Евгения Кобальт Произвол

Угадав мои намерения, Громов заслонил дверь собой. Ручка была надежно спрятана за его спиной, и он, сознавая собственное преимущество, торжествующе хохотнул. Я призвала все свое самообладание, чтобы не натворить глупостей. Нужно было немедля вернуться к мужу и забыть неловкое столкновение, как кошмарный сон. Только как проскочить мимо этой горы? Как попроситься наружу? Стараясь унять дрожь, я потянулась к ручке, но не тут-то было.

— Замерзли? — растекся его приглушенный, нарочито заботливый, интимный голос.

«Как же меня угораздило, мать твою за ногу», — прорычала я про себя.

Громов шагнул вперед и приобнял меня, растопырив пальцы. У него были очень горячие пальцы, я даже сквозь ткань их почувствовала. Кровь схлынула с моего лица. Я была застигнута врасплох. Совершенно обескуражена. До последнего я думала, что он всего-навсего баловался, самоутверждался, желал проверить, может ли еще вскружить голову молодой красивой женщине. Либо я ошибалась, либо самоутверждение зашло слишком далеко…

Главное — не поддаваться! Я принялась вырываться из объятий, однако он держал крепко-накрепко. Прильнув к моей шее влажными губами, Громов прошелся по ней смачными, медленными поцелуями. Теперь от него пахло коньяком и табачным дымом.

— Михаил Абрамович, что вы творите? — выдохнула я вне себя. — Пустите, прошу вас!

Громов только хмыкнул, не удостоив меня ответом. Он прильнул ко мне весь — жаркий, мощный и такой жаждущий, что внутри нет-нет да екнул отклик. Я дернулась снова, но и в этот раз безрезультатно.

— Ты меня зацепила, — заворковал Громов, тяжело дыша от возбуждения.

«Кричи! — советовала я себе. — Верещи во все горло, вопи о помощи!»

«Вздор, — возражал другой внутренний голос. — Чего ты добьешься? Он разве что разозлится и заткнет тебе рот».

«А если тебя услышит кто из гостей, сама и пострадаешь, — соглашался третий голос, самый рассудительный. — Измена министра — опасный скандал. Тебя же выставят крайней».

Крайней мне быть не хотелось, но и давать пьяному мужику в каком-то темном чулане — тоже. А если нас застанет Антонина? Или тем более Лия?.. А если Сережа надумает надеть свой пиджак? Нет, надо удирать, и поскорее!

Громов, времени не теряя, склонился к моим губам. Я запаниковала.

— Послушайте, вы, должно быть, выпили лишнего и не понимаете, что делаете… — тараторила я бессвязно. — Пустите же! Это останется между нами, просто, пожалуйста, дайте мне уйти!

— Верно, это останется между нами, — сухо сказал чекист, пытаясь уловить мой рот. Не получилось — увернулась.

— Михаил Абрамович, я замужем! — выпалила я. Может, совесть проснется, если произнести вслух? — За Сергеем Загорским. Вы забыли?..

— Да не скажу я твоему мужу! — вдруг переменившись, рыкнул он. — Что ты так трясешься?

Громов надвигался на меня — точнее, заставлял пятиться назад, — пока не припер к комоду. В копчик больно уперлась ручка ящика, под натиском сдавило грудь, и я вскрикнула. Ладони нагло легли ниже поясницы и принялись исследовать пойманную добычу. Он не церемонился, он беззастенчиво лапал меня, как лапают мужчины жен, подруг, проституток, но я не была ни первой, ни второй и ни третьей!

— Вы же сами женаты!.. — выдала я, вертясь юлой. Мне действительно стало страшно из-за собственной беспомощности.

— Ну да, — со скукой буркнул он.

Бесполезная попытка. Штампы в паспортах его не пугали.

— Здесь много людей, нас могут застать вдвоем…

— Все нажрались, никому до нас нет дела, — раздражался Громов. — Да что ж ты рвешься-то так! Угомонись!

Его не останавливало то, что я сжимаюсь, защищая бюст, что убираю его руки со своих ног, что без конца бормочу одно и то же: нет, нет, нет! Громов не добивался моего согласия, он шел напролом, и как только до меня дошла эта простая истина, внутри проснулся задремавший было зверь — тигрица, способная сражаться до самого конца.

— Нет! — рявкнула я, смыв жалобную маску с лица. — Я не хочу!

