Евгений Анатольевич Пышкин Башня молчания

Лена и Наташа скучали. Их мысли были как забродивший кисель, то есть беспомощны. Они не могли обрести твердой и законченной формы, а на вкус оказались неприятными. Причем этот кисель приготовил безрукий повар. Он плохо размешал составные части рецепта, отчего в киселе плавали комочки, но выловить их невозможно. При любой попытке кусочек осклизло вырывался и разделялся надвое. Результат следующей попытки был таким же. Поэтому Лена и Наташа скучали, выключенные из беседы Виктора и Анны. Наташа и Лена не хотели говорить с хозяйкой, они ждали, когда это закончится. Их ожидание было вознаграждено: послышались шаги и шум открывающейся двери. Это дочь Анны вернулась из магазина.

— Здравствуй, ма. О! Гости!

— Это гости, да. Знакомься, Соня. Это Виктор. Виталий. Лена. Наташа.

Хозяйка не показывала на каждого гостя в отдельности, а только перечислила имена.

— Приветики всем.

Дочь была точной копией своей матери. Это и одинаковый наряд подчеркивал, и прическа и что-то еще. Словно два экземпляра серийного товара. Единственное отличие было в сумочке у дочери. Белая и глянцевая, она была прикреплена к поясу. В левой руке Соня держала обернутое в кондитерскую бумагу пирожное зеленого цвета с шоколадной посыпкой.

— Соня, ну, как ты можешь? Сколько раз говорила, что не ешь всухомятку. Перед гостями неудобно. Ладно, пошли. Всё. До свидания.

— Пока-пока, — попрощалась Соня и помахала пирожным.

Они ушли. Сразу настала тишина и всё застыло. Виталий, Виктор, Наташа и Лена не шевелились, и только гифка с таможенником продолжала свой бесконечный цикл.

Гости не особо интересовались экстерьером дома. Он оказался заурядным зданием, что потерялся среди многих себе подобных двухэтажных строений с пристроенными гаражами. Гараж сам по себе как отдельное большое складское помещение. На нижнем этаже дома огромный зал, по краю маленькие пространства — гигиенические комнаты. Они выходили на задний двор, где имелся небольшой запущенный сад. Наверху располагались отдельные комнаты для приватности. Все они светлые и уютные с незаметным налетом прошлых времен. Так пыль ложится на предметы интерьера, создавая видимость истории, если даже стиль и вещи единого пространства являлись продуктом современности.

— Наверху комнаты, — сказал Виктор, — выбирайте. Потом в гараж пойдем. Там всё необходимое уже есть, кроме некоторых предметов.

— А ты откуда знаешь? — спросила Лена.

— Фотки получил от хозяйки, да еще съездил на место. Буквально руками трогал.

— Старомодно.

— Зато надежно.

Когда они определились с комнатами, то прошли в гараж через короткий и узкий коридор. Гараж оказался настолько огромным, что даже большой внедорожник выглядел игрушкой, затерявшийся в коробке не по размеру. Авто было черного цвета с массивными колесами и высокой посадкой.

— Ретро. Пикап, — сказала про автомобиль Наташа и погладила полировку капота.

— Стилизация. Главное, что заплатил и за его аренду. Без дела стоять не будет. Так что… — Виктор прошелся по гаражу и вернулся. — Вот это нам пригодится.

Он указал на пластиковые пустые бутылки, расположенные вдоль стены и стоящие друг на друге.

— Не, я, конечно, понимаю, пресная вода рядом с соленым морем, ценность у нее возрастает, но зачем? — удивился Виталий.

— Тут недалеко есть пункты пресной воды, — пояснил Виктор.

— А водопровод в доме? — спросила Лена.

— Есть.

— Тогда…

— Нас пресная вода не интересует. Пить будем из-под крана. Вода бутылированная и в водопроводе — разница невелика. Но мы будем перевозить в этих бутылях морскую воду.

— Зачем? — Виталий, пересчитав двадцатилитровые бутылки, произнес: — Да их тут тридцать штук. Куда им столько хранить? Для двух-трех человек не перебор?

— Им? Не знаю. Но нам хватит.

— Хватит для чего?

— Для нашего путешествия.

— Поясни.

— Средний объем складной одноместной ванны из непромокаемого материала две десятых кубических метра, то есть соленой морской воды нам нужно на четыре человека, соответственно, восемь десятых кубических метра. В гараже тридцать бутылок по двадцать литров, так?

— Да.

