Евгений Адамович Суворов Не плачь, ястреб

– Ну а как все-таки?

– Интересно было: примете или нет?

– Не принял бы.

– Почему?

– По двум причинам: вперед Варки просились две женщины, а вторую причину ты знаешь, она будет поважнее первой: некому коров доить.

– Мы все-таки соседи, – сказал Павел.

– Расстояние тут ни при чем, – сказал Петр Иванович.

– Ну что? – спросила Александра Васильевна, когда Петр Иванович пришел домой. – Отдал ключ от школы?

– А я его и не брал.

– Хорошо поговорил?

– Хорошо.

– Теперь знаешь, к кому надо сходить?

– К кому? – устало садясь на кровать, будто он перед этим дрова пилил, а не ходил говорить, спросил Петр Иванович. – Что ты еще придумала? Никуда я больше идти не собираюсь.

– Я ж не говорю, что сегодня.

– И завтра никуда не пойду.

– Сходи к Лоховым.

– Зачем?

– Дементий расскажет что-нибудь. Может, что-нибудь знает?

– Сам придет.

– Это ж не ему, а нам надо.

– Мне это не надо, – сказал Петр Иванович. – Пусть этот человек или нечистая сила стоит на огороде день и ночь!

– Ишь ты, храбрый какой. Что толку от твоей храбрости.

– А какой тебе толк нужен?

– Надо же что-то делать.

– Я же сказал: ничего делать не надо. Меня никто не тронет.

– И ты такой же, как все, не надо хвалиться.

– Такой, да не такой. Меня, как пескаря, на удочку не поймаешь!

– Ну, ладно, не такой, – согласилась Александра Васильевна, зная, что Петра Ивановича ей не переспорить.

Весь следующий день Петр Иванович думал: надо ли было ходить к Аншуковым?

Ему казалось, что он свалился с какой-то высоты, вроде бы опять стоит на месте, но что-то не так, что-то нарушено, и ничего нельзя исправить, и нет виновного. Александра Васильевна? Если бы сам Петр Иванович не захотел и не пошел, то его бы никто не заставил. Получилось, что он чего-то дрогнул, испугался, – и сделал доброе дело, то есть хотел сделать доброе дело.

Все выглядело по-другому, если бы не было этого чертового случая с чьим-то ночным хождением… Но разве мало добрых дел было за Петром Ивановичем до этого случая? Разве его жизнь не состояла из непрерывающейся цепи добрых дел?

Петр Иванович никак не мог согласиться, что он где-то ошибся, потому что в первую очередь о себе никогда не думал. Он мог ошибиться для себя, то есть сделать плохо себе, но не другому. И тогда он подумал: если сделал плохо себе, то каким-нибудь образом не делаешь ли плохо и другому? Но уж настолько плохо Петр Иванович и себе ничего особенного не делал!

В основном довольный своей жизнью, он собирался пойти на пенсию и пожить чуть-чуть спокойнее, даже попробовать при более спокойной жизни еще раз проанализировать пройденный путь, найти в нем немало интереснейших дней, которые складываются в целые годы, и, так сказать, пожить приятными воспоминаниями, рассказывая о них молодым людям.

Ни в какую спокойную жизнь даже на пенсии Петр Иванович не верил – не тот он был человек! – но почему было не помечтать о спокойной жизни? Всегда, как бы ты ни устал, найдется какая-нибудь работа, и никогда у Петра Ивановича не портилось от работы настроение, потому что жизнь для него составлялась из работы – и больше не из чего.

Петр Иванович ожидал под старость еще большего уважения к себе не только со стороны окружающих, но и со стороны себя, потому что если не уважать себя, то как же ты сможешь уважать других?

И вот кто-то делал так, чтобы Петра Ивановича меньше уважали и окружающие, и сам Петр Иванович!

Правда, тут могло быть и обратное: все это могло сыграть и на пользу Петру Ивановичу, в смысле его авторитета, что вот ему угрожают, а не кому-нибудь. Но лучше бы Петр Иванович обошелся без шумихи, без такого заострения внимания на своей персоне.

Он и в самом деле не верил, что с ним может что-то случиться. Всей своей жизнью, казалось ему, он доказал, что теперь он неприкосновенен. Если коснуться Петра Ивановича, поднять на него руку, то это означало поднять руку на нечто более крупное, чем Петр Иванович, на нечто гораздо большее, и что сразу же после этого наступит возмездие. И если Петру Ивановичу засуетиться, выказать волнение и прочее-прочее, то это значит подвергнуть сомнению всю внушительность фигуры и Петра Ивановича и того, что стоит за ним.

Так чувствовал и понимал Петр Иванович создавшуюся ситуацию. Он был уверен, что так же или почти так понимают это и все жители Белой пади и никто сильно не волнуется, не переживает за Петра Ивановича, потому что знают, что тронуть его не так-то просто.