— Блядь, да что ж ты такая несговорчивая! — вскипел не на шутку Громов и заломил мне руки за спину. — Хватит! Меня ждут. Давай живее.

— Мне больно! — завизжала я, пусть мне и не было больно.

— Сама виновата! — был ответ. — Буду я еще тебя уговаривать! Волочиться за тобой! Взрослая же девочка… Раздевайся!

Юбка задралась к бедрам, обнажив кружевное белье. Где-то затрещали швы. Как резко Громов вспылил, так же резко он и смягчился, увидев мою наготу, и снова стал прижиматься, тереться, сглатывать слюну.

— Покажи-ка мне себя… — приговаривал он, облизываясь.

Гладил ласково, неожиданно ласково после столь грубого тона. В его руках будто бы включился режим, рассчитанный как раз для строптивых незнакомок, которые трепещут от страха, хлопают ресницами и нуждаются в нежных прикосновениях, чтобы расслабиться. Под воздействием этого чудодейственного режима я обмякла и откинула голову, подставляя шею. Послушно приоткрыла рот, когда он меня поцеловал. Позволила стянуть с себя вязаную кофту, расстегнуть пуговицы на платье, освободить грудь от бюстгальтера.

Встретились два взгляда — его самодовольный и мой томный.

— Вот так бы сразу, — промурлыкал Громов. — Умница.

Он усадил меня на комод. Я широко расставила длинные ноги, уперев туфли в ручки ящиков. Громов расстегнул молнию на брюках и попросил меня приспустить трусики. Я потянулась к животу, коснулась кружева, медленно потянула вбок. Он пристроился, не видя ничего, кроме распахнутых бедер перед собой, и тогда я, приготовившись, набрала в грудь воздуха и отбросила его от себя.

Слишком мощный удар. Громов удивленно охнул, качнулся и схватился за подлокотник дивана, чтобы не упасть. Перенервничала, перестаралась, надо было полегче…

— Дура! Ты что, рехнулась? — взревел он не своим голосом, побагровев от ярости.

Он восстановил равновесие не без труда — все-таки он прилично выпил и шатался на ровном месте. Воспользовавшись заминкой, я спрыгнула с комода и вернула бюстгальтер на место. Громов присел на диван, чтобы справиться с головокружением.

— Еще ни одна баба мне не отказывала, — процедил сквозь зубы хозяин дачи, потирая виски. — Что ты о себе возомнила?

Сердце делало одно сальто за другим. «Думай, Нина, думай, — давила я на себя. — Ищи способ, как не испортить с ним отношения, сгладь напряжение, заключи мировую».

— М-михаил Абрамович, послушайте меня, п-пожалуйста, — сказала я, заикаясь. — Я х-хочу вернуться к супругу. Я замужем.

Громов с остервенением шлепнул себя по колену.

— И? — вопрошал он. — Я бы уже заканчивал! Чего ты комедию устроила!

«Беги!» — хором подсказали все внутренние голоса. Я ринулась к двери, но Громов пока не совсем расклеился от выпивки, он перехватил меня. На сей раз его хватка была железной, агрессивной, оставляющей отметины. Этот человек определенно решил завершить начатое. Перестав контролировать свои действия, я внезапно для самой себя укусила его в предплечье.

И вновь не рассчитала силу! Министр истошно заорал, выругался и отпустил меня. На его коже заалел след от зубов. Точно, тигрица…

Я откинула дверь и выскочила в коридор. Вон, вон, на свободу! На люди, к безопасности!

К моему облегчению, никто нас не засек. Вообще, обслуга, снующая по дому весь вечер, сейчас странным образом испарилась, и это натолкнуло меня на тревожные мысли. К черту! Главное, что путь свободен. Задыхаясь, я кое-как застегнула пуговицы и поправила скомканную юбку.

— Сука, — донеслось из комнаты.

* * *

Сережа выпустил наружу заправленную в брюки рубашку и направился к раздвижной ширме. За перегородкой он скинул выходную одежду в бельевую корзину, открыл дверцу шкафа и достал длинный темно-зеленый халат. Выйдя обратно на середину спальни, затянул на узких бедрах пояс. Его домашние туфли звонко цокнули по дубовому паркету, когда он остановился.

— Нина, ты что, заболела? — метнул на меня муж подозрительный взгляд.

Я что-то нечленораздельно промычала, запустив пальцы в прическу.

