Однако должного вывода он так и не сделал.
Пленум ЦК КПСС принял следующее постановление:
1.
Признать выступление товарища Ельцина Бориса Николаевича на Октябрьском (1987 г.) Пленуме ЦК политически ошибочным.
2.
Поручить Политбюро ЦК КПСС, Московскому горкому партии рассмотреть вопрос о заявлении товарища Ельцина Бориса Николаевича об освобождении его от обязанностей первого секретаря МГК КПСС с учётом обмена мнениями, состоявшимися на Пленуме ЦК КПСС.
На этом выступление Горбачёва закончилось. Не будем уточнять, взорвался ли зал аплодисментами. Прошу только внимательнейшим образом вслушаться в дальнейшие выступления. Что же скажут теперь уже бывшие соратники по партийной работе. Бывшие, так как всем стало ясно, что Ельцин теперь только бывший первый секретарь. Кем будет дальше, никто и не предполагал. Слушаем же.
Ф.Ф. Козырев-Даль – Когда меня утвердили председателем Московского Агропрома, я искренне верил в слова и обещания секретаря Московского городского комитета партии товарища Ельцина о поддержке в работе, а уже через десять месяцев был вынужден начать личное письмо товарищу Ельцину словами: “В связи с отсутствием всякой перспективы быть Вами принятым, вынужден и считаю долгом коммуниста обратиться к Вам письменно”.
… Не был я принят и после прочтения моего письма.
Ю.А. Прокофьев – Секретарь исполкома Моссовета – Есть люди, которые создают себе пьедестал своими делами, а есть люди, которые строят себе пьедестал, принижая тех, кто стоит рядом. Вот чем отличается позиция подлинного коммуниста от позиции Бориса Николаевича Ельцина. Для вас характерно всё время состояние борьбы. Вы всё время купаетесь в борьбе, напоре и натиске, всё время кого-то разоблачаете, и тогда вы на коне перед обывателем. И какие бы провалы ни случались, вы всё равно хорошо выглядите, потому что вы боролись, вы предупреждали, вы снимали с должности.
А если говорить о политической грамотности товарища Ельцина, то я был свидетелем его встречи с обществом “Память”. Что из себя представляет это общество, вы знаете.
Позволю себе сделать небольшое пояснение для тех читателей, кто, хоть и слышал о “Памяти”, но возможно не знает, что этот народно-патриотический фронт активизировал свою деятельность именно в период городского партийного лидерства Ельцина. Это движение возникло на стремлении защитить русских от всех остальных наций и в первую очередь от евреев.
Думаю, что мой всеведущий читатель согласится с тем, что русская нация всегда отличалась интернациональностью и радушием по отношению к любой национальности. Особенно это относится к советскому периоду, что, несомненно, связано с отношением к национальному вопросу революционеров-коммунистов и в первую очередь, конечно, их лидера В.И. Ленина, который писал в 1922 году в своих записках “К вопросу о национальностях или об “Автономизации”:
“…Необходимо отличать… национализм большой нации и национализм нации маленькой.
По отношению ко второму национализму почти всегда в исторической практике мы, националы большой нации, оказываемся виноватыми в бесконечном количестве насилия, и даже больше того – незаметно для себя совершаем бесконечное число насилий и оскорблений, – стоит только припомнить мои волжские воспоминания о том, как у нас третируют инородцев, как поляка не называют иначе, как “полячишкой”, как татарина не высмеивают иначе, как “князь”, украинца иначе, как “хохол”, грузина и других кавказских инородцев, – как “капказский человек”.
Поэтому интернационализм со стороны угнетающей или так называемой “великой” нации (хотя великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда) должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически. … ничто так не задерживает развития и упроченности пролетарской классовой солидарности, как национальная несправедливость, и ни к чему так не чутки “обиженные” националы, как к чувству равенства и к нарушению этого равенства, хотя бы даже по небрежности, хотя бы даже в виде шутки, к нарушению этого равенства своими товарищами пролетариями. Вот почему в данном случае лучше пересолить в сторону уступчивости и мягкости к национальным меньшинствам, чем недосолить”.