— Этот объем равен… Шесть десятых кубических метра, то есть две поездки к морю на пикапе?

— Тридцать уберется в кузове. Согласен.

— Вить, а почему не обойтись пресной водой из крана? — спросила Наташа.

— Морская лучше проводит пси-волны.

— Чего?

— Пси-волны. — Виктор подошел к воротам и нажал на кнопку двери. — Понимаешь, пси-волны? — Он сказал последнее слово по складам. — А там морские волны, да?

— Не кроши на мозг.

Ворота медленно поднялись с металлическим лязгом, свернувшись под потолком в стальной рулон.

— Откуда ты узнал? И про музыку?

— От музыкантов.

— От террористов?

— Виталий, друг, не серди меня.

— Ты с ума сошел.

— Они на самом деле не террористы.

— Ты связался с музыкантами?

Вопросы посыпались, как горох из дырявого мешка, но Виктор не отвечал, он ждал, пока мешок не опорожнится. Наконец, они замолчали разом и посмотрели в сторону. Виктор проследил за их взглядами.

Молодой человек, ненадолго замявшись перед калиткой, открыл ее, прошел на передний двор и, остановившись за пару метром до гаража, спокойно вымолвил:

— Всем здра.

— Это кто?

— Знакомьтесь. Юджин Барет — не совсем мой знакомец, — представил гостя Виктор.

— Это…

— Я за… — начал гость.

— Знаю, Юджин. Я сейчас. Принесу не распакованные. Так будет проще.

Виктор ушел в дом.

— Ты вообще кто?

— Так. Он же сказал. Знакомый.

— Ты зачем?

— За мылом.

— А…

Виктор вернулся, принеся несколько кусков мыла, обернутых в плотную толстую бумагу.

— Спасибо, — сказал Юджин.

— И помни, соленая вода. Не пресная.

— Я помню.

Когда Барет ушел, Наташа спросила:

— Это что за дрочер?

— Обыкновенный житель Мега-Сити.

— Он связан с музыкантами?

— Он связан со мной.

— А ты?

— Что я?

— Не клюй кукушку. Ты связан с музыкантами?

— Вы все такие подозрительные, что… Я их даже не видел этих музыкантов ни по реалу, ни по виртуалу. Они…

— Я только одного не понимаю, — с сомнением сказал Виталий. — Зачем они крашат музыкальные точки в городе.

— Прикрытие, наверно. Ты мне не веришь?

— Трудно поверить, что ты связался с дрочерами.

— Ты о Юджине?

— Я о музыкантах.

— Стоп. — Виктор на секунду задумался. — Хватит выяснять кто из ху и ху это. Мы потеряли время, а нам нужно подлутаться складными ваннами, и да, больше ни слова о музыкантах. Ясно? Урлов их я все равно не знаю.

— Но я же только…

— Скипай давай, и грузи бутылки.

— Плюс один.

Пока парни грузили пустые бутылки, Наташа и Лена прошли в дом и заглянули в холодильники на кухне. Они набрали еды, сложили в пластиковые контейнеры и корзины.

— Зачем это? — спросил Виктор, когда девушки вернулись с едой.

— Мы ведь к морю?

— Да.

— Пикничок?

— Ладно. В кузов.

И они, выехав из ворот, отправились к побережью. Пока ехали в основном молчали, лишь Виталий произнес в пустоту:

— Главное, чтоб пиплов мало было… И джыдаев.

Люди были. Представители правоохранительных органов не отсвечивались на фоне морских волн, возможно, они растворились в толпах праздношатающихся и отдыхающих на берегу. Можно ли сохранять внимательность на фоне побережья? Казалось, что работать в таких условиях невозможно. Здесь воздух пропитан солью и йодом, здесь шумит море, здесь всё отключает человека от реальности.

Пикап четырех друзей был припаркован на возвышении, где находилась бесплатная стоянка электротранспорта. Они подумали о своих действиях: четыре человека, которые зачем-то сгружают бутылки, идут к бухте, наполняют емкости соленой водой и возвращают их в кузов. Однако никто, кажется, не обращал внимания на этот странный труд.

Виталий вспомнил, что в детстве любил наблюдать за муравьиными кучами. Миллионы маленьких жителей этих куч сновали туда-сюда, создавая хаос, но на самом деле каждый муравей знал свою тропу и свое дело. Только человеку с высоты собственного роста виделась бессмысленная возня города насекомых, но сами муравьи, конечно, понимали всю глубину, всю суть своей деятельности. Они не задавались вопросами высших смыслов, никогда не останавливались в задумчивости, они шли и шли по дорожкам. Они знали о долге, знали, что он есть. Долженствование каждой маленькой жизни не подвергается сомнению. Всё, находящееся за пределами круга «должно», там, где находятся сомнения, отвергалось.