— Просто ты всю дорогу была какой-то мрачной, — пожал плечами он. — Я и предположил: может, голова болит или еще что. Послать домработницу в аптеку?

— Не надо.

Я посмотрела на свое отражение в зеркале у туалетного столика. Лицо угрюмое, бледное. Губы опухли — я нещадно терзала их зубами весь вечер. Брови грозно нависли над глазами. На запястьях, там, где стискивал Громов, растеклись багровые пятна — предвестники синяков. Отцепив заколки, я распустила волосы, и они копной упали на плечи.

— Так что же, все хорошо? — спросил Сережа с надеждой.

— Нет, нехорошо! — пальнула я в ответ, целясь, конечно, не в него, а в пустоту, точнее в воображаемого министра госбезопасности.

Загорский нахмурился. Вот он, мой вздорный нрав, выполз на свет и ощетинился. И ведь спортивный зал уже закрыт… В минуты моей слабости или ярости Сережа становился скованным. Чувствуя себя не в своей тарелке, да и вообще не на своем столе и не в своей кухне, он изъяснялся натужно и отрешенно, через не могу. Он будто шел по темному заброшенному дому, слепо шаря ногой по полу и боясь оступиться, но не понимал, куда и зачем он идет и нужно ли ему, собственно, куда-либо идти или же можно наконец покинуть вселяющее тревогу жилище.

— Что произошло? — ступил-таки Сережа на порог заброшенного дома.

— Громов, — чуть погодя сказала я и сложила руки на груди.

— Громов? — не понял он.

— Он приставал ко мне.

— Когда? — опешил Загорский. — Где?

— Когда я ушла за накидкой.

— Ах вот почему ты вернулась такой взрывной! — озарило Сережу. — Я боялся, бокал разобьется — так ты им стучала, когда ставила на стол.

Меня кольнул стыд. Муж прочистил горло и приступил к долгой беседе.

— Теперь по порядку. Что именно он делал?

Я закатила глаза к потолку.

— А что обычно делает мужчина, когда хочет женщину, Сережа? Закрыл дверь, налетел на меня, ручонки распустил! Сказал, что все останется между нами, еще и торопил! Ишь, занятой какой! Лишь бы присунуть и свалить!

Бросившись к мужу, я показала ему свои красные запястья.

— Полюбуйся, какую красоту он мне поставил! Чего ты отворачиваешься? Смотри!

Загорский мельком посмотрел и устало, по-старчески так, опустился на софу. Давно я ему не устраивала буйных истерик; наверное, отвык. Он о чем-то сосредоточенно поразмышлял, разглядывая живопись и лепнину на потолке, я же пока ходила взад-вперед, уперев руки в боки.

— В итоге Громов… добился желаемого? — послышался его тихий голос.

— Нет, — поежилась я. — Конечно, нет! Ты что? Уж я-то за себя могу постоять. Я осталась верна тебе, Сережа. Не вздумай сомневаться во мне.

Я подошла к нему и нежно поцеловала в губы. Видно, клюнул. А я блефовала. Я отказала Громову не столько из-за любви к мужу, сколько из-за любви к себе самой. Да, настойчивость мужчины бывает приятна, и порой тело так и просит, чтобы его прижимали, упрашивали, буквально домогались… Но где игра, а где откровенный произвол? Могла ли я смириться с мыслью, что этот самонадеянный, всевластный человек, перешагнувший через все моральные нормы, получит меня вот так легко, вот так беспрекословно, как если бы заказал чашку чая в буфете или велел зажарить к ужину гуляющего у пруда фазана?

Гордость взыграла над разумом. Со мной часто приключалось такое несчастье.

— Нет, ну что ж за сукин сын! — швырнула я, стреляя взглядом в разные стороны. Чем чаще в памяти воскресала сцена на даче, тем сильнее я накручивала себя. — Ему безразлично, Сережа, что у него жена и дети! Безразлично, что у меня есть ты!

— Тише, тише, успокойся, — взмолился Сережа. — Да, Громов слаб к прекрасному полу, и Антонина Викторовна не помеха его увлечениям.

— Бедная, — представила я себя на ее месте. Постоянно наблюдать, как муж охмуряет очередную кокетку… — Что ей приходилось терпеть долгие годы?

Лицо Сережи вытянулось, будто он никогда об этом не думал.

— Да нет, никакая она не бедная, — отмахнулся он. — Она облагораживает супруга, пусть и регулярно застает его в объятиях новой пассии. Громова убеждена, что Михаил Абрамович любит ее и верен ей, по крайней мере сердцем.

