Эштон Фокс Астролог. Tetrabiblos

— Я понимаю, — ответил я, чувствуя, как тяжесть его слов ложится на плечи. — Но это правда. Вся правда, какая есть.

— Правда, — повторил капитан. Он повернулся ко мне, и в его светлых глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Ладно. Допустим, я поверю. Допустим, вы действительно чокнутый астролог, который бросил семью и поехал за тридевять земель искать древние знания. Но у меня есть факты: вы живёте в гараже, работы нет, связей нет, денег нет. Вы оторваны от общества. Вы — идеальный кандидат для вербовки. И называете фамилию — Соломин. Человек, которого не существует. — Он помолчал, потом добавил, словно пробуя на прочность: — А может, вы связаны с сектантами? С теми, кто конец света ждёт? Слышали про Белое братство? В девяносто шестом в Северодвинске был случай, одна группа активно действовала. Бритые головы, кожаные куртки, странные знаки на руках… Может, вы из этих?

— Да не из этих я! — выкрикнул я, не выдержав, чувствуя, как внутри всё закипает, как рвётся наружу то, что копилось месяцами. — Я сына и жену спасаю! Я в карте натальной увидел, что они погибнут, если я рядом останусь! Я ушёл, чтобы их с женой не подставить под удар судьбы! А теперь… — голос мой сорвался, превратился в хрип. Я замолчал, глотая воздух, пытаясь справиться с комом, вставшим в горле. Глаза защипало.

Капитан смотрел на меня долго. Очень долго. Потом медленно подошёл к столу, сел, достал новую сигарету, закурил. Протянул пачку мне.

— На, — произнёс он устало, с какой-то отеческой интонацией. — Кури. И рассказывай всё сначала. Только без истерики. По порядку. С самого начала. От и до.

Я взял сигарету. Руки дрожали, но я справился, прикурил от его зажигалки. Затянулся. Выдохнул дым в сторону, чтобы не дымить в лицо капитану. Голова немного прояснилась, туман рассеялся.

— С чего начать?

— С детдома, — сказал капитан. — И до того момента, как вы сели в автобус до Северодвинска. Всё, что помните. Время у нас есть. Солнце вон никуда сегодня не торопится, — он усмехнулся собственным словам, кивнув на окно. — Так что и вы не спешите. Говорите обстоятельно, не торопясь.

Я посмотрел в окно. Солнце стояло над крышами, огромное, бледное, ненастоящее, как декорация. Где-то там, за этим светом, были звёзды. Те самые, которые привели меня сюда. Которые, может быть, всё знали про меня заранее.

Или не знали ничего.

Я начал рассказывать. Сначала сбивчиво, глотая слова, потом ровнее, размереннее. Капитан слушал, не перебивая, только изредка делал пометки в блокноте. Шариковая ручка скрипела по бумаге, и этот звук успокаивал, придавал разговору какую-то обыденность, будто мы не на допросе сидели, а просто беседовали за жизнь в тесной кухне.

Я рассказал про то, что не помню и не знаю своих родителей. Рассказал про детдом — серые коридоры, казённые кровати с железными спинками, общие завтраки, когда кашу приходилось есть быстро, пока не отобрали. Про воспитательниц — разных, от злых до равнодушных, от равнодушных до жестоких. Про то, как в четырнадцать лет сбегал, но вернули, наказали, поставили на учёт в инспекции. Про то, как выучился на токаря, пошёл на завод, а сам параллельно учился на заочном на программиста, по ночам сидел над учебниками. Про встречу с Машей в трамвае — она упала, я подал руку, и мир перевернулся. Про то, как полюбил её — сразу, навсегда, как в книгах пишут, как в кино показывают. Про Аркашку…

Потом про кризис, про сокращение на заводе, про то, как метался в поисках работы, как Маша посоветовала стать астрологом, чтобы семью прокормить. Как нашёл книгу по астрологии на книжном развале у метро, как прочитал её и… поверил. Про таблицы, про расчёты, про бессонные ночи. И про тот момент, когда построил карту Аркашки и увидел крест. Фиксированный крест. Марс в четвёртом доме. Сатурн в восьмом в Рыбах. Квадрат. Вода. Смерть.

Капитан слушал молча. Когда я дошёл до того, как ушёл из дома ночью, пока они спали, он нахмурился, но ничего не сказал. Только кивнул, мол, продолжай.