Этого и придерживались партийные руководители и политагитаторы, не позволяя разжигание в стране межнациональной розни. Между тем идеи национально-патриотического фронта “Память”, ставя перед собой на первый взгляд хорошие цели развития и сохранения русской культуры и самобытности, по своей сути оказались шовинистическими и потому сразу не понравились великому множеству людей, как принадлежащих малым нациям, так и большой русской. Незадолго до описываемых партийных событий в Москве состоялся первый несанкционированный митинг общества “Память”. Он положил начало митингованию в Москве, а затем и по всей стране.
В прежние времена никакого митинга не допустили бы. Но я очень прошу читателя, не обвинять меня в выступлениях против демократии. Я за свободу слова, если это слово не направлено против народа. До появления общества “Память”, у нас в стране никто не имел права оскорблять или унижать какую бы ни было национальность. С появлением “Памяти” или чуть раньше такая возможность появилась, то есть наказывать и пресекать по-настоящему подобные явления перестали, и они начали расцветать, словно кому-то это нужно было.
Примером тому и явилась встреча участников несанкционированного митинга “Память” во главе с её первым лидером Васильевым с товарищем Ельциным, который не сумел или не хотел практически выставить ни одного контраргумента выступавшим, а лишь порекомендовал зарегистрировать официально общество у городских властей, что и было сделано. Именно об этом и говорил на Пленуме горкома партии секретарь исполкома Моссовета:
– Их (участников митинга “Памяти”) пригласили в Моссовет, и перед ними выступил товарищ Ельцин. И одну позицию за другой сдавал. Это кому? Кликушам и черносотенцам!
А какие восхваления допускались лично в ваш адрес на страницах “Московской правды”, – вы и прекрасный, и смелый, и чуткий… это же просто пропаганда себя.
А.И. Земсков – Первый секретарь Ворошиловского райкома партии:
– …Это безобразие, когда в течение двух лет, по-моему, ни один первый секретарь райкома не мог напрямую позвонить секретарю горкома. В течение двух лет мы должны были помощнику докладывать, зачем первый секретарь райкома хочет обратиться к первому секретарю горкома.
В.С. Семенихин – Генеральный конструктор НИИ, академик:
– …Через восемь месяцев я пробился к нему (Ельцину) на приём и сказал, что члены горкома – это свадебные генералы, никакие вопросы с нами перед тем, как их выносить на Пленум, никто не обсуждает. Собирают нас раз в квартал. Я, например, ни разу не был за два года ни по одному вопросу на бюро горкома.
А.Н. Николаев – Первый секретарь Бауманского райкома партии (Тот самый, которого Ельцин готов был снять на предыдущем бюро горкома):
– …Революционный характер перестройки очень чётко высвечивает, кто есть кто. Кто есть истинный лидер перестройки, кто есть политический боец, а кто стремится на волне перестройки решить свои амбициозные проблемы и достичь своих амбициозных целей. Очень быстро товарищ Ельцин обрёл тот самый начальственный синдром, против которого он гневно выступал на съезде партии. Вот разрыв между словами и реальными делами.
Ельцин слушал Николаева, скрипя зубами, и казалось, что все это слышат. Он даже посмотрел искоса на Горбачёва, слышит ли тот?
Нет, разумеется, с Горбачёвым у него всё пока складывалось нормально. И на двадцать седьмом съезде, о котором всуе упомянул Николаев, Ельцин выступил критически, но с согласия Горбачёва. Тогда у всех была установка в своих выступлениях делать критические замечания. Так что тогдашняя речь Ельцина была как бы прелюдией к его последующим действиям.