Виталию на миг представилось, что они и есть те муравьи. Их бессмысленная работа по забору морской воды из океана выглядит бессмысленной лишь со стороны. Они-то знают для чего. Они-то не собираются победить природу. Никто не сможет вычерпать океан, да и под чужим взглядом деятельность походила на маленькую странность, но никак на большое сумасшествие.

— Если у тебя сомнения, то забей, — вдруг произнес Виктор, когда все бутылки были заполнены.

— Я подумал, а к чему такие сложности? — соврал Виталий.

— Ничего сложного. Знаешь, что такое камера сенсорной депривации?

— Нет.

— Это камера, которая отсекает все пять чувств от внешнего мира.

— Звучит научно.

— Именно. В этом и идея. В морской воде твое тело плавает без усилий, а если завязать глаза, закрыть уши…

— Погоди, а как же музыка? Мы ведь собирались включать музыку.

— Музыка не для тебя, а для мыла.

— Как это?

— Не знаю, но оно реагирует на акустику. Тут главное соединить несколько компонентов: мыло положить на тепловентилятор, чтобы усилить аромат, включить музыку, тело погрузить в морскую воду. Я говорил Юджину, помнишь?

— Пси-волны?

— Да. Я не вникал в подробности, во всю физику процесса, в технические особенности я… — Виктор сел в пикап и запустил двигатель. — Я лишь усвоил правила.

— Ты куда?

— Отвезу воду. Куплю складные ванные, шапочки для купания, маски для сна и вернусь. Отдыхай.

Виталий отошел в сторону, давая автомобилю выезд.

— Но если ты сомневаешься, иди спать, — предупредил Виктор. — Оставайся дома, а мы отправимся в путешествие.

Виталий не ответил.

Пикап уехал.

Теперь Виталий не знал точно, колеблется он, или Виктор развеял сомнения. Вначале они усилились, хотя это показалось абсурдным. Виктор открыл больше деталей и нюансов, которые стали точками опоры и путешествие в иное перестало быть опасным, но какая-то подлая мысль изворотливой змеёй проскользнула с влажным шелестом в сознание и внесла смутные предощущения приближающейся катастрофы. Вот сейчас люди ходят и говорят, спят и едят, или просто отдыхают на местах, но не слышат, как беззвучно рушится мир за их спинами. Древние верили в конец всего сущего в огне и пламени, в грохоте и скрежете. Они верили, что время их перемалывает в песок вечности, и перемалывает их громко, сухо чавкая, как говорится, со специальными эффектами, устраивая красочный аттракцион напоследок. Если и существует конец света, подумал Виталий, то он не придет в громыхании и золотом величии, он тихо и медленно подкрадется, и столетие за столетием будет пережевывать ткань человеческого бытия.

Так что камера сенсорной депривации — кокон, скрадывающий реальность, как говорил Виктор, это не VR-комплекс. Человек, нырнув в виртуальность, четко знает, что все вокруг ненастоящее. Только во сне — вот загадка всех времен — спящий как кусок пазла своими фигурными вырезами прочно встает на нужное место в мире сновидения и забывает о том, что всё вокруг сновидение. Его не настораживает неясность образов и нехватка ощущений. Путешествие же в иное подобно сну наяву: вся полнота ощущений, как в реальности, лишь некоторые тропы для мыслей странника на время зарастают травой забвения. Траву можно выкосить, если сделать умственное усилие, но в целом…

— Но в целом, ты будешь находиться в реальности, которая не будет реальностью, и тебя не будет смущать абсурдность возникающая порой, — закончил Виктор.

— А можно всегда держать в уме мысль во время путешествия, что это путешествие, а не реальность? — спросил Виталий.

— Можно, но скучно. Ты не участвуешь тогда в игре полноценно. Говоря примитивно, наше сознание выстраивает вокруг реальность, а не кто-то вокруг нас воссоздает реальность.

Для Виталия это оказалось темным лесом — территорией полной неясностей, а все умные слова: депривация, пси-волны, сенсорный — они добавляли лишь атмосферы, но уводили, как казалось, от сути.

Виктор вернулся.

