Евгений Анатольевич Пышкин Башня молчания

Случилось тоже представление. Девушка, впав в гнев, наносила битой удары по манекену начальника, ругалась, тяжело дышала и, наконец, выбившись из сил, покинула комнату отдыха.

Кадр застыл.

— Таких записей сохранилось много, — произнес человек в кресле, когда ролик закончился. — И как вы думаете, кого нет на записях с манекена?

— Подозреваемого. Это же очевидно. Вы же сами сказали.

— Точно.

— Но почему? Психологическая разрядка нужна, и намеренно избегать терапии опасно для него и окружающих. Я бы сказал, здесь кроется нечто садомазохистское.

— Тут потребуется помощь психолога, если не психиатра. Нужно создать психологический портрет нашего подопечного. Возможно, патология так укоренилась в его сознании, что появление комнаты отдыха наоборот толкнуло на преступление, а не уберегло от непоправимого шага.

— Слишком сложно. Меня тревожит мысль, что в ваших рассуждениях кроется ошибка.

— Не спорю. А теперь перейдем к последнему эпизоду инцидента. Сейчас вы увидите кабинет начальника. Съемка в день совершения преступления.

Кадр погас и, спустя несколько секунд, появился другой.

Кабинет начальника.

Начальник сидел за столом.

Обстановка кабинета выглядела странной из-за несуразной мебели. Можно было на паузе хоть час всматриваться в нее, но так и не понять, зачем эти все предметы интерьера. Они словно свалены грудой в единое пространство, и даже их аккуратная и выверенная расстановка не спасает убожества.

Стол для совещаний с массивной столешницей, но на тонких металлических ножках, и еще один стол — стол руководителя, за которым сидел начальник. Столешница также массивна, но тумбы ящиков слева и справа напоминают гусеничные траки навсегда остановившегося танка. Там, где должна быть башня — пресс-папье с квадратным стаканом для канцелярских принадлежностей. Стулья, окружающие стол для совещаний, черные и теряются в интерьере. Они похожи на длинноногих высушенных насекомых, место которых в энтомологической коллекции за стеклом. Ковер на полу вовсе не нужен. Его цветастый узор больше подходит для восточного базара, где он гармонично сочетался бы с атмосферой загадочности азиатских стран. Наконец, убивала интерьер люстра, выглядящая как уродливый хрустальный паук, повесившийся на стальной паутине.

Единственное мягкое кресло, кроме кресла начальника, располагалось перед столом руководителя. В это кресло садились гости, погружаясь в мягкую и бесшумную экокожу, которая оказывалась при ближайшем рассмотрении серым дерматином. Гостевое сидение стояло на коротких раскоряченных ножках, еле выглядывающих из-под обивки, как кости из-под жировых складок. Удобные подлокотники в виде валиков и чересчур высокая спинка принимали человека в свои равнодушные объятия. Гость оказывался ниже. Начальник говорил всегда сверху, даже если сидел.

Однако вошедший не собирался занимать гостевое кресло. Он торопился. Камера показала его со спины. Затем было переключение на другую камеру. Она снимала сверху и чуть сбоку. Пришедший клерк сжимал в правой руке биту.

— Вы ошиблись, — спокойно произнес начальник.

— Возможно, а может и не ошибся.

— Чего вы хотите?

— Да собственно ничего.

— Тогда…

Руководитель не договорил. Клерк стремительно шагнул к столу и нанес удар битой по голове начальника. Начальник сполз на пол, оказавшись в пространстве между столом и окном. Клерк легко перепрыгнул стол, скользнув по столешнице и сшибая канцелярию, будто проделывал этот трюк неоднократно, затем слез на пол и методично начал наносить удары по лежащему телу. Начальник не произнес ни звука, видимо удар по голове лишил сознания.

Клерк перестал избивать руководителя, распрямился, открыл окно и шагнул в него вместе с битой.

Экран погас.

Остались только два человека сидящих в креслах на черном фоне. Молчание длилось около минуты, но пауза, казалось, затянулась слишком и первая фраза прозвучала подобно звуку упавшей капле среди давящей тишины.

— Ну, надо же. Он выжил?

— Нет. Пятый этаж. Мгновенная смерть.

— А руководитель?

— В коме.

— Кстати, как я понял, он… Язык не поворачивается назвать его преступником. Короче, клерк, как я понял, не посещал-таки комнату отдыха.