О, конечно, этот съезд был памятным. Своей критичностью он отличался резко от всех предыдущих. У Горбачёва были хорошие советники, которые доказали ему, что открытую критику можно позволять, как делается в ведущих капиталистических странах. Там сколько ни критикуй президента, он всё равно будет делать по-своему, но выглядеть при этом демократом. Так, собственно, и стал поступать Горбачёв, объявив гласность всеобщей политикой. Люди шумят себе, пар выпускают, а делать-то ничего и не делают. Но все довольны, что смелыми стали.
Ельцин должен был показать пример и показал. Правда, выйдя на трибуну, знал, что всё должно быть в пределах определённых рамок, потому в заготовленном заранее выступлении начало было бравурным, как и у всех выступавших на съезде, но в то же время отличалось оригинальностью:
– Товарищи! На одном из съездов партии, где были откровенные доклады и острые обсуждения, а затем делегаты выразили поддержку единства, Владимир Ильич Ленин наперекор скептикам с воодушевлением воскликнул: “…вот это я понимаю! Это – жизнь!” Много лет минуло с тех пор. И с удовлетворением можно отметить: на нашем съезде снова атмосфера того большевистского духа, ленинского оптимизма, призыва к борьбе со старым, отжившим во имя нового.
Слова понравились, и зал зааплодировал. Все вдруг с удовольствием почувствовали свою сопричастность к ленинскому времени. Начало получилось эффектным, и Ельцин продолжал теперь уже о дне сегодняшнем:
– Апрельский, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года Пленум ЦК КПСС, подготовка к Двадцать седьмому съезду, его работа идут как бы по ленинским конспектам, с опорой на лучшие традиции партии. Съезд очень взыскательно анализирует прошлое, чётко намечает задачи на пятнадцать лет и даёт далёкий, но ясный взгляд в будущее.
… мы, делегаты съезда от миллиона и ста двадцати тысяч коммунистов города (мне поручили это сказать), заверяем Центральный Комитет, что за словом последует дело. Таков наш долг, так требует время, так требует наша партийная совесть.
И снова звучат аплодисменты в ответ на эмоциональные короткие рубленые фразы. Перечень успехов – это обычно дело техники и мало кем слушается. Но главная заготовка на сегодня – негатив. Его надо преподнести особенно чётко, как свои собственные мысли и так, чтоб все уснувшие было, проснулись и разнесли завтра слова Ельцина по всему городу и стране. Негатив пошёл:
– Хочу откровенно высказать беспокойство по ряду вопросов. Много возникает “почему”. Почему из съезда в съезд мы поднимаем ряд одних и тех же проблем? Почему в нашем партийном лексиконе появилось явно чужое слово “застой”? Почему за столько лет нам не удаётся вырвать из нашей жизни корни бюрократизма, социальной несправедливости, злоупотреблений?
Что вы, что вы, милый читатель? Только не думайте, что выступавший с такими словами был совсем уж глуп и не смог бы сам ответить на эти вопросы правильно, будто он не знал, что бюрократизм и социальное неравенство существуют сотни, а последнее даже тысячи лет, а потому устранить их за какие-то семьдесят лет являлось чрезвычайно трудной задачей. Конечно, Ельцин это знал, но в тот момент, как, впрочем, и во все последующие, для него важна была не суть вопроса, а суть его произнесения с целью создания впечатления борца за народное благо, чтобы выглядеть защитником народа, его верным заступником, а потому он уверенно продолжал свой трибунный монолог:
– Почему даже сейчас требование радикальных перемен вязнет в инертном слое приспособленцев с партийным билетом? Моё мнение: одна из главных причин – нет у ряда партийных руководителей мужества своевременно, объективно оценить обстановку, свою личную роль, сказать пусть горькую, но правду, оценивать каждый вопрос или поступок – и свой, и товарищей по работе, и вышестоящих руководителей – не конъюнктурно, а политически.