Снова бутылки были наполнены морской водой, а дальше продолжился обычный отдых у моря — ничего интересного.

Наташа задумчиво всмотрелась в набегающие волны и сказала:

— Вода смывает следы.

— Что?

— Я о памятнике покорителю Марса.

— Ты опять?

— Снова.

— Скипай.

— Да, волна прошла, и все забыли о нем.

— Египетские пирамиды до сих пор стоят, но кто-нибудь помнит хоть одно имя фараона?

— Нет.

— В чем их одержимость?

— Кого?

— Тех людей. Из прошлого.

— А что с ними не так?

— Одержимость.

— Одержимости бывают разные.

— Одержимость вечностью.

— Не понял.

— Ну, они построили пирамиды и исчезли навсегда, а эти пирамиды, как…

— Продолжай.

— Как телескоп.

— Чего?

— Телескоп. Иллюзия.

— Какая связь?

— Телескоп не иллюзия, это изобретение…

— Да знаю я! Ну… Как сказать-то… Телескоп создает иллюзию, что звезды становятся ближе, а реально это самообман, звезды остались на месте.

— А пирамиды?

— Те же телескопы. Та же иллюзия. Древние хотели сквозь них протянуть нить в будущее. Самообманом приблизить его к себе. Телескоп как бы сокращает расстояния, а пирамиды тоже сокращают расстояния, но не в пространстве, а во времени.

— Я завял.

— Потому что ты овощ.

— Сложно, слишком сложно.

— Нет, всё просто.

— Не знаю.

— Машина времени.

— Что?

— Они хотели построить машину времени. То есть пирамиду. И построили. Для этого бальзамировали тела. Они хотели, чтобы потомки их воскресили.

— Пацталом.

— Не смешно.

— Не понимаю, зачем? Зачем протягивать себя в будущее?

— Протягивать?

— То есть, воскрешать себя в будущем.

— Воскрешение — выпей йаду. Бред. Бессмертие — рулёз.

— Как будто нельзя жить сегодняшним днем и ни о чем не думать.

— Таможенник сказал…

— Дежурная фраза.

— Он рофлил.

— Или флексил?

— Аццкий сотона.

— Абанамат.

— Сколько время?

— В Бобруйск, жывотное!

— Всё в баш.

— Я серьезно.

— Пора.

Пикник закончился.

Они вернулись в дом.

В зале отодвинули мебель к стенам, мелочи вынесли в гараж. Разложили складные ванные и поставили их крестом — изголовьем друг к другу. В центре креста удачно встал тепловентилятор, который они нашли в гараже. Он походил на тумбочку с узкими отверстиями со всех сторон. Сверху на вентилятор на решетчатую поверхность положили оставшиеся куски мыла. Воздух наполнился приятным ароматом. Включили музыку.

— Это что за музло?

— Стилизация под средневековые композиции.

— Откуда нам знать, какая в средневековье была музыка?

— Ноты же сохранились.

— Ноты — не аудиозапись. Да и люди другие.

— Прости капитан, — сказал Наташа, убирая гифку с таможенником на окно.

Окна плотно зашторили.

Наташа и Лена ушли переодеться к себе. Виктор и Виталий разделись в зале до трусов и разложили на диване маски и шапочки.

Девушки вернулись в купальниках.

— У вас целый набор?

— Целый гардероб, — поправила Виталия Лена.

— Как? Готовы? — спросил Виктор.

— А тут важна одновременность? — спросила Наташа.

— Синхронность, — произнес Виктор. — Синхронность дает музло.

— Ок.

— Вы первые.

Первыми легли в ванные девушки. Виктор и Виталий помогли им опуститься в воду.

— Холодная.

— Телом нагреется.

Наконец погрузились Виталий и Виктор.

Пришла легкая дрема. Вокруг стояла кромешная тьма и звучала музыка, хотя плавательные шапочки прикрывали уши. Мысли безвольно плескались в сознании, были обрывочными и неясными, как комочки в манной каше. Каша обтекала комочки, пыталась растворить их, но они продолжали существовать, быть частью густой субстанции, но под конец, то ли музыка, то ли вода, будто ложкой перемешала всё и вся, и комочки исчезли. И когда это произошло, Виталий машинальным движением открыл глаза, но сразу понял, что ничего не увидит, ибо маски для сна непроницаемы для света, однако очень тусклый желтый свет беспомощно лился сверху, пытаясь победить тьму.

Зрение адаптировалось.