— Верно. Об этом я говорил не раз и не два. Или забыли?

— Нет, не забыл. Всего лишь уточнил. Я еще нахожусь в ступоре от простоты преступления. Но почему именно он не посетил комнаты с манекеном? Что говорит на это психиатр? Какие есть соображения?

— Клерк жил один. Ни семьи, ни родственников. Предполагается, это и сыграло пагубную роль.

— Сомнительно, но…

— Я бы мог сказать в этом случае: так сошлись звезды или так легли карты, что отчасти будет верным, но мои слова только обобщение инцидента. Кстати, в этом виновата отчасти и система.

— Система? Что вы имеете в виду?

— Рутинная работа убивает мозг. Хуже того, она лишает человека адекватного восприятия реальности.

— Но вы-то не пойдете против системы?

— Я-то? — Человек задумался. — Здесь всё законно. Я о системе. Все говорят о коррупции. Коррупция, коррупция, коррупция. Подразумевают казнокрадство, взятки, кумовство и так далее, но забывают о бюрократии, как об одном из узаконенных видов коррупции. Например, я хочу поставить розетку питания двести двадцать вольт на свое рабочее место. Что я сделаю? Пойду куплю ее в магазине и договорюсь устно с начальником электроцеха, чтобы он выделил мне при возможности электрика, который и поставит розетку. А как происходит? Я пишу служебную записку на имя начальника электроцеха: прошу Вас обеспечить рабочее такое-то отдела такого-то… Догадываетесь, чем всё это заканчивается?

— Догадываюсь.

— Записка запускается в электронную систему общих заявок. Месяц она там маринуется. Наконец руководитель мне отписывает, что розеток у него нет.

— Но не из-за розетки всё это? Хотя… Как последняя капля, переполнившая чашу…

— Не думаю. Кроме того, цель бюрократической системы достигнуть своего идеала, выражающегося в формуле «работа ради работы». Своеобразный вариант, как говорили раньше, итальянской забастовки: создать бурную деятельность, но никуда не продвинуться.

— Кажется, здесь комплекс проблем, включая профессиональную деформацию.

— Именно.

— С этим надо разобраться.

— Пожалуй.

Они встали с кресел, и ушли за границу экрана.

Кинопроектор погас. Освещение в зрительном зале плавно становилось ярче. Бордовая ткань сидений медленно выплыла из мрака, обозначилась авансцена, аварийные выходы бежевыми прямоугольниками возникли справа и слева. Зеленое светящееся табло потерялось при нормальном освещении.

— И как это понять? — спросила Наташа.

— Ты о чем? — не поняла Лена.

— Загрузочная программа, — откликнулся Виктор.

— Мы не в виртуальной реальности, — заговорил Виталий, — но мысль проста, как… Не знаю, что.

— Какая вирта?

— Вообще-то, словосочетание «виртуальная реальность» — оксюморон. Если виртуал признается чем-то ненастоящим, то есть не реальным, то виртуальность не может быть реальностью. Это как если бы я сказал: настоящий вымысел. Как будто существует поддельный вымысел.

— На самом деле все это выхлоп человеческого ума, а, значит, условность, — вставил свою реплику Виктор. — Интересно, на каких оборотах работает двигатель внутреннего сгорания нашего ума? А вообще, я хотел сказать, что язык определяет характер реальности.

— А не наоборот? — спросила Лена.

— Наоборот — это только кажется.

— Я спросила, как это понимать. Вы сказали, что загрузочная программа, — попыталась вернуться в начало беседы Наташа.

— Виталь?

— Я имел в виду постепенное погружение. Вопрос: вы же осознаете, что находитесь внутри сна? Точнее внутри общего инфополя, которое есть наше коллективное измененное сознание?

— Да.

— Вот это оно и есть.

— Что?

— В рот мне ноги! Где мы сейчас?

— В доме классной милфы.

— Виктор!

— А в чем дело, Лен?

— Нет. Наши тела там. В доме. А что мы видим?

— Зал кинотеатра.

— Верно. Причем древнего кинотеатра. Люди смотрели раньше 2D-фильмы, пусть иногда и называли их 3D и даже 5D, но, по сути, они оставались двухмерными, ибо всё вокруг происходило именно около зрителей, имея четкую границу между «здесь» и «там». И этот кинотеатр — метафора нашего погружения. Вначале мы будем отстранены, а затем…

— Я понял тебя, — перебил Виктор. — Затем мы сами станем участниками какой-нибудь истории, а главное, забудем, что мы участники.