Я рассказывал про полгода в гараже у знакомого, про отчаяние, про то, как перечитывал книги, пытаясь найти ошибку в своих расчётах, но ошибки не находил. Про симпозиум, на который я пошёл, чтобы выспросить какого-нибудь именитого астролога о том, насколько правдив мой прогноз. Про Зарянова в алом пиджаке на сцене, про Глыбу в буфете. Про разговор, про пирожки с капустой. И про то, как Глыба дал мне адрес Соломина. Про поезд, про бабу Зину, про Семёна, про Диану.

Когда я закончил, в кабинете повисла тишина. Капитан сидел, глядя в свои записи, водил пальцем по строчкам. Потом отложил ручку, снял очки, протёр глаза двумя пальцами.

— Хорошая история, Туров, — произнёс он, наконец. — Почти роман. Можно в журнале печатать. Только вот Соломина нет. Не существует в природе. И что мне с вами делать?

— Не знаю, — ответил я, чувствуя, как силы покидают меня. — Отпустите?

— Отпустить? — он усмехнулся, но усмешка вышла беззлобной, усталой. — Вы нарушили режим въезда. Формально — административное нарушение, штраф. Но я могу и задержать на трое суток для выяснения обстоятельств. А могу и передать в ФСБ. Там с вашей историей про астрологию быстро разберутся. И про звёзды, и про кресты.

Я промолчал. Сказать было нечего. Всё, что можно, я уже сказал.

Капитан посмотрел на часы. Стрелки показывали начало второго.

— Ладно. Посидите пока у нас. Я подумаю. Да и куда вы ночью пойдёте? Всё равно сейчас на Ягры не попадёте — автобус до утра не ходит. Ночную «единицу» обещают пустить, но обещанного три года ждут. Особенно в Северодвинске.

Усмехнувшись, он нажал кнопку селектора. Вошёл конвоир.

— Уведите. В третью камеру. Покормить.

Конвоир кивнул, надел на меня наручники — на этот раз свободнее, почти не больно — и вывел в коридор.

Одиночная камера оказалась небольшой, метра четыре на три, не больше. Железная дверь с зарешечённым глазком, под потолком лампа в толстой металлической клетке, у стены — топчан, застеленный тонким, выцветшим матрасом. Окно было — маленькое, под самым потолком, с частой решёткой, в которую не пролезет и кошка. За ним светило солнце. То же самое, что и час назад. Или два. Или три. Я потерял счёт времени.

Меня завели, сняли наручники, дверь лязгнула — тяжёлый, окончательный звук. Шаги удалились по коридору и стихли.

Я сел на топчан, обвёл взглядом камеру. Голые стены, выкрашенные зелёной масляной краской до середины, выше — белая известка, местами облупившаяся. На стене какие-то надписи — старые, выцарапанные ногтем или гвоздём: «Иван 97», «Свободу политзаключённым», «Колян был здесь», неприличный рисунок, закрашенный поверху краской, но настойчиво пробивавшийся на всеобщее обозрение. На полу — цемент, серый, холодный, с мелкими трещинами.

Подошёл к окну. Встал на цыпочки, ухватился за решётку, подтянулся. Увидел кусок неба — бледно-голубого, с редкими, неподвижными облаками, и угол какого-то кирпичного здания с тёмными окнами. Всё то же солнце. Безумное, никогда не засыпающее, немигающее солнце.

Спустился, сел на топчан. В карманах пусто — всё забрали. Только сигаретный запах остался на одежде, въевшийся в ткань.

Мысли в голове крутились, как белка в колесе, как заезженная пластинка. Глыба. Соломин. Зачем? Почему? Что это было — ошибка, розыгрыш, проверка? Или старик сам стал жертвой чьего-то обмана? Может, ему кто-то сказал про Соломина, а он поверил, не проверил? Или он нарочно отправил меня в этот тупик, чтобы я… чтобы я что?

Я лёг на топчан, уставился в потолок. Там, на потолке, было пятно — сырость, наверное, или давняя протечка. В форме карты Африки. Или нет — в форме креста.

Крест. Фиксированный крест в карте Аркашки. Марс в четвёртом доме. Сатурн в восьмом. Рыбы. Водный знак. Смерть через воду? Смерть в воде? Смерть, которая связана с водой? И я, который должен был уйти, чтобы спасти их.