— Интрижки не волнуют ее? Не верю, — фыркнула я.

— Да не относится она к его похождениям как к измене, — растолковывал Сережа. — Громов — чекист, его работа — знать все и про всех. Он, как паук, расставляет свои сети. Заводя новый роман или дружбу, он втирается в доверие к врагам народа, к тем, кто может дать показания по гражданам с сомнительной репутацией. Именно так и считает Антонина Викторовна.

— Я, выходит, гражданка с сомнительной репутацией? Или ты — враг?

— Нет! — побелел Загорский. — Скажешь тоже!

Я весь вечер чувствовала себя разбитой, но сейчас весело расхохоталась. Муж выдавил кислую, вымученную улыбку.

— А он мастер лапшу-то вешать, раз жена закрывает глаза на его измены. Ну, пускай трахается с кем хочет, старый черт! — плевалась я, изнывая от злобы. — Но я-то ему отказала, Сережа! А он меня ссильничать пытался, ублюдок!

Сережа сморщился — не выносил брани. Особенно если она слетала с женских губ, и уж тем более — когда ругалась собственная жена. Претила эта брань его чуткой натуре. Он так сильно тер лоб, что казалось — раздавит череп.

— Дорогая, настойчиво прошу тебя подбирать слова тщательнее, — отчитал меня муж строго. — Речь идет об уважаемом советском служащем. Мне очень жаль, что у вас с Громовым произошло… недопонимание. Если бы я знал, что все так обернется, поехал бы один.

Я ждала продолжения, однако его почему-то не последовало. Сережа взял с комода ручку и начал бесцельно вертеть ее в руках. Я меж тем горячилась, горячилась и горячилась, пыхтела, сновала из одного угла спальни в другой. Он пронзил меня своим коронным взором, от которого становилось не по себе.

— Что ты сделала ему, Нина?

— Что я ему сделала? — не поверила я своим ушам.

— Ты говоришь, ему не удалось тебя соблазнить. Что же ты сделала, чтобы он тебя не тронул?

Бомба в глубине моей груди взорвалась, сбивая сгорбившегося мужчину на краю софы с ног огненной волной.

— Что я могла сделать? Разве у меня было много вариантов? — накинулась я. Сережа отшатнулся. — Вырывалась, просила отпустить, напоминала о тебе, об Антонине, кричала, что не хочу его! Но этот потаскун настаивал! Кобель! Подонок!

— Не ругайся, пожалуйста, не ругайся, — пролепетал он почти беззвучно.

— Знаешь, что я сделала, Сережа? — не слышала я мужа. — Я толкнула его и укусила, когда он меня перехватил! Видел бы ты лицо мерзавца! Небось, больно… И поделом ему!

С видом победителя я рухнула на мягкую постель. Морщины на лбу Сережи расправились, редкие волосы съехали в сторону затылка. В глазах плеснулась безнадега.

— Прости, что? — прошептал он сдавленно. — Ты укусила его?

— Да, за руку. Чудом сбежала! Повезло!

Загорский потерял все разом — дар речи, способность двигаться и мыслить. Он пребывал в оцепенении, наверное, минуты две, после чего как-то неестественно громко сглотнул. Возвратившись к реальности, Сережа потушил свет, лег рядом со мной и с опаской обнял меня за плечи, словно проверяя на ощупь, остыла ли раскаленная сковорода. Он заговорил медленно, вдумчиво и так проникновенно, точно убаюкивал меня:

— Не сердись из-за произошедшего, дорогая. Я понимаю, в тебе бурлит масса чувств. Ты оскорблена поведением Громова, и да, он, безусловно, поступил недостойно. Я сам не ожидал такого поворота событий. — Его тон стал нарочито непринужденным. — Но давай-ка покопаемся. Ничего ведь вопиющего не случилось, так? Ты не пострадала. Уверен, Громов не хотел навредить тебе или принудить к чему-либо. Он был очарован тобой, вот и все. А как иначе, ты ведь красивая женщина… К тому же он выпил лишнего. Ошибся человек, не держи на него зла.

— Просто тебя там не было, — проворчала я через плечо. — Побудь ты на моем месте с задранной юбкой, убедился бы, что это за похотливая, беспринципная свинья.