— Плюс стопяцот. Древний кинотеатр не давал полного погружения. Ошибочно старались погрузить физическое тело, а не сознание.

— Но тело и сознание связаны, — возразила Наташа.

— Тогда обратимся к древним и к их натуральному коровьему молоку. Молоко налито в кувшин. Скажи, молоко является неотъемлемой частью сосуда?

— Нет.

— Тогда откуда оно берется?

— Из коровы?

— А откуда она берет молоко?

— Ест и пьет, — неуверенно вымолвила Наташа. — Пищеварение… Расщепление на жиры, белки и углеводы… Да молоко и есть жир.

— Еще раз стопяцот. Природа молока никакого отношения не имеет к природе сосуда. Так и сознание, влитое в тело, никакого отношение к природе этого тела не имеет. Молоко — жидкость, оно повторяет форму кувшина, но никогда не станет кувшином, так и мы ошибочно считаем, что сознание это наше тело.

— Мля.

— Мой мозгх мертв.

— А кто доит корову?

— Древние сказали бы: бог.

— Ну-ну, — ответила Лена. — Бог доит корову, получает молоко и вливает в сосуды, появляется сознание. Остается определиться с коровой. Кто она? Точнее, что оно, что за механизм, создающий сырье сознания, а, может, само сознание?

— Баянизм какой-то.

— Фрейдизм.

— В темном лесе, в темном лесе очень злые муравьи, — пробубнил Виктор.

— Чего?

— Мы нагородили деревьев там, где их быть не должно. А речь шла о втором уровне погружения.

Они сидели боком к белому экрану, обсуждая молоко-сознание, но краем взгляда заметили, что экран позеленел. Они одновременно повернули головы.

— А вот и следующий уровень, — сказал Виталий.

Экран исчез. Он превратился в панорамное окно, в котором виднелись зеленое поле, лес ближе к горизонту, а в небе – солнце, стремящееся к закату.

Они поднялись на авансцену, чтобы ближе рассмотреть пейзаж.

Виктор осторожно вытянул руку, желая коснуться невидимого стекла, но рука прошла сквозь — преграды не было. Удивление вызвала детализация ощущений. Кожа чувствовала застоявшееся тепло кинозала, а когда рука погрузилась в иной мир, то кончики пальцев поймали солнечные лучи и свежеть ветерка. Звуки природы плавно, величественно и осторожно втекли на авансцену. Они обладали плотным телом, более плотным, чем вода, звуки заполнили ближайшее пространство, затем поглотили ряды кресел, погружая их навсегда в подвижную и веселую жизнь, что бурлила по ту сторону экрана. Звуки отразились от противоположной стены, где располагались дополнительные входы и, уподобляясь морскому прибою, вернулись к ногам Виктора, Виталия, Наташи и Лены. Одновременно запахло разогретой и пряной свежестью трав и леса, смешенной с влажными запахами. Застрекотали насекомые, запели птицы.

— Обалдеть, — медленно проговорила Лена. — Вот это кру-у-уть.

— Да, круть. Ни какой-нибудь дешевый VR.

— Что ж, за мной вентиляторы, — сказал Виктор.

Он перешагнул через высокий порог. Остальные последовали за ним. Пару шагов они прошли по обожженной солнцем траве и оглянулись назад. Экран исчез. За их спинами простиралось бескрайнее поле до горизонта, петляла широкая грунтовая дорога, по которой ехало несколько телег, рядом с ними шли люди, и гарцевали всадники. Незнакомая группа оказалась отрядом красноармейцев. Один из них — командир — глянул на них и крикнул:

— Ну, чо встали, как неподоённые? Второй раз объяснять не буду? Нам туда! — и красноармеец указал кнутом на опушку леса. — Там и встанем. — Он заткнул кнут за голенище.

Молодые люди невольно осмотрели друг друга и заметили, что их одежды изменились. Если в кинотеатре они были в пляжных костюмах, то сейчас — простые гимнастерки, перетянутые кожаными ремнями, темные штаны, довольно изношенные ботинки, а на головах фуражки с красными звездами над козырьками.

Виктор молча отдал честь.

— Не кочевряжься! — прикрикнул командир.

Они примкнули к отряду.

Минут через десять отряд остановился перед лесной опушкой.