Они очутились в пустом кинотеатре из древних времен.

Большой зал со складными креслами. Кресла обиты бордовым бархатом, мягкие подлокотники, золоченые бирки с номерами мест приколоты на спинки.

Они осмотрелись. Кроме них — никого. Имелась небольшая авансцена и белый прямоугольник экрана. В темных местах кинозала зеленым светом горели надписи «ВЫХОД».

— Это не средневековье, — произнес Виталий.

— Пожалуй, ты прав, — с улыбкой сказал Виктор.

— Рофлишь?

— А что?

— Я думал, если музыка средневековая…

— Не средневековая, а подделка под средневековье.

— Тогда всё понятно, — сказала Наташа. — Раз все не настоящее…

— Так, стоп. Забудем, что это все нереально и примем правила игры этого мира.

— Может, что-то пошло не так? — спросила Лена.

— Да всё так. Примите правила игры и тогда…

— Пока это кинотеатр и у нас два пути, — начал рассуждать Виталий. — Мы останемся здесь и дождемся сеанса, или выйдем. Вон там выходы. — Он указал на тусклые зеленые огни.

— Людей нет, но это не значит, что сеанса не будет.

— Вить, принимай решение.

— Замечательно, как что, так сразу я. Ладно. Остаемся. Следовательно, сейчас начнется сеанс и всё внимание туда. — Он указал кивком на белый прямоугольник.

Они повернулись к экрану.

С минуту ничего не происходило.

Затем свет медленно угас, четыре человека погрузились в полную тьму. Можно было потерять ориентацию в пространстве, даже голова немного закружилась, но спас зеленый свет выходов.

Что-то щелкнуло, застрекотало, экран зажегся и погас, по нему забегали «белые мухи» фотографического брака. Опять вспышка. Ослепление прошло, и они увидели белую комнату. Широкоугольная перспектива искажала пропорции помещения, отчего оно казалось аномально вытянутым слева направо, а потолок вогнутым и низким. В комнате нет мебели, окон, а стены покрыты мягким материалом. Такое помещение могло находиться только в психиатрической больнице. Помещение для особо буйных пациентов. Дверь — тоже белая — распахнулась, и на пороге показался вполне нормальный человек — офисный клерк: черные брюки и белая рубашка аккуратно сидели на нем и были тщательно выглажены. За спиной человека ничего не разглядеть, но зрители обратили внимание на лицо. Лицо клерка спокойно. В правой руке клерк сжимал бейсбольную биту.

Сделав шаг, незнакомец остановился и, не наклоняясь, медленно снял ботинки. Поставил ботинки в сторону. Отполированная обувь недвусмысленно блеснула материальным благополучием, за которым на самом деле маскировалось желание быть кем-то, но не желание быть самими собой, а еще довеском обозначался социальный статус и инаковость. Странное сочетание двух взаимно уничтожающихся модусов поведения («статусность» и «инаковость») пришедшего не смущала. Не смущала, видимо, не только его, но и подобных ему. Не могли сидеть, казалось, в одной голове заботливые мысли о социальном благополучии и безоглядный бунт против общепринятого, но мысли, как две половины мозга, заключили пакт о ненападении и стали дополнять друг друга.

Из-под брюк незнакомца выглянули белоснежные носки. Когда клерк мягко начал ступать по полу, как ступает осторожно судьба с мыска на каблук, стало заметно, что пол покрыт белым плотным ворсом. Вошедший человек крался словно кошка, слегка покачивая бейсбольной битой. До камеры осталось два метра. Клерк остановился, приставил спортивное орудие к стене, засучил рукава выше локтя и машинально пригладил короткие волосы. Несколько секунд он всматривался в объектив. Теперь зрители смогли рассмотреть лицо офисного планктона: молодое, ухоженное и спокойно-сосредоточенное. Имелись легкие морщинки во внешних уголках глаз — человек часто щурился на работе в монитор компьютера.

Лицо незнакомца оставалось бесстрастным. Ни одна мысль не пробегала по нему, ибо процесс мышления происходил в таких глубинах сознания, что ментальная рябь не достигала кожного покрова.

Человек выдохнул, неожиданно сделал несколько приседаний, стараясь широко расставлять ноги. Занялся руками: сжал пальцы в кулаки, развел руки в стороны, соединил их на груди, точно защищая ее от невидимого удара, поднял руки вверх, и, согнув в локтях, коснулся кончиками пальцев плеч.