Какая глубокая мысль? Поди, докажи, что Ельцин не прав и все партийные руководители имеют мужество своевременно и объективно оценить обстановку. Докажешь это, так он спросит, а как насчёт своей личной роли? Докажешь, что и это учли, а он спросит относительно горькой правды. Найдёшь и её в оценке руководителей, так появится вопрос об оценке поступков своих, товарищей и вышестоящих руководителей да ещё не просто как-нибудь конъюнктурно, а политически. С таким набором политических талантов можно ни одного руководителя не найти, да и сам Ельцин вряд ли подошёл бы, что он сам вскоре и подтвердит в своей речи. Но сначала ему важно обругать других и даже конкретно одного, чьё имя он пока боится открыто называть, но подкоп под него начал, вынося на обсуждение свои конкретные предложения по улучшению работы центрального аппарата партии:
– Остро необходимы укрепление и повышение роли отдела организационно-партийной работы. Да, видимо, в новых условиях назрела необходимость и изменения структуры аппарата Центрального Комитета партии в целом.
Ельцин хорошо помнил, что этот тезис вызвал продолжительные бурные аплодисменты. Не все сидящие в зале поняли, что Ельцин намекал на Лигачёва. Но аплодировали все, кто за компанию, кто потому, что сам бюрократический аппарат ЦК ему осточертел с его указаниями и постановлениями. Следующий тезис Ельцина был ещё конкретней:
– …отдел организационно-партийной работы явно перегружен. Чем он только ни занимается – и вагоны, и корма, и топливо. Всё, конечно, важно. И всё же важнее всего кадры. А как раз эта работа была упущена. Партийные кадры в отделе знали плохо. Контроль за их работой осуществлялся слабо. Вовремя принципиальной оценки многим не давалось. А иначе чем объяснить те провалы, которые допущены в ряде партийных организаций областей, краёв и республик страны? Неужели в ЦК КПСС никто не видел, к чему идут дела в Узбекистане, Киргизии, ряде областей и городов, где шло, прямо скажем, перерождение кадров?
Тут уж, дорогой читатель, Ельцин чётко указывал на Лигачёва и всем своим видом кричал: “Да что вы, не видите? Снимите же его скорей и поставьте меня на его место, а уж я не растеряюсь и скоренько самого Горбачёва скину”.
Не знаю, слышал ли кто его внутренний крик, а только в данный момент Горбачёву очень было приятно это слышать. Дело в том, что у многих правителей, главным способом сохранения своей власти является сталкивание лбами тех, кто находится поблизости от этой самой власти. Они передерутся между собой, наставят синяков да шишек, как куклы марионетки, а самого кукольника снять-то и не смогут.
Ельцин втайне рассчитывал на то, что Горбачёв услышит и поймёт только первую часть крика его души, а потому постарался придать глобальность своим замечаниям:
– И вполне правомерно связать спады в темпах экономического развития страны в течение последних пятилеток с руководством партии и государства. Ошибки отдельных лиц слишком дорого обходятся стране, авторитету партии и социализму в мире.
Вот, оказывается, о чём пёкся первый секретарь Московского горкома партии – о партийном авторитете и мировом социализме. Вот что он стремился сохранить на века. Правда, никаких конкретных ошибок и конкретных виновников он так и не назвал, но мы же давно заметили, что для Ельцина главным было лишь обозначить задачу, а не решить её. Хотя попытку предложить будто бы что-то конкретное он сделал, продолжая тему об экономическом спаде в стране:
– Как этого избежать? Лекарство есть – контроль каждого постоянно сверху и снизу, причём не формальный. Сделать скромность культом в работе и поведении, замечать, не допускать даже начинающийся начальственный синдром в отношениях с людьми.
