Евгений Цикада Переживания души

Мика сидела в комнате Лии, опираясь спиной о кровать и уткнувшись лицом в поджатые ноги, тихо рыдая. Мне больно смотреть на это, но, к жаль, я ничего не могу с этим сделать... Даже как ей помочь — не знаю. Слишком много плохого лезет в голову. Что мне делать? Как быть? Броситься бежать со всех ног? Но это значит лишь обречь всех на ещё большие страдания.

Лия так и держалась за меня до последнего, пока Мика, вытирая слёзы, собирала её вещи. Меня изнутри съедает вопрос: почему этого не делаю я? Тут хоть убегай, хоть нет — всё равно делаешь больно другому. И виноват в этом только я.

Женщины из опеки наблюдали со стороны с отстранённым видом. На их месте я делал бы точно так же: постоянно наблюдать за изъятием ребёнка из семьи — работа, которая добивает психику, и мало у кого она не вызывает отвращения до самой пенсии.

Мика сложила вещи Лии и сделала последний шаг в эту пропасть бездны: застегнула на сестрёнке курточку и крепко обняла её... Да даже не обняла, а вжалась в неё. Мне не хватает решимости сделать хоть что-то, даже сдвинуться с места невозможно — каждый сустав парализовало. Может, от осознания безнадёжности положения, а может, от чего-то ещё.

Обняв Лию точно так же, я невольно вытер слёзы об её курточку. Совсем плохо... Мне совсем... до ужаса плохо.

Дверь захлопнулась. Женщины увели Лию. Теперь мы с Микой остались вдвоём на пороге. На её лице высохли слёзы, оставив за собой кривые мокрые линии. Она приподнялась и ушла в мою комнату. Ни на секунду не промедлив, я последовал за ней. Она тяжело упала на кровать и отвернулась к окну, грызя ногти.

Я прекрасно понимаю её состояние. Раньше, когда я видел Мику в подобном настроении, она просто читала книжки — фэнтези и прочее. Но как теперь ей наслаждаться вымышленными мирами, когда реальный рушится на глазах?

Решив не беспокоить её лишними вопросами, я просто отвернулся в противоположную сторону, к двери.

Вокруг висят постеры разных инди-групп, выступавших в нашем городе. Ладно бы просто висели — ну и чёрт с ними! Но именно сегодня им нужно напоминать о минувших днях... Раньше, посмотрев на них, я бы сказал что-то вроде того, что был счастлив в пьяном угаре с другом, истаптывая танцпол, пока гаражная группа упивалась песней про несчастья и боль. Тогда мне казалось, что боль кроется где-то в вечном поиске себя, во взрослении... Но теперь она померкла и представляется ничтожной. У нас нет ни сил бороться, ни желания. Мы просто выгорели дотла, бегая по полю несчастий, преследующих нас уже четыре года.

Мика уснула в той же позе, в которой и легла. Когда я заснул, мне стал сниться странный сон: я бегу через тёмный лес, хотя в небе светит солнце. В вышине летит маленький метеорит, рассекая облака и оставляя за собой сгустки дыма. В этом есть своя красота. Мне его жаль: он рождён, чтобы сгореть или взорваться на Земле. Но, сгорев, он хотя бы растворится среди вечно холодных звёзд, поэтому, как мне кажется, ему не страшно умирать. Видимо, понимает свою судьбу — ведь зачем ему эта жизнь среди бесконечных чьих-то грёз? Похожи мы с ним... Только меня всё это ещё не постигло: он уже сгорел, а я — на грани.

Из сна меня вытолкала Мика, не проронив ни слова. На часах было около трёх ночи. Глаза совсем заплыли, и циферблат стал скорее размытым образом, чем системой времени.

На кухне она неуклюже пыталась управляться с тем, что было под рукой, постоянно всё роняя. Удивителен сам факт, что Мика вообще сдвинулась с места... Да чего таить, я и сам от себя в шоке. Вроде бы есть не хочется совсем, не пить... Не могу решать за неё, но мне лично сейчас точно не до этого.

В какой-то момент она встала за моей спиной и повисла у меня на плечах. От шока я не смог проронить ни слова. Она упала прямо мне на шею, и я быстро перехватил её, чтобы мы оба не рухнули на пол.

Наш первый в жизни поцелуй не выглядел романтично и совсем не соответствовал обстановке грязной кухни. Мы упали прямо на пол, сжимая друг друга так, что, казалось, её пальцы вырвут из меня кусок плоти. Нам тяжело обоим. Не знаю... Мне кажется, будто мы — два утопающих, которые вместо помощи друг другу нервно сгребают одежду. Для чего всё это?