Клерк взял биту, словно двуручный меч, и встал в стойку, казалось, собираясь ударить по летящему мячу. Плавный замах — и офисный работник застыл в ожидании. Прищурился вдаль. Лицо исказилось гневом. Рот изрыгнул ругательство. Прыжок к камере, и удар опустился то ли на камеру, то ли на стойку, на которой стояла аппаратура. Однако аппаратура не упала, только дрожь прошлась по экрану, и объектив продолжил смотреть на клерка. Изображение покачивалось некоторое время подобно маятнику вправо-влево, совершая одновременно движения вверх и вниз. Аппаратура была защищена и встроена в амортизирующую конструкцию.

Незнакомец, не давая успокоиться камере, переложил биту в правую руку, но подумав, перекинул ее в левую и молча нанес очередной удар. Пробежала помеха — белый шум, — но картинка восстановилась. Бита оказалась в правой руке, и последовал более сильный удар, после которого объектив стал снимать потолок.

— Упал, старый козел?! — крикнул работник офиса. — Мы еще с тобой, сука, не договорили! Сейчас я тебя подниму! Не хочешь?! Ну, тогда иди петухом в курятнике работай. Вали! Здесь тебе не место!

Дрожь изображения. В кадр вновь попал клерк. На этот раз его взгляд выражал неподдельную ненависть, а зритель понял, что камера закреплена в манекене. Манекен был чучелом начальника, и, чтобы снять внутреннее напряжение сотрудников, манекен установили в специальной комнате отдыха. Непонятно было, зачем устанавливать камеру, тем более в чучело, технически это рискованно, так как камеру могли заметить, а если и не заметить, то повредить. Возможно, таким способом восстанавливалась социальная справедливость, и приводились в равновесия демократические принцы равенства. Все равны, а, следовательно, начальник должен знать, кто из подчиненных больше его ненавидит. Правда, здесь срабатывала так называемая профессиональная деформация: люди, которые дольше проработали в офисе, больше всех избивали суррогатное руководство не в силу того, что они его ненавидели, а потому, что начальник был воплощением доставшей всех системы. Либо все-таки это частная инициатива, а не корпоративная установка, и глава офиса по недомыслию захотел таким способом вычислить нелояльных сотрудников и подрезать бухгалтерию.

Довольно атавистично, решили зрители. Таким сейчас никто не пользуется. В офисах не стоят чучела начальства, поскольку существует множество способов выпустить пар и сгладить усталость от профессии, да и офисы теперь перенесены в квартиры и практикуется дистанционная работа.

Пока клерк издевался над манекеном, Наташа, Лена, Виктор и Виталий с удивлением и растерянностью наблюдали за сценой. Они еще не полностью погрузились в путешествие, потому как мыло (точнее, крип-крэп) не до конца сломил волю и не размягчил личность, которую потом можно будет вливать во всевозможные русла сюжетов.

Работник завершил экзекуцию и покинул комнату отдыха. Кадр застыл, имитируя остановку киноаппарата. Через недолгое время кадр бы оплавился, завоняло бы жженым целлулоидом, однако реальность была условностью.

Белый прямоугольник комнаты отдыха чуть отдалился, и стало видно, что это кадр в кадре. Демонстрировался короткометражный фильм о том, как два человека просматривали запись с камеры наблюдения, установленной в манекене. Люди сидели в кожаных креслах с высокими спинками. Одно кресло бледно-зеленого цвета, другое — неопределенного красного. Видимо сидения были старые и потертые.

— Это первые записи, которые нам удалось спасти. Вы знаете, что в том офисе случилось?

— Пожар.

— Точнее поджег. Но перейдем к следующему материалу. Скажу сразу, что подозреваемый не посещал комнаты с манекеном.

— Скорей уж не подозреваемый, а…

— Формально следствие еще не кончилось, и правильнее придерживаться этой терминологии. Прошу внимание на экран.

На секунду белая комната погасла, будто свет выключили в ней, и вновь появилось тоже помещение. На этот раз вошла девушка с битой. На девушке был деловой костюм, по которому безошибочно определялось ее социальное положение и материальные устремления. Не смотря на то, что люди оказались разными, как по возрасту, так и полу, сознание зрителей невольно соскальзывало в мысленную ловушку, совмещающую две видеозаписи; и два человека становились клонами друг друга. На секунду можно было впасть в заблуждение и решить, что тот мужчина изменил внешность посредством пластики и макияжа, переоделся в женскую одежду и сменил прическу.