Вот то, что вызвало зубную боль от слов Николаева. “Начальственный синдром”. Да разве не знал Ельцин, что ему и дня не прожить без этого начальственного синдрома? Да он с детства привык терпеть сначала бесконечные побои отца, потом мальчишек, с которыми дрался до потери сознания. Хулиганить Борька Ельцин любил всегда. И оторванный палец на руке никак не производственная травма, а результат мальчишеской шалости с взрывчаткой. Дело давнее могло кончиться и колонией, но обошлось, хоть и не без труда. Так вот эта трудная жизнь хулигана приучила к начальственному тону, который закрепился с приходом на руководящую работу сначала в строительстве, а потом и в партии. Ну не выдерживали, уходили от его окриков, кто мог, остальные работали. И никогда не понимал Ельцин, как можно руководить без начальственного синдрома. А что сам говорил об этом на съезде, так ведь это же реклама и надо понимать. Можно ли без начальственного окрика добиться того, о чём он говорил дальше на съезде?
– Резко повысить требовательность, спрос, дисциплину. Давать принципиальные, пусть иногда жёсткие, оценки положению дел и работе лично каждого руководителя, этим помогая им оставаться настоящими партийцами и на работе, и наедине со своей совестью.
Непререкаемость авторитетов, непогрешимость руководителя, “двойная мораль” в сегодняшних условиях – нетерпимы и недопустимы. Должна быть, наконец, выработана в ЦК КПСС система периодической отчётности всех руководителей и на всех уровнях. Считаю, что это должно касаться и отчётов секретарей ЦК КПСС на Политбюро или пленумах Центрального Комитета партии.
Любопытно, что Ельцин говорил этот тезис так, словно он не был записан в Уставе коммунистов в параграфе о принципах демократического централизма, то есть подчинение нижестоящих вышестоящим и отчётность вышестоящих перед нижестоящими. Но Ельцин не подумал об этом и задаёт сакраментальный вопрос, чтобы своим ответом слегка побичевать себя, но при этом оказаться героем демократии:
– Делегаты могут меня спросить: почему же об этом не сказал, выступая на Двадцать шестом съезде партии? Ну что ж. Могу ответить, и откровенно ответить: видимо, тогда не хватило смелости и политического опыта.
Вот, эффект достигнут – все зааплодировали. Геройство самокритичности принято. Это не важно, что другие могут так же сказать, что у них сегодня нет ни смелости, ни политического опыта, как у Ельцина на предыдущем съезде, и тем самым оправдать себя. Важно, что он сегодня герой.
– Товарищи!
Читатель, прошу обратить особое внимание на тезис, к которому приступил в этой части своей съездовской речи Ельцин. Этот тезис будет краеугольным камнем всех его выступлений на массовых митингах и демонстрациях, во всех листовках и плакатах, будет рабочей лошадкой, вывозящей удачливого седока на вершину горы, но не окажется, к сожалению, принципом жизни.
– В докладе убедительно прозвучал раздел о значении социальных факторов. Продолжая тему, хотел бы добавить один момент. Наверняка делегатам приходилось сталкиваться в трудовых коллективах с вопросами социальной справедливости. Обсуждаются они всегда остро, так как затрагивают большой круг самых жизненных интересов человека. Неуютно чувствуешь, слушая возмущение любыми проявлениями несправедливости сегодняшней или уже застарелой. Но особенно становится больно, когда говорят об особых благах для руководителей. Если коммунист-руководитель теряет свои необходимые качества: справедливость, партийную скромность, полную самоотдачу, – использует блага не по труду, то, выражаясь словами Ленина, это “нарушает демократизм и является источником разложения партии и понижения авторитета коммунистов”, чего допустить мы не можем. Поэтому моё мнение – там, где блага руководителей всех уровней не оправданы, их надо отменить.