Петру Ивановичу достаточно снять телефонную трубку, позвонить, и приедут из района. Но Петр Иванович против этого, он уверен, что не нужно никакой помощи, потому что справляться не с чем, ловить как будто некого и как будто нет никакого человека, а есть лишь привидение, жалкий отзвук, а может, и совсем пустяк – чья-нибудь шутка.

Вечером, припозднившись, Володя Мезенцев и Коля Лохов возвращались с Ушканки.

Вечерки (если это можно назвать вечерками, когда собирается мало-мальски взрослых парней человек пять, чуть побольше девчонок и в основном малышня, которая путается под ногами и только мешает) за последние годы переместились на Боковскую улицу, на Советскую и даже на Ушканку. Причин для этого несколько: бригадная контора со всеми хозяйственными постройками была теперь на Пастуховой горе, между Боковской и Советской улицами; новый клуб, ему лет семь, расположен в бывшей поскотине около реки напротив Пастуховой горы, с той же Ушканки до него ближе, чем с Белой пади; и как-то так получилось, что учеников теперь на Бо́кове и на Ушканке больше, чем в Белой пади, поэтому, хочешь не хочешь, а приходится признавать, что на Бокове и на Ушканке теперь веселее.

Дойдя до Боковы, Володя с Колей свернули по проулку к кузнице, перелезли через изгородь и пошли по задам домой. С утра пролил дождь, идти по деревне и месить грязь им не хотелось, а потом, пока идешь по мокрой траве и лужам, заодно и сапоги вымоешь.

Как только ребята перелезли изгородь у кузницы, сразу же перестали разговаривать и всю дорогу до самого огорода Мезенцевых шли молча. Как-то особенно на них действовала темнота у реки и у огородов, более острые запахи, близкие, где-то совсем рядом, голоса птиц и вздохи леса, плотной стеной стоявшего за болотом. Вскрикивала какая-то птица на той стороне реки, а может, этот крик доносился из леса… Ночью голоса звучали не так, как днем, было в них что-то спокойно-дремотно-затаенное… Угрожающе стрекотал барашек, вскрикивая длинно и разряжающе, когда терял высоту и набирал ее снова.

Перед тем как перелезть около бани через разбирающиеся воротца, Володя шепотом попросил Колю не разговаривать. Они бесшумно перелезли воротца, две верхние доски которых были кем-то опущены. Кто это мог сделать? Мезенцевы никогда так не оставляли на ночь воротца. Ребята старались идти только по тропинке, чтобы не хрустела старая скошенная трава. Поднявшись от колодца на гору, они увидели стоявшего на тропинке человека. Ребята упали на землю и несколько секунд смотрели на человека, стоявшего очень близко к воротам и смотревшего на дом. В доме света не было, и человек показался страшным.

«Это он!» – догадались Володя и Коля. Надо было что-то делать…

Если бы человек вдруг повернулся и пошел в сторону ребят, они бы на него напали. Пока боролись, успели бы крикнуть Петра Ивановича – близко, Петр Иванович обязательно бы услышал и прибежал.

Человек продолжал стоять.

Ребята отползли назад. Когда человека не стало видно за пригорком, они поднялись и от колодца, низко пригнувшись, отступили к бане и в ее тени разогнулись. Надо было срочно вооружиться. Володя шепотом попросил Колю подождать, а сам, неслышно открыв двери в баню, осторожно нашарил в углу за бочкой железины, которые, раскалив докрасна в каменке, Мезенцевы бросали в бочку, чтобы сделать горячее воду. «Если такой железиной стукнуть человека по голове, должен свалиться», – подумал Володя.

– Держи, – шепотом сказал он Коле, найдя его на том же месте. Коля ощупал железину.

– Длинная – хорошо!

Он двинулся вверх по тропинке, лег и пополз. Володя – за ним. Ползли с остановками, прислушиваясь, вглядываясь в темноту. Тропинка была грязная и скользкая. Малейший шорох – и ребята замирали. Им казалось: или человек неожиданно вынырнет из темноты и они столкнутся, или его и след давно простыл.

– Стоит, гад, – повернувшись, шепнул Коля. – На том же месте, видишь?

– Прирос, что ли, – еще тише прошептал Володя. – Может, это так что-нибудь?

– Долбанет из ружья, будет тебе так, – ответил Коля, не спуская глаз с человека, который с каждой секундой делался для них страшнее.

Около бани они договорились: подползти как можно ближе и нападать разом – железинами по голове, чтоб свалился. Кроме ружья у него может оказаться нож, чуть прошляпишь, не справишься.

«Давай», – жестом сказал Коля, и они продвинулись по-пластунски еще метров пять.

