующим важным событием в череде того, что сформировало меня таким, какой я теперь есть в свои семьдесят девять, стало явление мне в нашем дворе страшного и необъяснимого.

Поздно вечером, когда все собирались ложиться спать, меня отправили во двор справить малую нужду. Я только собирался опустить пояс своих штанишек ниже, как мой взор обратился в сторону очень высокого тына, который закрывал от посторонних глаз расстояние между хатой и сараем.

Из-за тына на меня, наклонившись к нам во двор, смотрело что-то огромное, красивое и страшное. Голова его была Громадной! Выше тына и почти такая же большая, как наш сарай. Мне показалось, что у этого явления очень красивое лицо, но чем-то не такое, как у людей. Оно молча смотрело на меня, кажется, даже улыбалось, но не приветливо, а как-то злобно и молча потребовало, чтобы я подошёл к нему ближе.

Меня охватил неописуемый ужас. От ужаса заорал во всю силу своих лёгких. Но сопротивляться велению того, кто потребовал идти к нему, не мог и стал мелкими шажками двигаться в сторону тына.

На мои вопли из хаты выскочили сначала дедушка и мама, а потом и бабушка. Мама обняла меня и спрашивала, что случилось. Я сквозь плач пояснял, что ОНО заставляет идти к нему и, отталкивая её, пробовал продолжать движение. Мама и дедушка в один голос спросили: «Что это за ОНО?»

Я показал пальцем на эту страшную голову, и ОНО сразу же выпрямилось в весь свой огромный, до самых небес рост и мгновенно пропало из виду. Только после этого мне удалось остановиться.

Меня увели в хату. Долго расспрашивали что я видел, почему шёл к тыну, чего так испугался, и почему кричал не свои голосом?

Потом дедушка пояснял маме и бабушке что мой вид ему очень напоминал лягушек, которые тоже громко кричат, добровольно двигаясь навстречу открытой пасти ужа, который потом их заглатывает.

Подумав, дедушка добавил:

— А помните ту цыганку, что на Женьку приходила смотреть, когда его пчёлы искусали? Может её слова связаны с тем, что он сегодня увидел? Может нам не следовало его останавливать, и то, что по его рассказу было как сошедшим с неба, может наделило бы его такими силами и таким умением, каким Иисуса Бог наделил? Потому как после пережитого и услышанного от Женьки, даже мне начинает вериться в то, что наша бабушка вспоминает из всяких церковных проповедей.

Считаю, что неспроста дедушка тогда связал эти два события. Они, видимо, предназначались для того, чтобы я серьёзно задумался над всем происходящим и серьёзно, по-взрослому сосредоточился на постижении того, что происходит в Природе.

Ко мне, несмотря на мой малый возраст, пришло убеждение в необходимости учитывать и даже в какой-то степени анализировать своим ещё детским умом происходящее со мной и с другими людьми. Решил, что поскольку мне предназначено стать очень умным, то для достижения такого мне следует упорно учиться всему и стараться узнавать разные премудрости, которыми одни пользуются не задумываясь, а другие даже и не слышали о таких возможностях.

Уже в том возрасте меня заставляло задумываться почему одни умеют делать такое, что другим не под силу? Почему это не удивляет взрослых? Дедушка Антон знал, какая погода будет в ближайшее время. Соседняя тётя Саня умела зубы заговаривать тем, у кого они болеть начинали. Тётя Акулина животы вправляла людям, которые подняли слишком тяжёлое.

И меня уже тогда мучил вопрос: как люди научились такое делать? Мама поясняла, что такое умение людям передали их родители или просто те, которые жили раньше и умели такое творить.

Когда же пробовал получить ответы на вопрос кто научил тех, которые первыми начали помогать людям, мне советовали не морочить взрослым голову.

Теперь, с высоты своих лет, считаю не случайной и приключившуюся со мою первую любовь.

Влюбился с первого взгляда. Чувства мои были прочными, глубокими и приносили много страданий.

В это время в сельском хозяйстве занимались широким внедрением кукурузы, как кормовой культуры. Посев, выращивание и уборка урожая постоянно были под контролем колхозного, районного и всякого другого руководства. При возникновении трудностей, колхозникам район оказывал посильную помощь в реализации намеченных планов по использованию этой культуры.

Получилось так, что выдался хороший урожай, а убирать початки кукурузные в колхозе не хватало людей. Из Митрофановки на две недели направили в наш колхоз группу старшеклассников. К нам определили на квартиру пять девушек-десятиклассниц.

Её звали Наташей!

С первого взгляда она показалась мне неземной, волшебной, прекрасной в любом обличии и неописуемо красивой! Постоянно старался не терять её из виду. Утром видел её мельком. Когда меня будили собираться в школу, квартиранток обычно уже не было. Они спешили пораньше к поварихе на завтрак, чтобы успеть на попутных подводах доехать до кукурузного поля, а не добираться до него пешком. Но я схитрил и научился просыпаться раньше, чтобы потихонечку, из-под одеяла любоваться своей избранницей!

Зато, когда школьницы приходили к нам после ужина и коротали время до сна, я постоянно был в тех местах, где находилась Наташа.

Одноклассницы вскоре заметили моё повышенное внимание к их подруге и подтрунивали надо мной. Стоило мне приблизиться к ним во дворе, или зайти в вэлыкихату, как какая-нибудь из них непременно объявляла: