Евгения Кобальт Произвол

Она всосала баланду за минуту. Глотала быстро и жадно, точь-в-точь свинья, когда ей приносят объедки с хозяйского стола.

— В первые дни привередничаете, мол, никогда не свыкнусь со здешней пищей, — добавила Лида с иронией.

К нам прокралась костлявая женщина с кровавыми деснами — мне уже было известно, что такие бывают у цинготных. Она с надеждой смотрела на мою баланду. Зажмурившись, я залпом вылакала остатки жидкости, которая должна была быть мясным бульоном. На языке остался противный привкус. Костлявая, расстроившись, отползла.

— А тебе что, вкусно, сытно? — спросила я, подавив приступ тошноты. Нет, привыкнуть к этой бурде невозможно!

— Голод не тетка, захочешь, и не то съешь, — отмахнулась она. — Я-то уж знаю, я в сорок шестом голод в Воронеже застала. А тут что, тут вон хлебу дают, какой-никакой суп или кашу. И между прочим, хлебу нам дают семьсот грамм, это норма заполярная, а в Омске у меня четыреста было… Лучше, чем ничего, в брюхе ведь что-то да переваривается. Ты авось не голодала никогда, вот нос и воротишь.

Я не голодала и не больно-то рвалась начинать.

— А суп всегда такой? Или мясо тоже бывает?

— Мясо? — озадачилась Лида, словно вспоминала значение слова. — Нет, мясо редко: все начальству, обслуге и собакам уходит. А вот треску или селедку часто ложут.

— Кладут, — поправила ее я, а потом укорила себя — зачем? На кой черт тут кому-то сдались мои поучения?

Лида спрятала ложку во внутреннем кармане бушлата — самом надежном тайнике заключенного. Там же показался край бинта.

— Зачем тебе бинты? — удивилась я. — На случай, если порежешься?

— На случай, если кровотечения пойдут, — сухо объяснила она, одернув черную линялую юбку.

Дело не в менструациях. Это я поняла не по возрасту Лиды, но по ее хмурым глазам.

— У тебя что, случаются кровотечения? — прошептала я пораженно.

— Да тут у каждой второй они случаются, — ответила она без обиняков. — Негоже женщинам лес валить. Это еще что; вот недержание мочи, выпадение прямой кишки, матки и влагалища — штуки неприятные. У меня еще не так все плохо…

Я непроизвольно положила руки на живот.

— Лида, где ты бинты брала? — спрашивала я уже через неделю, когда настали те самые дни месяца.

— У фельдшера рулон выпросила, когда в санчасти лежала, — сказала она и, догадавшись, что меня волнует, прищурилась. — Вату бери. Из матраса.

Я с жалостью помянула свой худенький матрасик, которому и без того-то, родненькому, ваты не хватало.

— На чем же спать, если так каждый месяц по куску отрывать?

— Оглянулась бы вокруг в бараке, что ли, — закатила глаза Лида.

Воротившись с лесоповала, я оглянулась. И в первый раз заметила, что матрасы у многих пусты, от них остались лишь чехлы. Вздохнув, тоже полезла внутрь. Что ж еще делать? Вскоре после меня от содержимого матраса откусила и Даша.

Когда рабочий день близился к концу, я с трудом держала топор. Сучья не поддавались ударам слабой бабы, и я, бессильная, а оттого бешено злая, грязно бранилась на них в надежде, что как-нибудь они услышат меня и поддадутся. Обратно в лагпункт не шла, а буквально подтаскивала за собой волочащиеся ноги. Укладываясь спать, Дашу игнорировала. И она брюзжала, если я ненароком преступала невидимую черту, разделившую нашу шконку на две половины. У нас царило абсолютное взаимопонимание.

Однажды вечером, когда рабочий день подошел к концу, женщины скучились, готовые отправиться на базу. В этот торжественный миг нас должны были забрать конвоиры, но они куда-то подевались. Мы терпеливо стояли пять минут, затем стали озираться, звать их.

— Эй, длинная, — обратилась ко мне жучка, не придумав еще прозвище. — Смотайся, разыщи.

Пошла. Обнаружила охранников в траве неподалеку от лесоповала. Они безмятежно спали, протянув ноги к угасающему костру.

— Гражданин начальник, — потеребила я за плечо главного, старшего сержанта Семенова.

Он разлепил один глаз и долго соображал, что происходит.

— Пора в лагерь возвращаться, — подсказала я.

— А, да, идем, — опомнился он, широко зевнув. — Ибрагимов, подъем!

Эта ситуация настолько обескуражила меня своей несуразностью, что на следующий день я решила попытать Лиду. Несмотря на то что в разгар рабочего дня всегда было шумно, я сохраняла осторожность.

— Слушай, Лида, — прошептала я, — не пойму, как же наши конвоиры могут спать на посту. Они же охранять обязаны!..

Солагерница выпрямилась и вытерла пот. Грязные пальцы проложили на ее лбу темные дорожки, но я промолчала. Смысл вытирать? Не сейчас, так через полчаса вымажется. Все мы приходили на базу одна другой краше.

— А чего им суетиться? — ответила Лида, положив топор и восстанавливая дыхание. — Их забота — нас туда-сюда водить да худо-бедно за порядком приглядывать. Чтоб не отлынивали, не дрались.

— Не спать же в рабочее время! Вдруг побег?

Лида в ужасе встрепенулась, услышав запрещенку.

— Слово это забудь, — строго вразумила она меня. — И следи за языком.

Лида глазами указала на бригадиршу Римму, энергичную и хохотливую татарку.

— Особенно ее обходи за версту, она особисту13 стукачит. Нина… То, о чем ты говоришь, у нас равно самоубийству. Ну дернешь ты на свой страх и риск. Допустим, и не пристрелят тебя вовремя. Так летом комары зажрут! А зимой от дубака околеешь, в сугробах потонешь. Вокруг — непроходимая тундра да тайга. Понимаешь? Ну куда ты пойдешь, когда впереди сплошь белая пустыня, когда трудно отличить, где заканчивается земля и начинается небо? Куда ты пойдешь, когда пурга валит с ног и присыпает сверху? Ты ж даже не сориентируешься, в какую сторону идти, потому что везде все одинаковое, куда ни посмотри. Местные и те, бывает, заплутают. А если хищник? Нет, Нина, тундра — она тебе самая грозная охранница, ты ее лучше остерегайся. Это верная смерть.

— Неужели ни разу… не было тут? — не унималась я.

— Да ты тише, тише, бога ради, — осадила меня Лида и пригнулась.

«Всегда найдутся смельчаки, которые не побоятся искушать судьбу, — была убеждена я. — Свободолюбивую породу не выведешь».

— Не знаю, — пробормотала Лида. — Не слыхала я ни об одном успешном побеге. Работай давай, не то Римма доложит, как мы с тобой шушукаемся…

Дни тянулись один за другим, и тяжелая работа внезапно стала рутиной. Я приноровилась к топору и делала свое дело сосредоточенно, больше не отрываясь ни на пустой треп, ни на нытье. Жалость к себе ничего не исправит — это я уяснила в первые недели пребывания в лагере.

Но один раз каждодневную рутину разорвало выходящее за любые мыслимые рамки происшествие, которое прямо-таки всколыхнуло лагпункт и пошатнуло устои, заложенные во мне с глубокого детства.

Это случилось ближе к полудню. По лесоповалу пронесся шепот, сначала еле различимый; потом гул стал громче; спустя несколько минут раздались возгласы. Из-за грохота валившихся деревьев, стука по веткам, шелеста листвы и ржания лошадей я не сразу разобрала слово, передававшееся из уст в уста, как эстафета.

Заключенная из моей бригады бросила топор в куст и побежала. За ней увязалась другая. Третья поскакала аж по сваленному дереву. Выпрямив сгорбленную спину, я ошеломленно провожала их взором.

Вот оно, слово-то это. Прозвучало в конце концов отчетливо и настолько бойко, что вывело остальных лагерниц из полузабытья.

— Мужики-и-и-и! — забравшись на пень, неистово прогорланила местная ветеранша Раиса. Сидела она уже лет восемь.

Инструменты повалились на землю. Женщины опрометью ломанулись к Енисею, перепрыгивая через бревна. Они кричали, сбивали друг друга с ног, переругивались, они прямо-таки озверели, и я не понимала, что за муха их укусила. Куда они бегут?

«Может, со страху переполошились?» — забеспокоилась я и обернулась назад, однако в чаще никого не было. Поискала глазами Лиду. Ее и след простыл.

Движимая любопытством — и, возможно, стадным чувством, которое подсказывало не отбиваться от своих, — я пошла за всеми. Горе-охранники, как обычно, спали поодаль, они не ведали, что лесоповал опустел за считаные минуты и что бесценных лошадей предоставили самим себе. Я на всякий случай прикинула пути отступления. Вдруг поднимут тревогу и начнут стрелять без разбора?

Узницы тем временем мчались, лавируя между деревьев. Раиса, особа немолодая и увесистая, умудрилась обогнать самых шустрых и возглавила клин. Никого из них не замедляли грузные сапоги, не мешали никому горы одежд; позабылось в суете, что несколько минут назад силы были на исходе. Крутой спуск на берегу не остановил их — как же, там такие эмоции бушевали!

Зэчки тормознули на краю, а потом кинулись вниз, к воде. Сапоги топали, поднимая пыль. Ветер задирал серые юбки, срывал с макушек косынки. Женщинам было все равно. Одну в сутолоке пихнули на валун, она ушибла ногу, но ничего, потерла коленку и понеслась, прихрамывая, дальше…

Я спускаться не стала и села на краю, откуда открывался вид на реку. Тут и узнала причину массового умопомешательства.

По Енисею плыли понтоны, загруженные прессованным сеном для наших дохленьких лошадок. Вместе с тюками прибыли заключенные мужчины. Им приказали доставить сено в женский лагпункт и выгрузить его на берег. Они так и поступили бы, если бы не чересчур радушный прием. Завидев рвущуюся к ним толпу, лагерники запамятовали о наряде и тюках, о лошадях и охранниках, об установленных правилах и о существовании ГУЛАГа в целом. Возбужденные мужчины пожирали глазами таких же возбужденных женщин.

Заключенные мужчины мало чем отличались от нас, они тоже сливались в темно-серую расплывчатую массу. Шаровары, бушлаты, надвинутые на брови шапки, бледные лица. Все как на подбор. Так сразу и не определишь — молодой ли, старый, сильный или слабый. Куда там — красивый, некрасивый…

Понтоны не успели пришвартоваться, а женщины на берегу уже ждали, маялись, нетерпеливо ходили взад-вперед. Под их сапогами, шкрябая, перекатывались маленькие камешки.

«Какая яркая галька, — отстраненно думала я, положив подбородок на колени. — Желтые, бирюзовые, синие камни… А вода-то чистая, мути нет. Небось ледяная».

Я впервые смотрела на северный пейзаж не как заключенная, а как обыкновенный человек. Если не подсчитывать, сколько деревьев нужно свалить до конца рабочего дня, зрелище вдохновляет. Меня охватило желание взять кисти, краски и холст, чтобы запечатлеть эту невообразимую красоту.

Солагерницы не разделяли моих душевных порывов и раздраженно пинали камешки: те неприятно впивались в подошву. Быстрее, милые, быстрее, зазывали они мужчин, неистово кусая губы. Голоса их, прежде бесстрастные или жалостливые, иногда властные, теперь снизились до интимной хрипотцы; сексуальный тембр доносился не из горла, а скорее из томящегося низа живота.

Мужчины сглатывали слюну от предвкушения. Самые расторопные активно загребали веслами.

— Куда, блядь! — истошно заорали наши конвоиры.

Проснулись.

Воздух разрезали оглушительные выстрелы. Я инстинктивно прикрыла голову руками, но вохровцы14, к счастью, палили не в нас. Хорошо, что я осталась на безопасном расстоянии…

— Назад! Живо! — командовал Семенов на бегу.

Приказы и выстрелы должны были отрезвить обезумевших женщин, испугать, вернуть их наверх. Должны были, но не отрезвили. Не испугали и не вернули. Вместо этого они подогнали узниц, ровно как удар вожжей по крупу ускоряет лошадь.

Первыми в реку зашли жучки. Сжимая зубы от холода, они ступали по каменистому дну. Сапоги, юбки, чулки — все пропиталось насквозь за считаные секунды. Я наблюдала, как лагерники ловко доставали жучек на понтоны. Как блестели в дневном свете мокрые белые груди — маленькие, большие, обвисшие и упругие. За них с какой-то животной плотоядностью хватались огрубевшие, заветренные мужские пальцы. Не выдержав соблазна, охваченные вожделением, остальные женщины полезли в воду.

— Стоять! — голосил Семенов. — Стрелять буду!

Они не глядели друг на друга и не спрашивали имен. Они не выбирали, просто тянулись один к другому без разбора. Женщины сами задирали юбки, снимали панталоны, мужчины расстегивали шаровары и ставили партнершу на четвереньки. Я видела, как юная девчушка Надя прогнулась под дядей среднего возраста, как жучка Саша, недавно вернувшаяся из Дома матери и ребенка, прыгнула в объятия двух бугаев, как стукачка Римма села на застенчивого, интеллигентного парня, как ветеранша Раиса распласталась перед доходягой, черт знает откуда черпавшим мужскую силу, и как моя набожная Лида, опершись на тюк, отдалась татуированному вору.

Вохровцы резко остановились перед спуском. Их глаза горели от остервенения. У Семенова наготове пистолет-пулемет Шпагина, 71 патрон. У Ибрагимова — карабин с еще 10 патронами. Мне стало жутко — хотя я вроде ничего плохого не сделала, от работы отвлеклась, и только…

Конвоиры подсчитали тех, кто сидел на берегу. Девять человек, все — из последнего этапа.

— Назад! Назад, блядь, сказал! — вопил Семенов. — Ибрагимов, пали!

Ибрагимов бахнул новый выстрел. Пуля разрезала гладь реки.

Нет, тот стонущий, извивающийся комок тел не слышал охраны. Это был настоящий пир сладострастия, чистое наслаждение, которому чужды какие-либо условности, это был экстаз, разделенный не двумя, а десятками людей. Мужчин вскоре перестало хватать, поэтому женщины беспардонно подстраивались вторыми, а то и третьими. Каждая жаждала урвать себе кусочек. Нашедшие пару самочки агрессивно защищали своих самцов от конкуренток, выпустив коготки и шипя матом.

Разве мужчин не сопровождали конвоиры? А бригадир их где? Там, там, среди переплетенных рук и ног… Бились на женщинах, потонув во всеобщем упоении.

— Елисеев, мать твою! — узнал сослуживца Семенов. — Ты-то куда! Немедленно разгоняй!

Елисеев не подчинился, не на того напали; закончив с первой девушкой, он пододвинул к себе следующую — бедняжка грустила без порции любви. Вынослив, надо же…

— Донесем, — кивнул Ибрагимов Семенову.

Еще несколько отважных женщин подплыли к ближайшему понтону и попробовали вскарабкаться на него с разных сторон. Все кавалеры были заняты, но разве же их это волновало? У них счет шел на минуты! Подтягиваясь, они раскачивали, раскачивали, раскачивали платформу и в результате перевернули ее. Любовники рухнули в реку, с ними упали и тюки. Поднялись волны, подкидывая оставшиеся на плаву понтоны.

Семенов и Ибрагимов прицелились. По поверхности воды и понтонам со свистом ударили пули. Один бугай, заслонивший жучку Сашу, охнул, прикрыл рукой раненый бок и свалился в реку. Нисколько не расстроившись, Саша сосредоточилась на втором. Бригадирше Маше прилетело в голую ляжку. Самые разумные в панике посмотрели на берег, другие лишь ускорили темп, подходя к своему краю обрыва.

Забомбила череда залпов. Раз, два, три. Разрывало мясо, сочилась кровь.

Женщины заверещали — то ли от ужаса, то ли от боли, то ли из-за неутоленной страсти — и нехотя вырвались из объятий. Они натянули на белые ягодицы мокрое белье и юбки, похватали бушлаты и кинулись к безопасной суше, еле передвигая окоченевшие ноги. Охранники прекратили стрельбу.

«Неужели я стану похожей на них? — похолодела меж тем я. — Сколько лет должно пройти, прежде чем я начну выпячивать зад перед первым встречным мужиком, как течная сука при кобеле?»

На понтонах внезапно разразилась борьба. Это мужчины, до сих пор не достигшие кульминации, но отчаянно желавшие ее достигнуть, удерживали девушек под собой, не позволяя им выбраться. Вохровцы снова прицелились, и мужчины подчинились, подняв над собой руки.

Ветераншу Раису прибило к берегу с дырявой головой.

Задыхавшихся, раскрасневшихся, плачущих, раненых женщин увели наверх. Семенов и Ибрагимов перебросились парой резких фраз с отнюдь не усовестившимся Елисеевым и поторопили заключенных, чтобы те быстрее разгрузили понтоны и убрались восвояси. Мужчины свалили тюки на берег, вытащили сено из реки, выволокли труп Раисы на сушу и направились назад на базу, с печалью глядя на своих любовниц с удаляющихся платформ. Подстреленный в бок лежал на понтоне, мученически стеная.

— Пошли! — поднявшись к нам, грубо рыкнули охранники.

Мы побрели на лесоповал. Конвоиры гнали нас, как пастушьи псы стадо, разве что за пятки по-собачьи не прикусывали. Их очень рассердило то, что мы улизнули аккурат у них из-под носа. Срывая слепую ярость, они подталкивали всех мокрых, окровавленных и уставших, ругались на них, угрожающе прицеливались им в затылки. Женщины погрузились в свои грустные мысли и подзуживали растущее внутри недовольство.

Поравнявшись со мной, Лида выжала сырую юбку. Сапоги ее хлюпали. Я посмотрела на нее, и она покрылась стыдливым румянцем. «Обидишь ведь», — предостерегла я себя. Тщетно.

— Как бог-то твой отреагирует на то, что ты сделала, Лида?

От холода она едва помнила себя, но, услышав мой вопрос, немедленно воодушевилась и машинально схватилась за грудь, где во внутреннем кармашке покоился крестик.

— П-простит, — отозвалась Лида сиплым голосом. — Бог справедлив. Он все видит, все знает: н-не развратная я женщина. Просто по любви истосковалась, вот и ищу ее в любых проявлениях. Слабый я человек… Я у Него каждую ночь буду вымаливать прощения за эти минуты.

— Умно, — сказала я с кислой улыбкой. — Выходит, ты грешишь, потом просишь тебя простить, и грех сам собой обнуляется. Но разве можно считать себя верующей, когда сбиваешься с пути и каешься? Если муж постоянно изменяет жене, а она его прощает — он не перестает быть бабником, верно? Значит, раз любой грех можно замолить — все разрешено на этом свете?

— Господь отпускает грех в том случае, если христианин искренен в своем р-раскаянии. — Лида расстроилась, что я не постигла простых истин. — Грешнику надобно доказать, что он раскаялся, исцелился, очистился. Бог терпелив, путь к Нему — тернист. Тебе, наверное, не понять.

Под уголовником она, однако, раскаянной не выглядела.

— Не думай, будто ты сама святость, — продолжала она несвойственным ей жестким тоном, позабыв про озноб. — Тебе невдомек, через что нам пришлось пройти. Многие женщины тут годами обходятся без мужниной ласки, мужчины — без женской. Слыхала, что в мужские лагеря нельзя заезжать на кобылах? Нет? Это потому, что они на лошадей набрасываются, бедолаги, залезают на них как-то, покуда охрана не собьет… Так что к ним только на жеребцах пущают. У женщин тоже жизнь не сахар. Женщина, она ж для чего устроена? Для любви, для семьи, для детей. Ей нужны эмоции и ласка. А ее отрывают от близких и заставляют лес валить… Немудрено, что она, сломавшись, сойдется с соседкой! Или найдет утешение у служивого! Я вот пятый год веду переписку с одним заключенным. Его зовут Матвей Сергеевич. Начинали мы с невинных записочек, потом как-то закрутилось… Мы друг другу в письмах самое сокровенное доверили, самое сердечное, мы в вечной любви друг другу поклялись. Подобного чистого чувства, как к Матвею Сергеевичу, я и не испытывала никогда, пусть и не видала никогда его лица. Бог знает, может быть он и был сегодня там, на понтонах, да не признал меня, а я — его. Так я тянусь к своему Матвею Сергеевичу, что бес меня путает. Передо мной чужой — а я представляю его, родимого, дорогого моего…

Тихонько всхлипнув, Лида понурилась.

— Ты здесь всего пару недель! — метнула она мне. — Не тебе языком молоть, не тебе нас осуждать! Погляжу я, что с тобой станется через пару лет!

— У меня все впереди, — согласилась я с ней мрачно. — Но когда я встану на четвереньки перед незнакомым мужчиной, то хотя бы не буду тешить себя мыслью, что поддалась сиюминутному порыву, не обвиню каких-то бесов, кои тут совершенно ни при чем. И не стану оправдывать естественную потребность, искать способ, как бы отречься от нее.

— Я не отрекаюсь от нее, — жарко запротестовала Лида. — Я ее признаю и сожалею о своем грехопадении. Это разные вещи.

— А если все станут жить по принципу «согрешил — покаялся», что ж тогда будет? Поступать нужно по совести. И нести ответственность за все свои поступки.

— Безбожница, что с тебя взять, — презрительно умозаключила Лида и отошла от меня, хлюпая сапогами.

Жучки были бешено злы, что охрана прервала их акт любви — если, конечно, оргию можно назвать столь возвышенным словом; они были настолько злы, что даже отказались возвращаться к работе. А поскольку неудовлетворенность оказалась тут проблемой коллективной, следовательно, бунт тоже был общим. И полученных пуль было недостаточно, чтобы сломить волю заключенных.

Подстрекательницы плюхнулись на землю и демонстративно скрестили ноги. Одна за другой садились Лида, Даша, моя соседка по шконке. Римма и та поддержала восстание, отрешившись от благоволившей ей администрации. Замешкались всего четыре девушки, включая меня — чего мне, собственно, протестовать, — но жучки взглянули на нас с предостережением, плавно перетекающим в угрозу, поэтому и мы послушно опустились вниз.

Заключенные сбились в плотный круг.

— Вы че, охренели? — опешил Семенов. — За работу! Сегодня будете до ночи пахать, чтобы норму выполнить!

Приехали, воскликнула я про себя, еще за других расплачиваться! До упаду проклятые сучья рубить!

А недолюбленные наши проигнорировали приказ. Восседали, все из себя такие равнодушные. Семенов зарядил оружие и навел его на толпу — как раз туда, где притаилась я. Сердце подскочило к горлу.

— Встать! — рявкнул он. — Иначе всех на хуй перестреляю!

— Кто ж тогда въебывать будет на лесоповале у тебя? — хохотнула жучка Люда. — С начальством свидеться хотим. Организуй.

Семенов открыл рот, чтобы огрызнуться, но его прервал шум — подкатила полевая кухня. Время обеда.

— Если жрать хотите — пиздуйте по местам, — ухмыльнулся Семенов, довольный благоволением фортуны.

— Пожрем, когда проблемку решим, — отказалась Люда, крутанув в воздухе пальцем: давай бегом — за начальством!

— Мразота! — вскипел Семенов.

Немного поразмыслив, он все-таки послал Ибрагимова с новостями для Аброскиной. Ибрагимов ускакал на самой резвой нашей кобылке — ее недавно привезли с материка, она еще не успела «дойти».

Полевая кухня стояла в нескольких метрах от нас, и я, не отрывая от нее взора, терпела, облизывала пересохшие губы. До помутнения рассудка хотелось есть, и ведь даже хлебом не закусишь — я его, дура, опять съела за полдня, не сумела растянуть до ужина. В лагере еда проваливалась в меня, как в пропасть, не насыщая, а лишь поставляя немного топлива для следующего рабочего дня.

Я покосилась на других в надежде, что не одна изнываю от голода. Может, на сем закончим и пойдем обедать? Или оборзеем настолько, что самовольно поделим пищу, наплевав на наших церберов? Я уже была на все согласна, лишь бы дорваться до еды. Мой желудок поднял свой бунт.

Для заключенных же кухни будто бы и не существовало вовсе. Они были непоколебимы и упрямо отворачивались от нее. Повар, удивленный, качал головой и курил. Доведенная до того, что появились скверные мысли своровать горбушку у запасливой Юлечки, устроившейся подле меня, я приготовилась на свой страх и риск покинуть место в кругу, как тут заговорила осетинка Наида. Она выразила опасение, не накажут ли всех скопом из-за горстки протестующих.

— Может, я отойду поем, а вы бастуйте на здоровье? — озвучила Наида вертевшийся у меня на языке вопрос.

Ответ не заставил себя долго ждать. Уголовницы обрушили на нее ушат отборного мата — все равно что вылили на несчастную содержимое ночной параши. Если перевести звонкую реплику на русский язык, вышло бы что-то вроде: раз вся колония протестует, значит, исключений быть не может.

— Так что закрой ботало, — прорычала Саша. — Покантуйся с наше без горячей ебли! Сама запрыгнешь на любого, хоть с венерой, хоть безногого, хоть беззубого!

— Батюшки, что ж это такое творится, — отпрянув, запричитала впечатлительная Наида.

У меня мгновенно отбило охоту идти наперекор толпе. «Если ту девчонку упекли в ШИЗО только за то, что она стегнула полудохлую лошадь, как же поступят с нами, когда узнают о забастовке? — горевала я. — Ведь мы бездельничаем, норму не выполним сегодня. Нас лишат зачетов? У меня и так их было немного… Или пайку урежут? Тогда я в дерево свое вгрызусь зубами с голодухи».