Евгений Адамович Суворов Не плачь, ястреб

Лицо Петра Ивановича принимает кислое, затем мучительное выражение, будто у него вот сейчас, за столом, разболелся зуб, который он давно собирался выдернуть, да все как-то не находилось времени.

– Чем Варка не подходит? – спрашивает Александра Васильевна, добавляя Петру Ивановичу и Володе горячего, не остывшего в чугуне борща.

– Есть одна загвоздка, – отвечает Петр Иванович, принимая из рук Александры Васильевны свою миску. – Ты представляешь: такое здание доверить пьяному человеку?

– Варка будет уборщицей, не Павел, – заступается Александра Васильевна.

Петр Иванович объясняет:

– Он же будет помогать ей: дров принести, воды, трубу закрыть… Уронит уголь или окурок бросит – вот тебе и пожар. Что тогда будем делать?

– Поговори с Варкой, чтоб пьяного в школу не пускала.

– Как она его не пустит?

– Скажи Варке: увижу твоего мужика в школе пьяным – и тебя прогоню со школы.

– Я таких слов Варке не могу сказать. Она за Павла не ответчица.

– А кто за него ответчик?

– Я.

– Что ж это: один будешь за всех отвечать?

– Да, за всех. И за меня – все. Так и должно быть, а как ты думала?

– Что ты за всех, это я вижу. Только вот не все за тебя!

– За меня? Не было такой необходимости.

– Теперь-то есть.

– А что теперь?

– Ходит же кто-то…

– Пусть ходит на здоровье. Походит да перестанет.

– Когда это он перестанет? Я среди белого дня боюсь к колодцу сходить.

– По-моему, ничего опасного, – сказал Петр Иванович. – Это кто-то на нервы действует.

– Ты ж не знаешь, кто?

– Кто-то из белопадских, – сделал предположение Петр Иванович.

– Может, Павел ходит?

– Вот это уж ты подзагнула! Павел не пойдет.

– Почему не пойдет? Ты его из партии исключил?

– Из партии его исключили коммунисты. На это есть партийная организация. Рассказываю я тебе, рассказываю, а ты опять свое: ничего не понимаю. Исключили большинством голосов.

– Я не про то, – сказала Александра Васильевна. – По-моему, Павла исключил ты?

– Да, я поставил вопрос об исключении. Ну и что ты хочешь сказать?

– Вот он и ходит. Ты не смотри, что он вежливо с тобой разговаривает, что у него на уме, ты не знаешь. Он тебе будет говорить одно, а делать другое. А что ему: выспится за день – и ходит.

– Павел на меня не сердится. Если бы я не защищал, его бы еще раньше выгнали.

– Чужая душа – потемки, – сказала Александра Васильевна. – Ни за кого не ручайся.

– Не такие уж и потемки, – сказал Петр Иванович. – Я знаю, кто чем дышит.

– Ну, скажи, кто ходит? – Прищурив зеленоватые глаза, Александра Васильевна ждала ответа.

Петр Иванович бросил короткий взгляд на Володю, заканчивавшего обед и, кажется, не вникавшего в разговор отца с матерью. Боясь, что остынет борщ, Петр Иванович тоже взялся за ложку. Убедившись, что борщ не остыл, он отложил в сторону и ложку и кусок хлеба.

– Этого я пока сказать не могу, но кое-какие предположения имею. – Петр Иванович, спохватившись, взглянул на Володю и стал отправлять в рот ложку за ложкой.

– На кого ты думаешь? – Не дождавшись ответа, Александра Васильевна сказала: – По-моему, ходит с Ушканки.

Белая падь делится на три названия. Полдеревни, со школой, магазином, а до недавнего времени и с бригадной конторой, так и называется – Белая падь. От кузницы, расположенной в низине, близко к болоту, заулок, образовавшийся между двумя огородами. Пересекая Белую падь, заулок переходит в коротенькую Боковскую улицу, на которой в самом большом доме были ясли; теперь в этом доме каждую осень живут рабочие, приезжающие из города на уборку.

Белая падь далее состоит из одной дороги, по левую руку от которой, через пригорок, недалеко от реки стоит новенький клуб с кинобудкой, а по правую руку возвышается Пастухова гора. На горе сначала бросается в глаза узкое деревянное строение, напоминающее башню, в котором расположен артезианский колодец; рядом с колодцем – типовое здание молочной фермы, гараж, конный двор. Здесь же, на Пастуховой горе, новая бригадная контора.