А может, я просто сошёл с ума? Может, никакого креста не было, а было только моё воображение, разогретое книгами и одиночеством, раздутое до размеров катастрофы? Может, я сам придумал себе трагедию, чтобы оправдать свой уход? Чтобы не признаваться себе, что не выдержал обычной семейной жизни, что сбежал от проблем, от ответственности, от скуки?

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло лицо Аркашки. Таким, каким я запомнил его в последний раз — спящим, беззаботным, с разбросанными по подушке тёмными волосами. Он уже становился взрослым — голос ломался, под носом пробивался пушок, плечи разворачивались. Маша говорила: «Скоро догонит тебя ростом». А я ушёл.

Глаза защипало. Я перевернулся на бок, поджал ноги, свернулся калачиком, и уснул — тяжело, без снов, провалившись в чёрную, глухую пустоту.

Проснулся я оттого, что в коридоре загремели ключи. Дверь, скрипнув протяжно, как несмазанная телега, открылась. Вошёл конвоир — другой, молодой, с круглым лицом и россыпью веснушек на носу, с добродушной, почти мальчишеской физиономией.

— Выходи, — бросил он, кивнув в сторону коридора. — Капитан зовёт. Живо.

Я поднялся, вышел в коридор. Наручники снова надели — видимо, процедура, от которой не уйти.

В кабинете всё было по-прежнему. Тот же запах носков и табака, те же часы на стене, которые теперь показывали восемь утра. Капитан сидел за столом, перед ним стояла тарелка с супом и ломоть хлеба.

— Садись, — кивнул он на стул. — Ешь давай. Завтрак. Подкрепись.

Я сел. Суп был горячий, щи с мясом, настоящие, домашние — или так показалось после долгого голода. Хлеб чёрный, свежий, с хрустящей корочкой. Я ел медленно, стараясь не чавкать, но руки дрожали, ложка стучала о края тарелки, выдавая напряжение. Капитан смотрел в окно, курил, пуская дым в форточку.

— Значит, так, Туров, — произнёс он, когда я доел и отодвинул тарелку. — Я решил. Отпускаю тебя.

Я поднял голову.

— Как?

— Обыкновенно. Наручники снимут, выведут, и иди куда хочешь. Дело об административном правонарушении я закрываю. Штраф платить не надо — и так денег нет, — он усмехнулся, покачал головой. — Только учти: в Северодвинске тебе делать нечего. Пропуска нет, прописки нет. Задержат снова — тогда уже по-настоящему. В ФСБ сдадут. Там твои истории про звёзды быстро проверят. И не так вежливо, как я.

— А как же… — начал я, чувствуя, как в груди поднимается тупая боль. — А Соломин?

— Нет Соломина, — отрезал капитан жёстко, не оставляя места для споров. — Я тебе уже сказал. Нет, и не было. Забудь. Уезжай из Северодвинска, пока тебя выпускают. Возвращайся в Санкт-Петербург. К семье. К жене. Проси прощения. Сына расти. Живи, как все. Радуйся жизни. Она одна, Туров, не будет другой такой больше. Это тебе не кино. Второго дубля не дадут.

Я молчал. Возвращаться? К Маше? После того, что я сделал? После полугода молчания, после того, как я просто исчез, как в воду канул? Что я ей скажу? «Прости, я ошибся, звёзды обманули»? Она же пошлёт меня. И правильно сделает. И будет права.

— Не хочешь? — капитан внимательно смотрел на меня, прищурившись. — Боишься?

— Не знаю, — честно ответил я, чувствуя, как пустота разливается внутри. — Не знаю, смогу ли.

Он вздохнул. Полез в ящик стола, достал какую-то бумагу, протянул мне.

— Вот. Это справка о том, что ты был задержан и отпущен. С печатью и с моей подписью. Пригодится. Если ещё раз остановят — покажешь, может, не будут так донимать.

Он нажал кнопку селектора.

— Вересов, проводить гражданина Турова на выход. Документы вернуть. И личные вещи.

Через десять минут я стоял на улице. Солнце висело всё там же, низко и упрямо, сдвинувшись теперь к востоку, но не потеряв своей бледной, немигающей силы.

В кармане лежала справка с печатью, паспорт и мелочь, которую мне вернули вместе с паспортом. И смятая пачка «Примы». И записка Глыбы — её тоже вернули, как не имеющую доказательной ценности.