Володя помнил, как отец строго-настрого приказал не предпринимать без него никаких решительных действий. Он тронул Колю за рукав.

– А если за ружьем сбегать?

– Уйдет.

– Сбегай, а я посмотрю за ним.

– Ты что, одному оставаться… Посмотри, какой высоченный.

– Ничего, – подбадривал себя Володя.

Они доползли до картошки. Теперь подкрадываться было труднее; ботва начала засыхать, ее чуть заденешь – и выдашь себя! Здесь лучше всего подняться, не задевая картофельных кустов, подойти и ударить…

Коля расправил руку с железиной и начал подниматься, готовый в любое мгновение бесшумно упасть на землю. Володя заставил его лечь.

«Чего ты?» – сделал недовольное движение Коля. Володя коротким взмахом руки показал: назад!

Через минуту они были внизу. Так же бесшумно перелезли через воротца в поскотину, прошли немного шагом и, считая, что теперь будет неслышно, побежали вдоль Нюриного огорода к мосту. С разбегу перескочили толстую сосновую изгородь, зигзагом идущую от Нюриного огорода к самой воде. Чуть-чуть отдышавшись, ребята снова бросились бежать по проулку в гору.

Дом Лоховых через дорогу смотрит в проулок. Володя с Колей хотели проскочить в калитку, которая всегда была открыта, но на этот раз оказалась запертой. Калитка закрывалась на веревочную петлю, которая два-три раза наматывалась на толстый гвоздь. Коля сильно толкнул калитку, петля натянулась, и он никак не мог сразу сбросить ее с гвоздя. Тогда он подтянулся на руках и перескочил через калитку. Володя сделал то же самое. Гуран у Лоховых поднял страшный лай, ему отозвались собаки в соседних дворах. Прыгая через калитку, Коля с Володей чуть не сбили с ног Дементия.

– Чего тебя нечистая сила носит? – рассерженно крикнул Дементий. – Вам что, ворот нету?

Гуран узнал ребят, виновато крутнул хвостом и ушел на свое место. Соседские собаки никак не могли успокоиться, и ребята пожалели, что прыгали через калитку. Своим лаем собаки могли спугнуть человека.

– Батя, дай скорее ружье, – сказал Коля. Он хотел проскочить в избу и взять ружье, но отец остановил его.

– Зачем тебе ружье в такое время?

– Мы видели этого!

– Кого?

– Который ходит у Мезенцевых! Он еще не ушел! На огороде стоит!

– Скорее, – попросил Володя.

– Чего же ты стоишь? – накинулся на Колю Дементий. – Он ждать не будет!

Коля вмиг очутился на крыльце и почти сразу же открыл двери в избу.

– И ты видел? – спросил у Володи Дементий. – Или вам показалось?

– Видел. Мы к нему близко подползли.

– Какой он был, не разглядели? – спросил Дементий. – С ружьем, без ружья?

– Только видно, что человек стоит.

– То-то и оно, что ночь темная, – сказал Дементий. – Добегаетесь!

Выскочил из сеней Коля, шумно спрыгнул с крыльца.

Почуяв запах ружей, появился Гуран. По разговору и поведению хозяев Гуран понял, что хотят обойтись без него, и снова ушел на свое место.

Поднялась с постели и, как была в ночной рубашке, вышла на крыльцо Арина.

– Куда это вы?

Услышала, как говорил Дементий:

– Идите в ограду, только чтоб он вас не услыхал и не увидел. А я побегу снизу, от моста. Кричите, если что. Я крикну – бегите ко мне.

И Дементий с ребятами растворились в темноте.

Гуран пробежался по ограде, тоскливо взлаял – обиделся, что его не взяли с собой. Больше не слышала Арина ни одного звука, как будто все это приснилось ей. Но не было дома ни Дементия, ни Коли, не было на стене ружей, значит, случилось что-то у Мезенцевых. Ей сделалось страшно, и она зажгла свет.

Ребята в ограду не пошли, как просил Дементий, а перелезли через тын около амбара. Если человек, как в тот раз, вздумает спрятаться за штабелем, то он никуда не уйдет: вдоль амбара и прясла хорошо подкрадываться к штабелю. Лучшего наблюдательного пункта не придумаешь: от угла амбара просматривается дом, вся ограда и огород около дома. А через калитку идти – скрипнул, чуть-чуть звякнул, и все пропало – уйдет!

Через тын, между Нюриным сараем и амбаром Мезенцевых, ребята лазили часто, помнили, как расположена каждая тынина, и перелезли в темноте так же бесшумно и ловко, как бы они сделали это днем.

Между стеной сарая и амбаром темень, хоть глаз коли, идти даже с ружьем со взведенными курками не очень-то приятно. Ружье у Коли, у Володи – половинка кирпича, которую он подобрал около рассадника.

За воротами, на том месте, где стоял человек, никого не было.