Да, Ельцин много надежд возлагал на это своё выступление. Но оно не стало большой сенсацией и не принесло тогда желаемой славы. Ведь многое из того, что он сказал было, быть может, в более мягкой форме и у Горбачёва в докладе. Однако Членом Политбюро и секретарём ЦК Ельцина избрали. Что и требовалось на том этапе. Зато теперь вот приходится выслушивать от каких-то секретарей всего лишь райкомов партии критику в свой адрес о том, что он де сам не делает того, чему поучал других. Скрепя сердце, Ельцин продолжал слушать выступление бывшего подчинённого Николаева. А он смело говорил:
– …Могут сказать, что Борис Николаевич побывал на десятках предприятий и в организациях города. Да, такие встречи были, но ведь они носили чисто экскурсионный характер. Замыкалось всё только демонстративным эффектом, проходом через цехи, лаборатории и так далее.
Вместо анализа укоренилось в городском комитете партии формирование досье, куда усердно тащили негативный медок в папку товарища Ельцина, после чего этот медок выливался в хлёсткие продолжительные речи на пленумах горкома, которые лишь деморализовали партийный актив, вносили растерянность, неуверенность, неопределённость. Это сопровождалось кадровой чехардой. Мы потеряли много преданных опытных людей, причём некоторых невозвратно, и это на совести товарища Ельцина.
Николаева сменяли другие ораторы.
А.С. Елисеев – ректор МВТУ имени Н.Э. Баумана:
– По-моему, после того, что мы услышали, мы можем сойтись на том, что Борис Николаевич Ельцин допустил грубую политическую ошибку, после которой ему нельзя оставаться секретарём, руководителем Московской партийной организации, нельзя быть в Политбюро, в руководящих партийных органах. Слишком велика ошибка.
Я считаю, что происшедшее должно стать для каждого из нас большой школой. Не допускаем ли мы похожие ошибки, нет ли у нас частички авторитарного стиля руководства, всегда ли мы умеем советоваться с товарищами?
Я, между прочим, как член горкома, не стал бы полностью отмежёвываться от Бориса Николаевича в его вине. Я участвую в работе пленумов горкома партии и не слышал похожих на сегодняшние выступления. Пусть наполовину менее резких, пусть в три раза менее резких. Мы где-то начинаем терять принципиальность. Давайте набираться смелости говорить вовремя, и тогда мы будем избегать таких ошибок.
В.А. Желтов – Первый секретарь Красногвардейского райкома:
– Заявление, которое было сделано товарищем Ельциным, фактически сыграло на руку противникам. Цитируют и берут в качестве знамени. Худшей характеристики ни один коммунист себе не может пожелать.
Да если бы знал этот самый Желтов, в какую точку он попал своими словами. Именно об этих цитатах и побольше мечтает сейчас Ельцин. Чем больше цитат да в зарубежной прессе, тем лучше сидеть опальному Ельцину на коне славы.
В.В. Скитев – Заведующий отделом организационно-партийной работы Московского горкома партии:
– Должен признаться, что работать с Борисом Николаевичем в качестве заведующего отделом – это, знаете, истязание. Потому что всегда над тобой довлело требование табели о рангах: требование многочисленных немотивированных замен тех или других руководителей.
…Я не хочу снимать с себя ответственность за происшедшее. Но работать было очень сложно. Орготдел превратился по существу в управление по обслуживанию дипломатического корпуса. Он был подчинён сочинению бумаг для различного рода выступлений, бесконечных речей.
А.М. Ларионов – Начальник главного управления профтехобразования Москвы:
– Два года назад первые шаги товарища Ельцина вселяли надежду и оптимизм. Но постепенно возникал ряд вопросов. Мне до сих пор не ясны принципы, которыми руководствовался Борис Николаевич в подборе кадров. Он заменил двадцать два секретаря райкомов партии, порой просто расправлялся с товарищами. Вызывают из отпуска за неделю до окончания и говорят, что будет собеседование по проблемам района. Вместо этого тебя начинают, как в тёмной комнате, по очереди гонять по кругу, ставить в вину просто неожиданные моменты. Здесь, кстати, только что выступил товарищ Скитев, но ведь именно он лично этим занимался. Может быть, его заставляли, я не знаю, но мужества возразить он не набрался.