Мимо меня по чистому тротуару шагали пешеходы — редкие, заспанные, кто-то шёл на работу, кто-то куда-то ещё. Я остановил мужчину средних лет в очках, с портфелем, извинился, спросил, в какой стороне автобусная остановка, мне надо было попасть на Ягры.

— Это тебе, парень, вон в ту сторону, — сказал он, показывая пальцем, куда идти. — Наискосок два квартала пройдёшь. Там остановка будет. Сядешь на «единичку». Она тебя на твои Ягры и привезёт. После моста выйдешь. И будет тебе счастье.

Глава 4. Митяй

Справка капитана Кузнецова с жирной синей печатью и размашистой подписью грела душу, но совершенно не грела карман. Двадцать три рубля плюс жалкая мелочь, позвякивавшая в куртке при каждом шаге, — этого даже на полноценный обед не хватит, не говоря уже об обратном билете до Питера. Я совершенно забыл спросить у Кузнецова, сколько стоит проезд в городском транспорте в Северодвинске.

Огромное, неестественно бледное солнце по-прежнему висело над унылыми крышами, словно приклеенное к выцветшему небу. Этот бесконечный, немигающий свет давил на психику, стирал границы между утром, днём и вечером, превращая время в тягучую, бесконечную резину.

Мимо прошла сонная женщина с авоськой, полной пустых стеклянных бутылок, зевнула, прикрывая рот ладонью. Какой-то помятый мужик в засаленной спецовке тащил ржавый велосипед, позёвывая и матерясь себе под нос. Ненормальный город. Ненормальный, бесконечный день, в котором не зажигаются фонари и не наступает спасительная темнота.

Я вспомнил слова случайного прохожего: «На „единичке“ до Ягр доедешь». Где-то там, вопреки словам капитана Кузнецова, должен жить астролог Дмитрий Соломин. Если этого таинственного мудреца действительно не существует, если Глыба ошибся или намеренно обманул меня, то там, на этом далёком острове, я смогу хотя бы просто постоять на пустынном берегу Белого моря. Молча посмотреть на тяжёлую, свинцовую воду. Хорошенько подумать. Может быть, это и есть цель моей поездки на край земли — просто постоять на краю сырой, холодной земли и решить, что же делать дальше с этой разбитой жизнью.

Зашагал в указанном направлении — наискосок. Дорога вела мимо старых, унылых двухэтажных бараков. Деревянные, тёмно-зелёного цвета, почерневшие от времени и северной сырости, они сиротливо жались друг к другу. Резные наличники кое-где ещё держались на гнилых гвоздях, но краска с них давно облупилась, обнажив серую, трухлявую древесину. Окна были заклеены крест-накрест газетной бумагой, чтобы тепло не выдувало сквозняками. Где-то заливисто лаяла собака, где-то пронзительно плакал ребёнок. Обычное, неприглядное утро в спальном районе.

Через несколько минут я вышел из поросшего молодой травой двора к перекрёстку. Проезжая часть была абсолютно пуста — ни одной машины, ни одного пешехода. Только резкий, порывистый ветер гонял по асфальту обрывки старых газет и пустые пачки из-под сигарет. Я машинально посмотрел налево, потом направо. Ни души. Дождавшись, когда светофор позеленеет, я шагнул на проезжую часть.

И тотчас же дикий визг тормозов взорвал утреннюю тишину, как выстрел в ночи.

Я даже не успел испугаться. Не успел повернуть голову. Удар пришёлся в левый бок, чудовищной силы, от которой я мгновенно перестал чувствовать собственное тело. Мир кувыркнулся — серый асфальт, белесое небо, солнце, алая крыша автомобиля — всё смешалось в стремительной карусели. Я перелетел через капот, больно чиркнул спиной по крыше и с глухим стуком приземлился по другую сторону железного монстра.

Ноги подкосились, я упал на колени, упёрся дрожащими руками в холодный асфальт. В голове гудело, перед глазами расплывались разноцветные круги. Но я был жив. Я был невероятно, немыслимо жив и, кажется, даже цел. Я провёл дрожащей рукой по лицу — крови нет. Чудо. Настоящее чудо, которое случается раз на миллион, когда пьяный водитель сбивает такого же пьяного пешехода. Только я был абсолютно трезв. А вот от машины разило спиртным так, что за версту мухи дохли, как от самого ядреного дихлофоса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.