Небольшая часть отряда на закате была послана в лес к селу Ямки, где предполагалось найти белогвардейцев. Контра должна была остановиться там на ночлег. Ямки находились в трех верстах и, как объяснил командир, дюжина домов стояли на большой проплешине, окруженные со всех сторон лесом. Виктор, Виталий, Наташа и Лена вошли в разведывательную часть отряда, а вторая подтянется чуть позже и в суматохе добьет оставшихся врагов.

Когда смеркнулось, они добрались до села и наблюдали за ним из укрытий. Виталий даже сумел рассмотреть Ямки в бинокль. Ямки оказались небольшим поселением: дома почему-то стояли полукругом, имелся амбар, его охранял часовой. Один из домов стерегли тщательней — часовых больше, не только на входе, но и на заднем дворе мелькнул вооруженный белогвардеец.

— Шельма беломордая, — буркнул кто-то, — но ничо…

— Там, знать, штаб.

— Командир отряда и проча штабная шелупонь, — пояснил третий.

— Выждем. Накроем позжее.

— Не горячись. Обойдем со всех сторон и одновременно…

— Верно, говоришь.

— Вы, четверо, здесь остаетесь. — Слова относились к Виктору, Виталию, Лене и Наташе. — Ясно?

Они кивнули.

Красноармейцы тихой сапой расползлись и перестали быть заметны, а четверо оставшихся людей ждали сигнала — выстрелов.

Пахло тишиной: разогретым воздухом, сосновым духом и землей — все это, смешиваясь и сгущаясь, точно природный настой, медленно втекало в ноздри, чуть щекотало и успокаивало. Трудно поверить о существовании вражьего лагеря здесь. Виделась мирная и неспешная картина сельской жизни, и только вооруженные люди своим присутствием убивали пасторальную картину.

Горизонт неумолимо гас, лес медленно погружался в ночь, будто кто-то заливал его крепким чайным настоем. Стволы и ветки царапали темь, тщетно стараясь побороть ее. Показалось на миг, что им удалось ранить надвигающийся мрак, и он стал отливать бордовым, но, в конце концов, деревья утонули в ночи, точно уставшие мертвецы проглоченные землей. Так завершился цикл. Так в очередной раз солнце родилось на востоке, весь день оно скользило по небосводу, наконец, устав, умерло, и похоронено было самой природой.

Прозвучал выстрел. В ответ на него кашлянули другие ружья.

Ожидали собачьего лая и куриного испуганного квохтанья, но оказалось, что в Ямках не держали живность: ни собак, ни коров, ни коз, ни птицу. Только дикое людское гиканье точно взорвалось из-под земли и прокатилось по селу. Белогвардейцы замельтешили и начали занимать удобные позиции для обстрела, и именно в этот момент четверо выскочили из-за засады.

Виктору, Виталию, Наташе и Лене повезло. Они сами не поняли, как в пылу атаки невредимыми оказались у избы, где находилось белогвардейское командование. Охрана у входа была убита. Ворвались в дом. Глаза не сразу привыкли к слабому освещению. Скорей слухом, чем зрением, поняли, что командир убежал, каким-то чудом шмыгнув на чердак, провожаемый выстрелами. Кроме него (вот странность) в избе никого. Они рванули на чердак. Командир — белогвардейский офицер — разломав ветхую крышу, сиганул вниз. Тогда они выскочили на улицу и лихорадочными взглядами выцарапали его среди неразберихи. Командир бежал к амбару.

— За ним!

Амбар стоял недалеко и, отстреливаясь, четверо ворвались внутрь вслед за беглецом.

Амбар не имел окон – бежать врагу некуда.

— Ну, что, офицерская сука, спета твоя песенка?! — крикнул Виктор. — Попил кровушки народной, и будя! Дай, теперь и нам попить твоей!

— Сначала возьмите меня живым!

Офицер ощерился по-звериному. Заметны стали клыки. У белогвардейца они оказались длинными, точно у хищного зверя. Неизвестно откуда в руках у него взялся зажженный факел. Он кинул факел, не глядя, назад. Амбар запылал. Офицер, выкатив глаза, зашипел, изображая упыря.

Красноармейцы заметили движение в зрачках кровопийцы, и это не они отражались в них, не они, окружившие врага и нацелившие ружья на него. Там происходило какое-то странное движение, не имеющее ничего общего с творящимся вокруг, словно чужеродная жизнь зашевелилась в офицере.