Если не подниматься на Пастухову гору и пройти у ее подножья, то метров через сто пятьдесят или двести начнется улица Советская. Как и на Боковской, на этой улице не больше двенадцати домов. За ее огородами сразу же начинается лес.

Дальше, через падинку с невысыхающей лужей, Ушканка. С Советской улицы ушканских домов не видно: они скрыты лесом. Любили останавливаться на Ушканке цыгане. До недавнего времени подолгу у Фени Петровой жил старик, какой-то святой, ходивший по деревням с корзиной из широких лучин и собиравший милостыню. Не исключена возможность, что человек, наведывающийся по ночам к дому учителя, скрывается на Ушканке.

Александра Васильевна вздохнула: если кто-то ходит из белопадских, тогда ничего страшного – походит-походит да и перестанет. А если кто-то издалека? Она стала называть всех возможных врагов Петра Ивановича: перечислила семьи, которые помогал раскулачивать Петр Иванович, когда был секретарем сельсовета. Александра Васильевна сколько раз говорила: не вмешивайся, что колхоз хочет, то пусть и делает. Занимайся в школе с ребятами, а колхозники пусть хоть на головах ходят!

«Если делать так, как ты просишь, – говорил Петр Иванович, – то ничего не будет». – «Живи тишее, – отвечала Александра Васильевна. – Что тебе, больше всех надо?» Петр Иванович стоял на своем: «Спокойно не жил и жить не собираюсь. Спокойно жить не дает всякая нечисть, и я буду ее вытравлять огненным мечом!»

И вот этих-то, сосланных и осужденных, Александра Васильевна больше всего боялась.

– Давно кости изгнили, – отозвался о некоторых из них Петр Иванович.

– Изгнили, изгнили, – рассердилась Александра Васильевна. – Откуда ты знаешь?

Ей было неприятно и страшно, что Петр Иванович так резко отзывался о сосланных и заключенных. Для Александры Васильевны это были такие же люди, как все, только они что-то натворили, и за это их строго наказали. Такое рассуждение Александры Васильевны Петру Ивановичу не понравилось, и он сказал:

– Думаешь, я не знаю, почему ты заступаешься за кулачье? Прекрасно знаю! Ты не обижайся, не складывай губы в трубочку, но я тебе еще раз скажу: ты выросла в кулацкой семье! Я помню, как твой отец косился на Советскую власть…

– Что вспоминать, что было за дедом-шведом, – обидевшись, сказала Александра Васильевна. Она не осталась в долгу и укорила Петра Ивановича за то, что он, когда ухаживал за ней, ходил в одних и тех же драных штанах.

Петр Иванович рассмеялся, и начавшийся острый разговор на этом прекратился. Он отклонился от стола и посмотрел на стенные часы в большой комнате.

– Слушай, старуха, я опоздал на урок!

– Не опоздал, – успокоила его Александра Васильевна. – Посмотри.

– Что смотреть, два часа!

– На минуту опоздаешь, кто тебе что скажет? Ты сам себе начальник.

– О не-ет, – сказал Петр Иванович, наспех ополаскивая руки под умывальником, – прежде всего дисциплина. Без дисциплины с этими гавриками не справишься!

Александра Васильевна еще сидела за столом, когда Петр Иванович захлопнул за собой двери и застучал ботинками в коридоре и на лестнице.

За двадцать четыре года учительской работы ни разу не было, чтобы свои отношения со взрослыми Петр Иванович перенес на детей. Даже в крайних случаях он не делал этого, и вдруг – раньше такого с ним не случалось – он стал приглядываться к лицам учеников тех родителей или родственников, с которыми у него были когда-то плохие отношения.

Собственно, плохих отношений у Петра Ивановича никогда ни с кем не было. По крайней мере, так считал Петр Иванович. Выходит, он в чем-то ошибся?.. За этой мыслью появилась другая: не покачнулся ли его авторитет, когда вся деревня узнала, что кто-то ходит по ночам около дома Петра Ивановича? Ученики слышат разговоры об учителе, и не все – конечно же, не все! – так уж переживают за Петра Ивановича. И вот это, думал он, можно увидеть на лицах учеников: вольно или невольно отблеск разговора о Петре Ивановиче промелькнет на чьем-нибудь лице…

Петру Ивановичу удалось справиться с собой, и он остался с учениками в прежних отношениях, и свое желание подсматривать за ними объяснил тем, что он уже не тот, что был, и что пора ему на пенсию.