Видимо, следует оценить персонально и роль каждого члена бюро горкома партии. Ведь товарищи могли бы, наверное, и в Центральный Комитет партии пойти, здесь недалеко.
“Я бы им пошёл, – подумал Ельцин. – На другой же день вылетел бы из горкома”.
В.А. Васильев – Первый секретарь Первомайского райкома партии:
– На словах осуждалась непререкаемость авторитетов, непогрешимость руководителя, а на деле утверждался авторитарный, откровенно недопустимый в партийном органе стиль работы, особенно в решении кадровых вопросов.
Начали работать, как бы образно говоря “под колпаком”. Потеряли чувство уверенности. Бесчисленные комиссии приходили в самый ответственный момент. Выкапывался, выцарапывался, добывался многочисленный справочный материал, причём такой, который бы опорочил работу партийной организации, первичных партийных организаций, районного комитета партии и других организаций района.
Н.Е. Киселёв – Первый секретарь Свердловского райкома партии:
– Я хочу сказать, что очень многие из нас, в том числе и я, становимся смелыми задним числом. Атмосфера бюро городского комитета партии не была такой гладкой, в последний период она была явно неспокойной.
В.В. Виноградов – Первый секретарь Советского райкома партии:
– Товарищи, я не могу отнести себя к числу обиженных. Я один из небольшого количества секретарей, которые давно работают в городской партийной организации и которых, по статистическим данным, осталось немного.
Есть у товарища Ельцина положительные качества. Это и явилось основанием того, что он стал секретарём обкома партии в Свердловске, секретарём горкома в Москве.
…И мне думается, что не совсем правильно говорить сегодня о том, как это делают секретари горкома, что это была неожиданность, какая-то растерянность. Взрыв-то назревал, и основа его – амбициозность товарища Ельцина, его жёсткость, а не твёрдость, его неумение прислушиваться к людям.
Он критиковал Центральный Комитет партии за отсутствие демократизма, а ему дали возможность на Пленуме ЦК выступить. Значит, там была создана обстановка для того, чтобы можно было даже абсолютно демагогические заявления, с которыми он вышел, произносить. А могли ли мы выступить открыто? По многим вопросам набирали в рот воды, и даже болевые ощущения, зажав зубами губы, переносили.
Какие методы использовались? Весь район переворачивали и искали, какой Виноградов плохой, а я семнадцать лет на выборной партийной и советской работе. Меня пленум избрал.
У меня терпения не хватило, и я пошёл ко второму секретарю горкома партии товарищу Белякову и откровенно сказал: “Или снимите, или прекратите экзекуцию”. Прекратили. Вроде бы на последнем пленуме даже похвалили район.
Оторвался Борис Николаевич от нас, да он и не был с нами в ряду. Он над нами как-то летал. Он не очень беспокоился о том, чтобы мы в едином строю, взявшись за руки, решали большое дело.
Я не могу никак и сегодня понять, как Борис Николаевич, приехав в район на отчётно-выборное собрание в цеховую организацию, сделал так, чтобы я туда попасть не смог. И мне товарищ Скитев так и не мог объяснить, почему я туда не попал.
Конечно, Борис Николаевич подкупил москвичей своей мобильностью, моторностью, он очень много ездил, много контактировал с людьми. Но мне представляется, что он в этих поездках больше заботился о личном авторитете, чем авторитете горкома. И почему такое пренебрежение к первым секретарям райкомов? Почти у каждого ярлык. Нам приходилось, извините за резкость, очень часто отмываться от тех оценок, которые давались нам, первым секретарям райкомов партии. Даже участковым инспекторам предоставлялось право следить за нами, говорилось о нас, если они, сукины сыны, что-нибудь натворят, смотрите.
Борис Николаевич, работнику вашего уровня нельзя только ради игры на аудиторию бросаться такими формулировками.
