Эрих Вайс Запертые

Глава 1 Комната.

...Десять тысяч тридцатьсемь, десять тысяч тридцатьвосемь, десять тысяч тридцатьдевять...

Дзынь.

Короткий металлический звон стенового шлюза заставил меня осечься. Я рефлекторно глянул на глухую стену сбоку от входа, где в безупречной матовой панели чернел распределительный паз. На одиннадцать секунд раньше, чем вчера. Расписание трапезы никогда не было идеальным, но одиннадцать секунд ,это серьезная, пугающая погрешность для места, где время является единственной твердой валютой, а предсказуемость , основой выживания.

Я медленно опустился на колени у самого пола, стараясь не помять чистые серые брюки, бережно оперся ладонями о прохладное, идеально гладкое покрытие и уставился в узкую щель. Там уже стоял тяжелый железный поднос. Он появился беззвучно, словно материализовался из ниоткуда. Никакого скрежета ржавых механизмов, никаких шагов или вздохов с той стороны. Просто секундная вспышка темноты в пазу , и вот передо мной лежит порция.

Я придвинул железо к себе, уселся на пол, привалившись спиной к ровной, пахнущей легким дезинфектором стене, и принялся за еду. Ложкой, которую я сам выточил из какой-то случайной кости, я лениво ковырял серую массу. Я давно научился не думать о том, из чего она сделана, на каком конвейере замешана и почему её доставляет безликий автомат. Главное ,она была стабильно теплой, питательной и давала необходимые калории, чтобы мои мышцы не превратились в кисель.

Спустя несколько минут глухую тишину за стеной разорвало. Это происходило почти каждый день, но привыкнуть к этому было невозможно, этот звук каждый раз заставлял внутренности сжиматься в тугой узел.

Сначала из глубины коридора донеслись тяжелые, размеренные шаги. Хлесткие, вибрирующие удары тяжелых подошв о глухой бетон внешнего мира. «Он». Тот, кого я про себя называл Надзирателем, шёл совершать свой безжалостный, методичный обход. А секундой позже далекий эхо-акустический рукав коридора разорвал истошный, захлебывающийся крик. Кто-то на моем ярусе снова нарушил правило. Снова поддался панике, не выдержал одиночества и открыл гермодверь своей комнаты.

Я замер с куском серого месива во рту, провожая угасающий, переходящий в хрип и резко обрывающийся вопль абсолютно равнодушным взглядом. Внутри даже ничего не шевельнулось. Ни капли жалости, только холодное, отстраненное непонимание. Я просто не мог взять в толк, зачем вообще выходить в эти коридоры, если исход всегда очевиден? Глупцы. Сидели бы в своих коробках, ждали подносы, следили за чистотой. Зачем лезть туда, где тебя гарантированно помножат на ноль?

Тяжелая поступь за стеной начала стихать, удаляясь по бесконечному бетонному лабиринту, пока полностью не растворилась в толще здания. Как только едва заметная вибрация пола прекратилась, я вытер рот рукавом чистого, выстиранного комбинезона и тихо произнес в пустоту:

— Один. Два. Три...

Отсчёт пошёл заново. Мой личный, внутренний метроном включился на полную мощность. Ровно на десяти тысячах восьмистах секундах ,ни единой долей секунды позже , под потолком с сухим металлическим щелчком погасла скрытая лампа мягкого рассеянного света. Три часа после ужина. Время, отпущенное системой на бодрствование, вышло. Пора спать.

Я на ощупь перебрался на кровать. Она была действительно хорошей, совсем как в приличных отелях из тех смутных воспоминаний, что еще теплились на периферии моего разума. Плотный, вмеру упругий матрас, белоснежная простыня без единой складки, тяжелое одеяло, сохраняющее тепло. Я лег на спину, укрылся до самого подбородка и уставился в темноту, чувствуя, как на языке оседает знакомая, въевшаяся в рецепторы горечь. Э-э-экэх... Ненавижу ужин. Вечно у него какой-то странный, химический привкус. Будто в тарелку подмешивают кошачий корм, перемешанный с дешевыми медикаментами или успокоительными. Но выбирать не приходилось. Здесь вообще никто ничего не выбирал, и эта определенность, как ни странно, дарила покой.

Утро взорвалось мощным, бьющим по барабанным перепонкам звоном колокола. Звук шел отовсюду и ниоткуда, резонируя в черепной коробке и выбивая остатки сна. Разлепив глаза, я рывком сел на постели. Голова слегка гудела от вечерней горечи, во рту пересохло, но руки уже знали свое дело, работая на чистом, отточенном автоматизме.

Я пересел за небольшой, аккуратный металлический столик. Он был кривоват у основания, но намертво приварен к полу в углу, нарушая общую отельную эстетику комнаты своим грубым видом. На нем стояла моя главная гордость , самодельная конструкция из прозрачных пластиковых контейнеров от пайков и тонких железных трубок. Пора было заканчивать утреннюю калибровку.

— Так-с, это сюда... и да, вот так.

Пальцы аккуратно, стараясь не дышать, протолкнули крошечную, добела обглоданную косточку в узкое горлышко верхней емкости. Она встала точнехонько посередине, слегка сжав импровизированный клапан из кусочка резинового уплотнителя. Я затаил дыхание, наклонив голову и наблюдая за кончиком кости.