Потом он подумал, что дети могут попасть после него к плохому учителю, и он подумал, что рано уходить на пенсию, что он проучит еще и два, и три года…

После того как Яков Горшков рассказал в бригадной конторе, что кто-то ходит по ночам около дома Мезенцевых, Петра Ивановича останавливали, спрашивали, правда ли и что он собирается делать.

Предложение бригадира – организовать около дома дежурство – Петр Иванович отклонил, сказав, что сам справится или, в крайнем случае, вызовет милицию.

– Ну, сам подумай, – говорил он бригадиру, – уборочная, люди работают, какое дежурство – им спать надо!

– Петр Иванович, в Белой пади, считай, половина мужиков – твои ученики! Неужели каждый из нас не сможет подежурить одну-две ночи?

– Во, слушай, что сделай! – предложил Петр Иванович. – Составляй наряд: ночь на огороде у Мезенцева отсидел – получай два трудодня! Правда, хорошо будет?!

Бригадир улыбнулся.

– Петр Иванович, вы в самом деле не боитесь?

– Нисколько.

– Все равно сегодня вечером добровольцев приведу! – весело сказал бригадир.

– Были уже!

– Когда?

– Вчера вечером.

– Дежурили?

– Нет. Я их отправил домой.

– Кто был?

– Сергей с Павлом. И сегодня еще двое заходили – Гошка с Семеном.

– Павел приходил?! – Бригадир засмеялся. – Да его этот, который ходит, раз пуганет, и Павел неделю штаны стирать будет! Трезвый хоть был?

– Трезвый.

– Не стал бы он дежурить, – нисколько не сомневаясь, сказал бригадир.

– Почему?

– Да ему выпить надо было! Я, Петр Иванович, не знаю, что с ним делать. Он мне всех коней заморил! Ну вот кем его заменить? Придется кого-то просить из стариков. Если бы, Петр Иванович, не вы, я бы вынес предложение исключить Павла из колхоза.

– Исключить? – Петр Иванович помолчал, как бы обдумывая бригадирово предложение, и сказал: – Если подходить со всей строгостью, то его надо судить! Кони хорошие только у пастухов да почтальона.

– Потому что сами кормят! – сказал Михаил, оглядывая широкий и зеленый школьный двор, посреди которого они стояли.

– Я об этом и говорю. Остальные кони, это никому не секрет, едва передвигают ногами.

– Да еще без хвостов, – невесело сказал бригадир.

– Это же он поотрезал хвосты девкам на голову? – спросил Петр Иванович, хотя уже и слышал об этом.

– Ну.

– Вот что мода делает! – Петр Иванович никак не мог взять в толк, зачем нужен шиньон, когда нет ничего лучше своих волос: пусть они будут хоть рыжие или красные, но свои! А то и себя уродуют, и кони без хвоста ходят.

– Хотел я его за эти хвосты оштрафовать трудодней на пятнадцать, чтоб знал! – одновременно и сердясь и улыбаясь, сказал Михаил. – Но на него это не действует! Хоть штрафуй, хоть не штрафуй…

– Действует, – сказал Петр Иванович. – На днях моей старухе жаловался.

– Тогда я его еще раз оштрафую! Глядишь, на пользу пойдет!

– Воздержись, – посоветовал Петр Иванович, воспринявший угрозу бригадира скорее как шутку. – Ты ж видишь, который день трезвый ходит. Попробуй-ка с ним как-нибудь еще поговорить? Он же мужик неплохой… И за дело вроде бы взялся: как-никак дом себе выстроил! Дежурить пришел ко мне, – после небольшой паузы проговорил Петр Иванович, как бы вспоминая, что еще хорошего сделал Павел.

– Говорил я с ним и ругался без счету раз. Если уж вы, Петр Иванович, не сумеете переубедить, тогда ему никто не поможет! У меня один вопрос к вам, Петр Иванович, – не глядя на учителя, сказал Михаил. – А то, может, болтают?

– Говори, слушаю.

Петр Иванович расправил плечи, отступил на шаг в сторону, чтобы стоять свободнее, и от этого казался теперь неприступным. Прищурив темно-синие большие глаза, он смотрел на бригадира, как будто старался угадать, о чем тот попросит его, и как будто заранее решал, отказать или не отказать в бригадировой просьбе.

– Правда, что Варка просилась в школу уборщицей?

По лицу бригадира Петр Иванович видел, что тот очень хотел, чтобы это оказалось неправдой.

– Был разговор, – ответил Петр Иванович и уже знал, о чем будет просить Михаил, и знал также, что он ответит ему.