— Еще раз: ты ставишь себя под удар, обсуждая члена правительства в некорректном тоне. Успокойся. — Сережа сжал руки вокруг меня теснее. — Правда, Нина, я расстроен не меньше твоего, но мы должны здраво смотреть на вещи.

Я вырвалась из объятий и повернулась к нему лицом:

— Что значит — здраво?

— Это министр госбезопасности, милая, — тихо сказал Загорский, озираясь на стены. Подпитав его страхи, те будто бы подступили ближе, обернулись в слух. — Не надо конфликтовать с ним.

— К чему ты клонишь? — возмутилась я. — Что был бы не против, если бы я с ним переспала?

Он промолчал.

— Ты, мой муж, — и проглотил бы измену?

— Будь моя воля, я ни с кем не делил бы тебя, любимая, — мягко утешал Сережа, взяв мою руку в свою. — Но вспомни… будь добра, просто вспомни судьбу своего несчастного отца. Да возьми хоть участь прежних жильцов нашей квартиры, которые нынче прописаны в лагерях.

Он вздохнул. Больная тема.

— На одного донесли, чтобы занять площадь побольше и повыше, — одними губами напоминал Сережа. — А сам стукач хранил фотографию с Ежовым. Ты должна была зарубить на носу, Нина: нельзя давать ни малейшего повода усомниться, что ты добропорядочный гражданин.

— А что, все добропорядочные гражданки обязаны кувыркаться с министром по одной лишь его прихоти? — вскинула я бровь. — И натурой доказывать преданность государству?

— Почему всегда нужно огрызаться? — огорчился он.

— Потому что меня сегодня чуть не изнасиловали, а ты притворяешься, будто это норма. — Я от обиды поджала губы. — Мерзко, Сережа.

Судя по всему, я его усовестила. Муж порозовел, даже в ночной полутьме было заметно.

— Ладно, ты права, — нехотя согласился он, почесав затылок. — Что ж, предлагаю поступить так. Я выкрою удобный момент и без свидетелей побеседую с ним. Объясню, что мы с тобой безумно любим друг друга и дорожим крепким браком. Наверняка улажу все без недомолвок. И впредь постараюсь не звать тебя с собой на мероприятия, в которых участвует Громов.

Он примирительно толкнул меня в бок.

— Договорились? Решили проблему?

— Да, спасибо.

— И все-таки давай договоримся, что ты не будешь давать волю эмоциям, — добавил он. — Я понимаю, какое унижение испытывает женщина в подобных ситуациях, но неужели ты хочешь, чтобы тот кошмар, который ты пережила после смерти отца, повторился? Стоит ли мелкая стычка таких мучений?

Я припомнила свою огромную сумку с письмами, оттягивающую плечо, комнату, кишащую тараканами и клопами, пустой хлеб на ужин, лекции, на которых клевала носом, потому что работала допоздна, — и упала духом. Норов куда-то сам собой улетучился, в глубине пискнула гадкая трусость. Хорошо, что все позади! Хорошо, что мне более не доведется встречаться с этим выродком!

Теплый, уютный бок мужа пригрел меня, и я, утешенная, задремала.

А Сережа долго ворочался. То перекладывал ногу, то закидывал на меня руку, то падал на спину. В середине ночи он уснул.

* * *

На следующий день я собралась в ателье за своим вечерним платьем. Его сшили на заказ к премьере балета «Медный всадник», которая должна была пройти в Большом театре 20 июня. Обычно всеми делами по хозяйству у нас занималась Валентина, домработница. Эта молодая, бойкая, сильная девушка была способна оказать любую услугу: вытрясти тяжелый ковер из гостиной, починить казенную мебель, уничтожить трудновыводимое пятно на рубашке или принести обед из столовой. Но сейчас услужливая Валя убежала на улицу Грановского7, чтобы купить в спецаптеке лекарство от аллергии для мужа. Она запросто могла бы по дороге заскочить и в ателье за платьем, но мне очень уж хотелось прогуляться на свежем воздухе и отвлечься от угнетавших мыслей. Тем более на улице стояла чудесная погода — солнечная, в меру теплая, без душной жары.

Я поправляла юбку перед зеркалом в прихожей и не слышала шума, что доносился из-за входной двери. Стоило переждать часок-другой или вовсе не покидать сегодня квартиру, но теперь уже было поздно. Я вышла на лестничную клетку и замерла, застав там трех мужчин в темных плащах и кепках. Каблуки черных туфелек цокнули по бежевой плитке с серыми ромбами. Звук привлек внимание грозных незнакомцев. Они отвернулись от высоких дверей соседней квартиры, вскользь оглядели меня с ног до головы и, через секунду потеряв интерес, снова застучали.