Я в заключение хотел бы сказать, что очень переживаю за поступок товарища Ельцина. Это тяжёлый удар. Это суровая школа для нас, для всех. Но мне хотелось бы заверить сегодня Центральный Комитет партии, Политбюро и присутствующих здесь руководителей партии, что уж если мы в тяжёлое и трудное время выстояли, то, распрямившись в единстве и монолитности, можем сделать очень многое и сделаем обязательно.
Но вот пришло время выступать и самому Ельцину. Сколько раз уже ему приходилось оправдываться за свои слова на том Пленуме? Но ведь не скажешь же “Да ну, вас всех к чёрту! Я вам ещё покажу. Узнаете вы кто такой хулиган Ельцин”. Нет, так, конечно, говорить нельзя, хоть и хочется. Но приходится терпеть назидания каких-то райкомовских секретаришек, сукиных сынов, как правильно отметил Виноградов. Ну, ничего, они у меня ещё попляшут, а пока придётся сдерживать гордыню и ответить так, чтобы не навлечь гнева Горбачёва, так, чтобы не выглядеть потом смешным у журналистов, так, чтобы не было ясно, признаёт он свою вину или остаётся убеждённым борцом. Руководству будет говорить потом, что он же каялся, а простому люду надо показать, что он остался его героем и защитником. Так думалось, выходя на трибуну, когда и обращения к залу подходящего не нашлось, пришлось начинать без всякого обращения, так сказать, ни к кому конкретно.
Б.Н. Ельцин:
– Я думаю, нет необходимости давать здесь себе оценку, поскольку мой поступок непредсказуем. Я и сегодня, и на Пленуме Центрального Комитета, и на Политбюро, и на бюро горкома, и на нынешнем пленуме много выслушал того, что я не выслушал за всю свою жизнь. Может быть, это и явилось в какой-то степени причиной того, что произошло.
Ой, лукавит Ельцин, дорогой читатель, явно лукавит. Ну, как могут быть причиной того, что уже произошло, слова, сказанные после происшедшего? Тут какая-то путаница. И потом, о какой непредсказуемости идёт речь? Всё ведь шло по плану, всё рассчитано. Другое дело, что партнёр по шахматам не всегда делает предполагавшийся ход. Ну не удалось одолеть сразу Лигачёва, так ведь борьба ещё не закончена и всё впереди, ведь так? Не отпирайтесь. Но не будем забегать вперёд. Слушаем дальше Ельцина.
– Я только хочу здесь твёрдо заверить и сказать, Михаил Сергеевич (чуть не сорвалось ”дорогой Михаил Сергеевич”, но это было бы уже слишком), вам и членам Политбюро и секретарям ЦК, здесь присутствующим, и членам горкома партии, всем тем, кто сегодня на пленуме горкома, первое: я честное партийное слово даю, конечно, никаких умыслов я не имел, и политической направленности в моём выступлении не было. Второе: я согласен сегодня с критикой, которая была высказана (понимаешь, читатель, сегодня он согласен, а что будет завтра, покажет время?). Наверное, товарищ Елисеев сказал правильно – если бы это было раньше, то было бы на пользу.
Ну вот, дело-то оказывается только во времени, а не в том, что сказано. Что же тогда такой сыр-бор развернули? Ну, ошибся слегка – утреннюю гимнастику сделал не утром, а в обед, не умирать же от этого?
– Я должен сказать, что я верю, убеждён по партийному абсолютно твёрдо в генеральную линию партии и в решения Двадцать седьмого съезда. Я абсолютно убеждён в перестройке и в том, что как бы она трудно ни шла, она всё равно победит. Другое дело, что она, и в этом всегда действительно у нас были разные нюансы её оценок, она по разным регионам и даже по разным организациям идёт по разному. Но, конечно, я в перестройку верю, и здесь не может быть никаких сомнений. Я перед вами, коммунистами, проработавшими два года вместе в партийной организации, заявляю абсолютно честно. И любой мой поступок, который будет противоречить этому моему заявлению, конечно, должен привести к исключению из партии.