Снова – это с бригадиром и раньше случалось – он почувствовал себя учеником Петра Ивановича и что ему, бригадиру, не двадцать восемь лет, а двенадцать, как было в четвертом классе. Так же, как и раньше, он почувствовал, что не может ничего требовать у своего бывшего учителя, а может только жаловаться ему, и он пожаловался.

– Если вы ее возьмете в школу уборщицей, тогда мне придется вместо Варки доить коров.

– Не придется, – подбадривающе сказал Петр Иванович, и пока что никак нельзя было понять, что у него на уме, – берет он Варку в уборщицы или не берет?

– Как не придется? – Михаил тоскливо и с надеждой взглянул на Петра Ивановича.

– А так, не придется! Я ей откажу. Хотя… – Петр Иванович поморщился. – Из трех женщин, которые просятся в уборщицы, Варка подходит больше всех. Ее-то мне надо бы принять, ты понимаешь? Дети у нее маленькие, а яслей нет. И отдохнула бы… Поворочай-ка на ферме!

– Это-то конечно, – проговорил Михаил, довольный, что Петр Иванович так легко согласился. – Доярку бы я точно не нашел! Ну, кого?

– Знаю, некого, – сказал Петр Иванович, продолжая невесело о чем-то думать.

Перед тем как сесть и уехать на мотоцикле, бригадир вернулся к разговору, который он начинал с Петром Ивановичем, о дежурстве около дома. Петр Иванович снова отказался.

И бригадир поверил разговору, который шел по Белой пади. Разговор шел о том, что в конце августа, когда Петр Иванович ездил на конференцию, ему не то в райкоме, не то в милиции выдали пистолет… Шел и другой разговор: ни в райкоме партии, ни в милиции Петр Иванович не брал пистолета, что у него свой пистолет, подаренный ему в двадцатых годах, когда он служил в частях особого назначения, – гонялся за остатками банд в Белоруссии.

– Дома и Варка и Павел! – сообщила Александра Васильевна часа через два после того, как Петр Иванович, встретившись с бригадиром, пришел из школы. Он бросил на жену быстрый и недовольный взгляд! «Ну и что из того, что дома?»

Пока он сидел на кухне за столом, подперев рукой подбородок, Александра Васильевна смотрела в окно, старалась угадать, открыт магазин или нет.

– Что ты все смотришь в окно? – спросил Петр Иванович.

– Недаром смотрю. Может, схожу куплю чего?

– Нам ничего покупать не надо, – сказал Петр Иванович, – у нас все есть.

– Сходил бы к Аншуковым. Люди ждут.

– Ты меня просишь сходить к Аншуковым? Я тебе сказал свое мнение.

– Сходи-сходи.

– Что-то ты очень добрая стала.

– Я всегда такая была.

– Всегда-то всегда, сегодня ты чересчур добрая, тебе не кажется?

Александра Васильевна не считает, что так уж трудно устроить Варку уборщицей.

– Не нравится мне мой поход к Аншуковым, – отвечает Петр Иванович, начиная сердиться.

– Не нравится, не ходи, – с неожиданной решительностью сказала Александра Васильевна.

Дом Аншуковых рядом с домом Мезенцевых, почти напротив магазина. Петр Иванович пытается вспомнить, когда он последний раз был у Аншуковых. Оказывается, прошло лет пять. В ограде бывал, за водой ходил, когда чистил свой колодец, сидел на скамеечке с мужиками, а вот чтобы в дом зайти, этого давно не было.

Но тут надо разобраться: во-первых, свободного времени у Петра Ивановича нет; во-вторых, все, кому нужно, сами заходят к Петру Ивановичу.

Варка тоже нечасто заглядывала к Мезенцевым. Была несколько раз, но дальше порога не проходила. Возьмет что-нибудь у Александры Васильевны, о чем-нибудь спросит и, не успеешь оглянуться, нет Варки!

У Аншуковых два дома в ограде – старый и новый. Старый дом – низенький, из толстых бревен, с маленькими окнами – одним углом врос в землю, крыша зеленая, обомшелая. На окнах шторы, и кажется, что в доме живут. К новому Варкиному дому Петр Иванович еще не привык, дом по-настоящему и недостроен: прируб выведен наполовину, крыльцо – временное.