Мика после всего отключилась совсем — от бессилия. Я уложил её на кровать и, укрывшись чем было, лёг домучивать хотя бы ещё пару часов сна.

На утро в плече сильно отдавались жгучие следы ногтей, а тело совсем не слушалось и вопило так, будто мы совершили что-то ужасное, на уровне со смертным грехом. Зайдя в ванную, я увидал под глазами ещё более синие мешки, чем вчера... да даже позавчера. Ощущение, будто теперь я стал не просто выглядеть как смерть, а превратился в её часть.

На кухне после утренних процедур обнаружился разгром: по полу валялись мои вещи и некоторые её — даже бант с рубашки. Но самой Мики нигде не было... Оббегав весь дом, я так и не смог её найти.

Быстро собрав вещи, я бегом отправился к её дому. Меня мучает беспокойство — и вовсе не за прошедшую ночь, а за то, что у неё сейчас на душе.

Дверь в её маленькую квартиру оказалась незапертой, но самой Мики внутри не было. В доме творился полный хаос: разбросанные вещи, разбитые рамки с фотографиями... Всё перевёрнуто с ног на голову — можно сказать, пронёсся торнадо. Немного побродив и собрав хотя бы осколки с пола, я решил уйти. Мне нелегко оставлять всё так, да и не верится, что такая хрупкая девушка, как Мика, могла провернуть подобное... Хотя силы ей не занимать.

На улице веяло дневной жарой бабьего лета. Воздух плавился и кипел прямо на глазах, оставляя за собой только зной и запах раскалённого асфальта. Улицы, пусть и для рабочего времени, совсем опустели, оставляя меня наедине с собой.

Присев в тени и упав на прохладный бетон, я мог думать только об одном: куда она могла запропаститься? С текущим состоянием Мики просто взять и пойти на учёбу было бы сродни фантастике или её нереальной выдержке...

Смотря ввысь, я очень хотел бы оказаться среди этого ясного, синего неба и ловить облака на сёрферной доске, как волны. Но ничего из этого не будет: сколько ни мечтай — всё без толку.

Вернувшись домой и прилёгши на кровать, я заметил, что время по сравнению со вчерашним днём ускорилось, и день стал быстрее подходить к концу. И теперь каждый раз — изо дня в день — ничего не меняется. Заточение дома мне ничуть не помогает. А по радио (будто кто-то делает это мне назло) объявили тайфун на ближайшие несколько недель, и город который день подряд погружается во мрак.

Дни стали лететь очень быстро, не давая обдумывать мысли. Смотря в зеркало, я замечал, что стал походить на измученный скелет: еды толком не осталось, а жизнь всё катится на дно вместе со слёзами неба, бьющегося о мои окна.

От боли каждый день приходилось укрываться в комнате сестры — мне это показалось лучшим решением. Там словно образовался свой метафизический мирок, который немного помогал мне осмыслить происходящее. Я даже отрубался там, вжавшись в её подушку, которую руки не осмеливались отпустить.

В один из таких гнусных и несчастных вечеров на пороге дома раздался дверной звонок.

Открыв дверь, я увидал Мику... Но далеко не такую, как раньше. Её белое длинное платье всё вымокло до предела и было измазано в красных брызгах и пятнах. Волосы намокли насквозь и просто свисали патлами вниз.

Когда я подхватил её на руки, в нос сразу ударил сильный запах железа и сырой уличной воды.

Усадив Мику на стул, я стал хотя бы пытаться расспросить её о том, что с ней случилось. Её тяжёлый взгляд приподнялся из-под висящих волос, и в нём сразу считался почти животный ужас...

— Мика, что с тобой случилось?!

Боль нахлынула на неё сразу. После недолгих рыданий на её лице расплылась какая-то блаженная, предельно измотанная улыбка.

— Уилисс, ты не представляешь, как я рада тебя видеть. Я... Я... Убила их, Уилисс. Теперь мы сможем жить счастливо.

— ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА?! КОГО ТЫ УБИЛА?!

— Ту мерзкую тварь... которая отняла её у нас... Да, ту, которая отняла... И вторую... которая помогала...

— ЗАЧЕМ, МИКА?! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА?!

— Аха-ха, Уилисс, ты недоволен мной? Разве не этого ты желал?

— Желал?! Мика, да приди ты уже в себя!

— Нет, со мной всё хорошо... Это ты ведёшь себя странно... Или горечь уже прошла?