Может, он стоит на террасе и ждет, когда кто-нибудь из Мезенцевых пойдет на улицу? Или он слышал, когда они бежали по проулку? Скорее всего, он испугался лая собак… Зря они поторопились и стали прыгать через калитку! Не залаял бы Гуран, и все было бы тихо, все бы шло по-другому… Они пожалели, что бегали за ружьем. Виноват будет Володя, что они, можно сказать, из рук, выпустили того, кто стоял на тропинке. Сейчас бы связанный, с окровавленной головой…

– Слышишь? – прошептал Коля. – Кто-то крадется около Нюриного тына.

– И я слышу, – шепнул Володя. – Не стреляй, пока вплотную не подойдет.

Кто-то шел и остановился. Коля забыл, в котором стволе жакан, а в котором – картечь. Картечью можно и дальше стрелять в потемках, хоть одна да попадет, а пулей запросто промахнуться. И он решил ждать, когда человек подойдет ближе, хотя и так было близко.

Человек постоял, послушал, не обнаружил ничего опасного и стал приближаться к ребятам.

Он!

Теперь главное – не упустить его!

У Коли занемела рука, и он дал ей отдохнуть.

– К нам идет! – не то со страхом, не то с радостью прошептал он, беря ружье наизготовку.

– Вверх стреляй, – попросил Володя.

По отдаче ружья и по страшному гулу Коля понял, что в правом стволе был жакан. Кто-то упал. Из темноты от Нюриного тына раздался голос:

– Я тебе постреляю!

– Батя, ты?!

– Я.

– Что-то голос не похож, – сказал Коля, продолжая держать палец на взведенном курке.

– Как это непохож! – рассердился Дементий, шагая по покосу. – Что за стрельба, что вы себе думаете?!

– Правда, отец, – сказал Коля и ждал, что теперь будет. Курок так и оставался взведенный. Во втором стволе была картечь. Тяжело дыша, Дементий вынырнул из темноты. Коля невольно сжался, ожидая оплеуху от отца.

– Придем домой, я тебе покажу голос, – пообещал Дементий. – Ты у меня дома попляшешь!

– Откуда я мог знать, что ты так быстро прибежишь? Ты, как молодой, быстрее нас!

– Будет тебе и молодой и старый!

Коля почувствовал, как по всему телу поползли холодные мурашки: если бы не Володя, то он точно бы не обвысил, а стрелял бы в отца.

– Ты как успел? – не понимал Коля. – По Нюриному огороду срезал?

– Что ж я буду идти кругом и ждать, когда он тут вас обоих положит? Конечно, мне надо было идти понизу. Я сразу не подумал, что от вас всего можно ждать. Если кто был, его теперь с собаками не найдешь. Вверх стрелял? – спросил Дементий, все еще не веря, что так легко отделался. – Скажи, не бойся?

– Вверх.

– Дурак! – снова закипел Дементий.

– Я же не знал, что ты не пойдешь понизу. Надо предупреждать.

– Все равно дурак. Чего вас на огород понесло?

– Думаешь, из ограды было бы не слышно, как ты идешь, шераборишься.

Ребята от неожиданности вздрогнули, когда рядом, из-за штабеля, раздался голос:

– Что за люди?

– Свои, Петр Иванович! – отозвался Дементий.

– По какому случаю пальбу открыли? Перепугали мою старуху. Володя здесь?

– Здесь, – отозвался Володя.

– Иди домой.

Володя, не говоря ни слова, перелез через прясло в ограду.

Через несколько секунд ярко вспыхнули окна в доме. И как только загорелся свет в окнах, в одном из них упала приподнятая штора, и в исчезающем просвете мелькнули лицо и рука Александры Васильевны.

– Петр Иванович, дело серьезное, – начал рассказывать Дементий, перелезая через прясло в ограду. – Ребята только что видели этого человека! На тропинке стоял, напротив дома. Это ж они по мне стреляли, сукины дети!

– Что-то я ничего не пойму, – сказал Петр Иванович. – Вы в кого-то стреляли или в вас кто-то?

– Все было! – сказал Дементий с такой значительностью, будто около дома Мезенцевых произошло целое сражение, которым командовал Дементий и которое он только что проиграл. – Не видел снайпера, посмотри! – Он указал на Колю, стоявшего в двух шагах с ружьем за плечами. – Это ж надо додуматься – в отца палить!

– Я же не нарочно, – ответил Коля. – Мы хотела лучше сделать, я не думал, что это ты крадешься.

– Без нас лучше не сделаете, – сказал Петр Иванович, пока еще не понявший толком, что произошло, но догадывавшийся: видимо, едва не случилось то, чего он боялся и о чем все время предупреждал Володю. – Где вы столько были? – спросил Петр Иванович у Коли.