«Ни в чем нет порядка…» – оглядывая аншуковский двор, отмечает Петр Иванович. Все, что он видит перед собой, требует немедленного вмешательства. Новый дом с жиденьким, кое-как сколоченным крыльцом, Петр Иванович сравнивает со случайно забредшим на захламленный пустырь молодым человеком в новом костюме, в новой шляпе… «Вот только ботинок нет у молодого человека, пока что он в тапочках на босу ногу…»

Говорить с Павлом, чтобы привел двор в порядок, бесполезно, – так же, как говорить с ним о том, чтобы бросил пить. Павел из той породы людей, которых ничем не проймешь: ты ему говори, он будет слушать, а через пять минут забудет. Жители Белой пади год удивлялись, как это Павел умудрился себе дом поставить, и считали, что тут без влияния Петра Ивановича не обошлось. И сам Петр Иванович так считал, а иногда ему казалось: все, что он говорил Павлу, пролетает мимо его ушей. С таким размышлением Петр Иванович открывает дверь нового аншуковского дома.

Увидев огромного дяденьку, Варкины дети застеснялись, двое, самые младшие, юркнули поближе к матери и рассматривали Петра Ивановича из-за Варкиного подола.

– Что, не узнали, испугались! – сказала Варка как-то неестественно, через силу улыбаясь. – Подрастете, будете к нему в школу ходить. Он вам баловаться не даст, живо научит!

Ребята застеснялись еще больше. Петр Иванович смотрел на них, улыбаясь, зная, что этих-то двух ему уже не придется учить.

Из комнаты, прогрохотав стулом, в носках вышел Павел. Лицо заспанное, круглое, как шар.

– Придремнул маленько, – сказал Павел, протягивая Петру Ивановичу руку с коротенькими толстыми пальцами.

– На закате спать вредно, – сказал Петр Иванович и стал осматривать новую печь с плитой.

– А почему говорят – на закате спать вредно? – спросил Павел, рассматривая печь вместе с Петром Ивановичем.

– А ночь для чего?

Варка быстро заходит в комнату, смотрит на Павла, на Петра Ивановича, и снова – на Павла.

– Все ей мало, – жалуется Павел. – Дом выстроил. Конечно, не такой, как у вас, но в два раза больше старого. В чулане полкадушки сала… Хлеб есть, молоко есть, две свинюшки, кур полная ограда!

Варка стыдит Павла при чужом человеке:

– Половину сала ты за бутылку отдал!

Пошевеливая на коленях скрещенными пальцами, с черными от грязи ногтями, Павел улыбается:

– Так было.

Варка махнула рукой и ушла на кухню. Пристыдить Павла – дело безнадежное.

Петр Иванович оглядел стены, потолок, пол.

– Когда собираешься штукатурить и красить?

– Со временем хоть разорвись! – воскликнул Павел, изображая страшно занятого человека.

«Будешь так пить – и разорвешься!» – едва не сказал вслух Петр Иванович. Так думать Петр Иванович имел все основания: больше одной недели, чтобы не напиться, Павел не выдерживал. Его бы давно прогнали с конюхов, но кого поставишь? Прогонишь, а потом к нему же идти и кланяться?

Петр Иванович не верил, что водка сильнее человека. Пил же и он когда-то за компанию, а потом бросил. Он смотрел на Павла как на больного человека, но жалости к нему не было.

Идя к Аншуковым, Петр Иванович ожидал увидеть худшую картину. Недовольный и даже несчастный Варкин вид не соответствовал тому, что увидел Петр Иванович в доме Аншуковых. Видно, совсем недавно Варка купила огромный радиоприемник, он занимал чуть не половину стола, у Петра Ивановича, например, не было никакого радиоприемника – хватало репродуктора. Картина в рамке, тоже огромная и тоже новая, висела над кроватью. Чья была картина и что было на ней нарисовано, Петр Иванович не знал, что-то лесное; если смотреть дольше, что Петр Иванович и сделал, то картина начинает нравиться… Хорошие шторы на дверях и на окнах, диван-кровать, на которой валялась одежда детей и взрослых. Около диван-кровати стояла стиральная машина, как будто Павел или Варка нарочно поставили ее на самой дороге, чтобы все видели, что у Аншуковых есть стиральная машина. Петр Иванович мысленно сдвинул ее правее, в угол, там ее будет не видно… И картину бы повесил на другом месте, а то очень уж она низко висит над кроватью… Или от того, что дом новый, или Варка не умела, или ей некогда было, все эти и другие предметы не нашли еще своего места и крикливо бросались в глаза.

Пришла Варка, села с мужиками.

Сразу же, как только она села, ребятишки выбежали на улицу. Варка постучала в окно, чтобы они далеко не бегали.