Опустив руки, я смог произнести лишь одно:

— Я разочарован в тебе, Мика...

После этих слов последовал дикий толчок в грудь, и я рухнул на пол, ударившись головой об угол стола. Из рассечённой раны на затылке сразу хлынула кровь, в глазах резко всё поплыло, и накатил животный ужас. Мика выхватила лежавший на столе кухонный нож и, упав колени мне на грудь, нанесла первый удар в живот.

— ЧТО Я ТЕБЕ СДЕЛАЛА, МРАЗЬ?! — После этого выкрика последовал второй удар. — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ТАК ЖЕ, КАК И ЛИЮ! А ТЫ, ЖИВОТНОЕ, ВЫТЕР ВСЕ НАШИ СТАРАНИЯ ОБ ПОЛ!

Ещё один удар, правее. Глазами я её уже не видел: дикая боль пронизывала и ослепляла. По щекам текли слёзы. Не пытаясь защищаться, рыдая и захлёбываясь, я лишь тянул руки прямо к ней — как к сияющему солнцу.

— ТЫ, СКОТИНА, ПРЕДАЛ МЕНЯ! ВЫТЕР НОГИ! ТЕПЕРЬ ГОРИ В АДУ!

Следующий удар, за ним ещё один, и ещё один... Моя белая майка превратилась в кровавое решето, и я начал потихоньку захлёбываться собственной кровью.

— ТЕПЕРЬ НИ ТЫ, НИ КАКАЯ-ТО СЛУЖБА НЕ ОТНИМЕТЕ ТО, ЧТО МНЕ ДОРОГО!

Мне показалось, что она рыдает сквозь этот безумный крик. Но я уже ничего не видел — темнота постепенно заменяла собой всё. Единственное, что я мог делать, — продолжать тянуть к ней руки. Я не надеялся, что она остановится... Мечтал лишь, чтобы она хотя бы обняла меня напоследок, потому что знал: я не выживу.

Нож вновь и вновь касался плоти, превращая всё в месиво. В моей угасающей голове возникли образы и видения, которые я так долго мечтал забыть. Печально умирать вот так: захлёбываясь слёзами и кровью, на чёртовом полу своего же дома...

Последнее, что я, наверное, вижу... Мика, мама, тот тёплый май пять лет назад... Неужели именно это я стремился забыть? Почему я этого не помнил, сколько ни пытался? И Лию, ещё маленькую, играющую с другими...

Всё. Я уплываю подальше отсюда. Все деревья, луга и поля ненавидят меня... Надеюсь, тебя увидят новые и яркие глаза. А пока... пусть меня заменит всё... Всё, что угодно.

— Привет, Рей!

— Здорово! Прикинь, какое дело поступило? Только что врачихи в ужасе прибежали.

— Из больнички рядом? — спросил солидный мужчина, вешая пиджак в шкафчик.

— В общем, поножовщина ночью была. Два подростка, по девятнадцать лет.

— Да ну! Рассказывай. Неужели дело тебе доверили?

— Ага! Криминалистическая группа в шоке прибежала! — ответил Рей.

— Ого... Что же там такое произошло, что даже наших опытных старичков напугало?

— Парень весь в крови лежал. Наши судмедэксперты тридцать одно ножевое насчитали! Говорят, таких ужасов ещё не видели.

— Ничего себе... И кто бедолагу так порешил?

— Девка!

— Да ладно, чушь полная!

— Отвечаю! Парень в реанимации помер — пытались зашить, но куда там, слишком много крови потерял. А на кухне у него эта баба висела... в петле. У меня тут дело, блин, теперь. Говорят, соседи полицию вызвали, но уже поздно было. Тех патрульных, кстати, уже в отпуск сбагрили.

— А что с ними?

— От увиденного один в дурдом слёг, а второй больничный взял — дух перевести.

— Не завидую им... Хорошо, что я только из отпуска вернулся!

— Да там такое... Мне когда фото принесли, я думал сам уже отпуск брать! Ещё эксперт после вскрытия пришёл: а баба-то беременная оказалась! Третья неделя была.

— Вот страсть... И такое сделала?!

— Сам не знаю. Единственные свидетели — их соседи. Они на участке сидели, когда услышали крики и глухие удары.

— Ну слава богу, что вообще вызвали, а то на стариков пока запах не попрёт — никто внимания не обратит.

— Так ещё не всё! У нас тут несколько трупов нашли рядом с центром соцслужбы. Там всё ещё хуже, и, походу, это тоже её рук дело. Помнишь Машу Эндервальт, за которой пол-отдела бегало?