- Пиявиц проклятый, - сказал Виктор.

Мгновение спустя разум красноармейцев скользнул в упыря, пронзая сознание бестии. Именно так это и представилось. Враг был всего лишь тонкой кожицей, хрупкой преградой между этим миром и миром холодного хаоса, готового вырваться из глаз офицера.

- Пиявиц? – спросил белогвардеец. – Что ты можешь знать обо мне? Кто я, по-твоему? Человек или нечто из иного мира? Цвет из космоса? Всемогущий или всемогущая? Глупо заботиться о роде, применяя разные эпитеты к верховной сущности. Он, оно и она. Всё вместе. Женский род, или все-таки мужской? Средний? Нет! Есть только два рода в природе, но очень странны подобные измышления, снижающие статус божества. Божество должно быть выше этого. Божество не думает о половой принадлежности и, как показала история, все мы стремились к всемогущему богу, стремились стать им; тем, который прячется под разными масками, мы стерли пол ради этого, но не сие обидело великую сущность. Она понимала, что половая индифферентность приведет к медленному вымиранию не только физическому, но и психологическому, духовному. Есть только два пола, иначе – вымирание вида. Потеря лица — вот, что страшно, вот как это называется. Характеры миллионов смешиваются, превращаются в единый среднестатистический поток, становятся роем. Сущности было всё равно, она не обратила внимания, но сразу острие взгляда (хотя взгляда у нее в физическом понимании нет) воткнулось в нас, когда мы стремились к бессмертию и к переходам между мирами. Это двойное покушение на всемогущее божество подобно вероломному вторжению на его территорию. Бессмертие — это покушение на время. Игнорирование огромных расстояний, почти мгновенное проникновение сквозь множество вселенных — это покушение на пространство. Ибо сказано верховной сущностью: берите всё, но время и пространство безраздельно принадлежат мне. Но мы не захотели останавливаться, мы двинулись дальше. Один древний мыслитель, обладающий едким умом и острым языком, не без сарказма говорил: не бойтесь смерти, не смерть убивает, а жизнь, ибо смерть есть порождение жизни. Ах, если бы он знал, насколько оказался прав. Жаль, конечно, не дожил он до последних времен, а с другой стороны, к счастью, что он не дожил до сегодняшнего дня. Он бы увидел наш триумф и поражение. Верховная сущность дождалась нужного момента (отдаю должное ее терпению) и победила нас, стерла с лица Умбры, как насекомых. Горькая ирония заключалась в том, что нашими биологическими предками отчасти были насекомые. Вспышка звезды почти погубила нашу цивилизацию. Я говорю почти оттого, что, погибая, мне удалось скрыться от жестоких лучей гнева всемогущего бога. Я был ослаблен, но в роковой момент увидел перед собой искажение пространства. Оно выглядело разноцветным пузырем, словно какой-то шутник надул упругую субстанцию и начал играться с нею. Пузырь искажения то становился больше, то уменьшался; неясно, то ли действительно так, то ли он быстро приближался и удалялся. Короткий миг осмысления длился тягуче долго. Смерть, которая пришла из нарождающейся жизни космического тела, не дала времени на размышление. Я потянулся к искажению, скопил в одной точке сознания всю волю и выплеснул ее в пространственный пузырь. Пузырь расширился и всосал в себя. Покидая свой мир, скорее ощутил, чем понял и увидел: искажение оказалось своеобразных шипом, что проткнул несколько миров, и мне ничего не осталось, как скользнуть по блистающей игле перехода в другой мир. Да, скользнуть. Не было иного выхода. Зато я увидел четырех существ, которые создали переход. Это были вы. Вы стояли передо мной, застыв, и дуновение ваших эмоций принесло запах растерянности и удивления. Обычно так пахнет остывшее тело, покрытое липким потом похожим на слизь. Видимо, существа не хотели ничего создавать, всё получилось случайно. Я оказался в тесном пространстве их мира, охваченным огнем. Сработал рефлекс — скользнул дальше и провалился во тьму чьего-то очень древнего сознания. Кажется, физический носитель его давно умер, но мне (или я здесь не причем) удалось воскресить существо. Я этого не хотел. Воскрешение произошло помимо воли. Я думал: как, каким образом затеплилась жизнь? Мысли заворочались тяжело подобно мохнатым личинкам. Я плохо соображал и очень устал, поэтому провалился в подобие сна. Правильнее говорить, забылся сном без сновидений. Последние зыбкие мысли и словесные ручейки, их сопроводившие, были: похоже на каменный шар, который врезается в другой покоящийся шар, и тот теряет покой и оживает, катится в сторону по направлению удара. Так почти смерть моя породила жизнь. Древнее сознание ожило, тело восстало из праха, а я, отдав ему все силы, не умер, а только уснул. Смерть порождает жизнь, а жизнь порождает смерть. Прав был мыслитель. Прав ли? Потом увижу. И сейчас я ухожу в то древнее тело. Я краткий миг видел свое близко расположенное будущее. Да и у времени есть пространство.