Старших детей дома не было. Дочь и сын уехали в конце августа в город учиться, а еще одна дочь вместо матери ушла на ферму доить коров. Как двенадцатилетняя девочка, придя за пять километров из школы, справляется с такой тяжелой работой, Петру Ивановичу непонятно. Ну, было бы ей четырнадцать, пятнадцать лет…

– Пускай привыкает, – сказала Варка.

– Плохая привычка, – сказал Петр Иванович, взглядывая на Павла и давая этим понять, что здесь больше виноват Павел, а не Варка.

Павел даже глазом не моргнул: он ничего не видел предосудительного в том, что здоровая девчонка поможет матери. Меньше бегать будет!

– Нас никто не жалел, – сказала Варка, и лицо ее покрылось белыми пятнами. Чего-то она недоговаривала, и эту недоговоренность Петр Иванович отнес на свой счет. Варка причесала перед зеркалом волосы, и все равно сидела какая-то взъерошенная, жиденькие косички с лентами, как у школьницы, едва скрывались за плечами. Несмотря на округлость форм, лицо у Варки сухое, жестковатое, взгляд недоверчивый, будто она ждет какого-то подвоха.

– Варвара Федоровна, Павел говорил, что ты хочешь работать уборщицей в школе.

– Правильно. – Павел кивает. – Правильно.

– А коров кто будет доить? Он? – Варка взглядом указывает на Павла.

– А что, думаешь, не подоил бы?! Забыла: ты как-то напилась, а я нашу Пеструху доил!

– Молчал бы, ботало колхозное!

Петру Ивановичу не нравится, что Варка повышает голос на Павла. Как-то так получается, что она одновременно повышает голос и на Петра Ивановича. И Павел хорош: зачем при постороннем человеке компрометировать жену?

Если спросить, сердится ли Варка на Петра Ивановича, она скажет – нет, потому что и в самом деле как будто давно не сердится, просто появляется в ней что-то такое, с чем она сладить не может, и тогда она сердится на себя и на других…

Варке жалко бросать денежную работу на ферме, и ребятишек одних страшно оставлять дома. Знает она и другое: бригадир ни за что не отпустит ее с фермы. Конечно, Петр Иванович все может: захочет – примет Варку, не захочет – не примет. Работать в школе уборщицей ей кажется каким-то праздником, вроде как получать деньги ни за что.

– Я его не просила говорить, – сказала Варка. Лицо ее опять покрылось белыми пятнами, сделалось жестким. – Культурным сделался! Пахнешь, говорит, кукурузным силосом, спасу нет! Переходи, говорит, работать в школу. Мне разве шестьдесят рублей хватит? Я каждый месяц двести зарабатываю, и то не знаю, куда деваются. Был бы мужик, как у других, а то он на одни штрафы работает, не домой, а из дому тянет. Убила бы!

Павел, задрав голову, слушает Варку, похохатывает.

Петр Иванович чувствует себя неловко, как будто его только что разыграли. Или это была затея одного Павла – устроить Варку уборщицей, или Варка пошла на попятную, чтобы показать, что она не нуждается в помощи Петра Ивановича, или понимает, что ее некем заменить, и поэтому отказывается от легкой работы. Если верно последнее, то Варка вырастает в глазах Петра Ивановича, а Павел… Павел каким был, таким, видно, и остался…

Варка вышла на улицу посмотреть за ребятишками. Скоро с улицы раздаются плач кого-то из детей и быстрый сердитый голос Варки.

– Не слушаются, – сказал Павел.

Петр Иванович хотел сказать, что детей надо воспитывать, и он хотел сказать, как надо воспитывать, но вспомнил, что сам едва справился с Володей.

Раньше Петр Иванович говорил ему все напрямую. Теперь Павел был вроде как неподотчетен: захочет – будет слушать, не захочет – не будет. Но дело было не только в этом: Петр Иванович чувствовал, что примешивалось еще что-то, Павел и Варка стали как будто небрежнее к Петру Ивановичу… Варка так и не появлялась с улицы, и Павел сидел, зевая, как будто ждал, когда кончится этот ненужный разговор.

– Павел Дмитриевич, ты что, нарочно спрашивал насчет работы для Варки?

Павел как-то странно засмеялся, согнулся на стуле и начал разглядывать начищенные до блеска ботинки учителя.

– Шутил? – нисколько не сердясь, переспросил Петр Иванович и смотрел на Павла как на школьника, который не очень сильно напроказничал.

– Как вам сказать, Петр Иванович… Можно и так считать, и по-другому.