— Откройте, — приказал один из них — по моим смутным воспоминаниям, наш комендант. — В доме произошла утечка газа. Нам нужно войти внутрь и все проверить.

Он нажал на ручку и надавил на дверь плечом. Второй помог ему, навалившись рядом, но дверь не шелохнулась — видно, хозяева подперли ее чем-то тяжелым. «Какое опрометчивое, смелое решение!» — поразилась я и тут же осадила себя за похвалу сумасбродства.

— Нина Борисовна, вы куда-то направлялись? — осведомился третий, стоявший на страже, пока его напарники ломились в квартиру.

«Знает мое имя», — похолодела я, вцепившись ногтями в сумочку. С этим человеком мы точно не встречались прежде.

— В ателье, — неуверенно промямлила я, будто сама сомневалась.

— Так идите, — устремив на меня немигающий взгляд, велел мужчина в плаще.

— А к нам вы не пойдете утечку искать? — зачем-то спросила я.

— Ваша квартира в утечке пока не подозревается, — усмехнулся он.

Двое у дверей достали пистолеты и отбежали, приготовившись к штурму. Я тупо кивнула и свернула на лестницу, ухватившись за лакированные перила. Каблуки мои громко оттарабанили по ступеням в такт оглушительным выстрелам. Я неслась вниз с прытью, несвойственной леди в туфлях и узкой юбке. Вдруг они передумают, вдруг погонятся за мной, страшилась я и прибавляла шагу, точнее бегу. Выскочив на улицу, остановилась и перевела дух. Вокруг спокойно бродили люди, не представляя, какая драма развернулась в Доме на набережной.

Любопытство охватило меня до кома в горле, и я осторожно подняла глаза. Туда, где в лучах солнца блестели окна квартиры на девятом этаже. Ставни должны были быть плотно закрыты, шторы — задернуты, но они все оказались распахнутыми. На узком подоконнике, в миллиметре от пропасти, жалась Ира — жена авиаконструктора Алексея Чернова. Я часто заходила к ней, чтобы поваляться рядом, выпить вина и поболтать по душам. Каждое лето Ира привозила мне из деревни корзину моих любимых яблок, я доставала ей билеты и путевки; она вязала мне теплые свитера, пекла пироги, а я сидела с их сыном Колей, когда она была занята, отводила его в Дом пионеров или в авиакружок. Чернова была честной, дерзкой, заводной, и мы любили компанию друг друга.

«Не глупи, Ирка», — мысленно попросила ее я и замахала руками в надежде, что подруга заметит мой протест.

Отсюда было плохо видно ее одежду — то ли сорочку, то ли платье, непонятно, — я различила лишь алое пятно и босые белые ступни. Ира держалась за выступ на внешней стене дома и смотрела вниз. Ее кудрявые волосы колыхались на ветру, хлеща щеки.

— Нет, нет, — повторяла я уже вслух и сложила руки крестом над собой. Проходящий мимо мужчина в шляпе покосился на меня, как на умалишенную.

Вероятно, эмгэбэшники таки проломили дверь в квартиру, потому что алое пятно дернулось, замешкалось на миг, а затем воспарило в воздухе. Перестав дышать, я наблюдала, как оно летело камнем вниз, слышала, как раздались визги прохожих, лай собак и свистки охранников высотки, чувствовала, как сгущается вокруг меня толкотня. Я бы так и стояла на тротуаре неподвижной статуей, если бы меня не увела вовремя подоспевшая из аптеки Валя.

— Нина Борисовна, пойдемте, пойдемте, — проникал в ухо ее обеспокоенный голос.

Красное месиво на асфальте перекрыла стена чекистов.

* * *

Сережа взял себе за правило каждый день сообщать мне что-нибудь хорошее о Громове. Он словно затеял игру: собери все плюсы министра и выиграй в подарок подобревшую жену. Муж ошибочно полагал, что я ничего не замечала, что меня не смущало, когда разговор плавно перетекал от обсуждения новостей к министру госбезопасности. Ах, какая у Громова огромная семья, Нина! Ах, как он привязан к своей почтенной матушке, как любит младшего брата, между прочим, подающего большие надежды драматурга! Ах, тебе известно, что они с Антониной воспитывают пятерых родных детей и троих приемных?