Ощерив зубы, округлив глаза, белогвардейский офицер обратил лицо к потолку и завыл как волк. Неясно, обезумел он, или всего лишь издевался над красноармейцами, а если последнее, то в чем смысл издевки?

Выходка выбила из колеи, но офицеру было плевать на дула ружей, что наставлены в его грудь, казалось, он потерял не только рассудок, но и зрение. Белогвардеец посмотрел на четырех человек невидящим взором.

— Что, красная мразь, что? — прошептал враг пьяным голосом.

Слова дались ему с трудом. Он тяжело срыгнул их себе под ноги, как крупные не переварившиеся куски парного мяса.

— Уйдите от меня, сгиньте нечестивцы! Я…

Офицер, не договорив, вскинул голову и завыл на высокой ноте, почти фальцетом, а затем звук упал в нижние октавы, будто скользнул к самой низкой ноте.

— Спятил, — сказала Лена.

— Да? — усомнился Виталий.

Офицер расползся по швам. Он будто превратился в перчаточную куклу, которую попытались натянуть на большую не по размеру кисть. Там, где рвалась кожа, появилась серая дымящаяся плоть. Теперь это выглядело так, словно некто срывал с себя обтягивающее снаряжения. Человеческие покровы разлетелись в стороны кости, мясо, разбрызгивая внутренние жидкости. На месте белогвардейца стояло согбенное под два метра ростом серое существо. Оно имело антропоморфную фигуру аномально вытянутую и худую, точно сделанную из упругой стекловидной субстанции — похоже на прозрачную смолу — пустой внутри, и в пустоте клубился плотный дым. Существо быстро осмотрелось, заметило огонь вокруг, подогнуло колени для прыжка, но не прыгнуло, а растворилось в небольшом смерче, что возник в центре худого тела.

Амбар опустел. Огонь бушевал повсюду, но дверь еще не объяло пламенем. Выход был за спинами красноармейцев. Первым у двери оказался Виталий. За мгновение до бегства из горящей постройки, он заметил массивную ручку-кольцо. Она выпадала из окружающей их реальности, ее не должно быть здесь. Ручка из меди, отлита в виде головы льва, что, ощерившись, держал в зубах кольцо, не собираясь расставаться с добычей. Виталий схватил кольцо. Ледяной холод ожег пальцы. Он дернул на себя дверь, дверь слетела с петель и растаяла в воздухе как призрак. Постфактум он вспомнил, что изначально она открывалась наружу, а не внутрь.

Пробежав несколько шагов, Виталий встал в изумлении и бросил взгляд назад. Он увидел Виктора, Лену и Наташу, но село Ямки исчезло. Они стояли среди каменистой пустыни ночью. Небо нависало черным стеклом. Луна лила синий свет, который выглядел остекленевшим, а звезды отсутствовали. Впереди виднелся лес лишенный листвы. Стоял холод. Виталий поежился и вспомнил о ружье и об армейской одежде. Оружие пропало, и они вновь были в пляжных костюмах.

— В рот мне ноги, у меня голова как воздушный шарик! Ничего не соображает. Мы где?

— Лес какой-то, — сказала Наташа.

— Лес? — удивилась Лена, — я вижу насекомых.

Они всмотрелись. Нет, все-таки лес, но уродливый. В страшной сказке это был бы обязательно заколдованный лес. Низкорослые деревья походили на засушенных пауков: туловище наполовину в грунте, а ноги задраны — так и застыли хитиновые скелеты.

— Мы выпали из этой реальности, — сказал Виталий. — Вначале я чувствовал себя настоящим солдатом в отряде красноармейцев, но после того, как это серое нечто разорвало офицера изнутри…

— Согласен. Что-то сбилось, но что? Что могло пойти не так? — Виктор направился к лесу.

Остальные последовали за ним.