Кап.

Кап.

Кап.

Вода из верхнего резервуара лениво начала падать вниз, в подставленный стакан. Ровно одна капля в секунду. Я облегченно и громко выдохнул, утирая проступивший пот со лба. Всё. Наконец-то. Теперь мне не придётся круглые сутки считать секунды в уме, шевеля губами, путаясь и медленно сходя со ума от ментального напряжения. Всё-таки хорошо, что в прошлый обед прессованное мясо оказалось чересчур костлявым ,эта микроскопическая деталька подошла идеально, как родная, создав нужное капиллярное натяжение для капель.

Под капли я подставил глубокий пластиковый стакан, на стенке которого обломком кремня была выцарапана единственная жирная черта. Когда уровень воды дойдет до неё, это будет означать, что прошло ровно три часа. Три часа тишины, рутины и абсолютного покоя.

Конструкция мерно застучала, заполняя комнату тихим, гипнотизирующим звуком, и я приготовился ждать завтрак.

Мой мир ограничивался этими четырьмя стенами. Четыре шага в длину, три в ширину. Пространство, которое нормального человека за пару месяцев превратило бы в пускающее слюни животное, для меня стало идеально отлаженным, стерильным механизмом. Моя комната выглядела приятно, даже красиво: светлые флизелиновые панели на стенах, аккуратный наливной пол, скрытые плинтусы, удобная кровать с мягким изголовьем. Никакой грязи, никакой сырости. Настоящий номер в хорошем европейском отеле, если бы не полное отсутствие окон и тяжелая стальная гермодверь вместо деревянной межкомнатной.

В углу за матовой раздвижной перегородкой находилась лаконичная ниша санузла. Вода в кране и душе появлялась всего на полчаса в день, строго после утреннего колокола. И эти тридцать минут были самыми загруженными, самыми плотными и важными в моих сутках.

За этот короткий отрезок мне нужно было успеть сделать всё: тщательно умыться, выстирать белье, оттереть до блеска столовую кость, прополоскать стакан и до самого края наполнить верхнюю емкость моих водяных часов. Звук *кап-кап-кап* со временем стал моим постоянным спутником, вторым сердцем этой комнаты. Я научился засыпать под него, под его ритм я читал свои редкие, обрывочные мысли и мог часами лежать на мягкой подушке, просто наблюдая, как прозрачная жидкость лениво ползет вверх, к угольной отметке. Это дарило удивительное, почти божественное чувство контроля над собственной жизнью. В мире, где у тебя отняли свободу, контроль над временем ,это единственное, что оставляет тебя мыслящим существом.

И, конечно, подносы. Тяжелые, из какого-то матового, серого железа. Они всегда приходили трижды в день. Поднос с глухим скрежетом пропихивался сквозь распределительный шлюз внизу стены, я забирал его себе, но обратно пустую посуду никто никогда не забирал. Сначала я думал, что там, за бетоном, работает скрытый автоматический распределитель, который просто выталкивает новую порцию наружу, утилизируя старое железо, но проверить это было невозможно.

В итоге отработанный металл оставался у меня в камере. Из-за идеальной чистоты комнаты я не мог позволить себе разбрасывать хлам, поэтому под кроватью за пару лет скопилась приличная, тяжелая и аккуратно уложенная стопка этих пластин. Металл подносов был удивительно податливым, вязким. Я часами просиживал на полу, упершись ногами в противоположную стену, чтобы силой рук согнуть пластину или аккуратно нарезать её острыми краями других, более твердых обломков, которые я иногда находил.

Из этих пластин я смастерил почти весь свой нехитрый быт, стараясь подгонять всё под общий аккуратный стиль комнаты. Я скрутил ровные, герметичные трубки-переходники для капельных часов, вырезал пару плоских тарелок, чтобы не портить отельную эстетику едой из грубых подносов, глубокую миску для резервного запаса воды и даже подобие узкого, жесткого шпателя. Этим шпателем было безумно удобно соскребать редкий известковый налет в нише санузла. Это монотонное, глупое ремесло отлично убивало время, не давая мозгу заплесневеть.

Я не спеша съедал порцию, сидя на краю кровати, наслаждаясь каждым кусочком. Еда была моим единственным легальным развлечением, моим единственным окном в мир вкусов. Всё остальное время я был предоставлен сам себе: делал нехитрую разминку, чтобы не атрофировались мышцы, ходил из угла в угол, вымеряя шагами геометрию комнаты, мастерил что-то из железных листов или просто дремал, укрывшись пледом. Это было безопасное, сытое и абсолютно предсказуемое существование. Мир за пределами четырех стен меня не касался, и меня это полностью устраивало.

Единственное, что иногда не давало мне уснуть ,это мое имя. Том. Я помнил его чётко, оно звенело в голове коротким, хлёстким слогом. Но порой, лежа во тьме, я ловил себя на липкой, удушающей мысли: а действительно ли меня так зовут? Что, если это имя мне просто кажется родным? Что, если я сам выдумал его в первые месяцы пребывания тут , чтобы не сойти с ума, чтобы зацепиться за иллюзию человеческого прошлого? Я не помнил ни фамилии, ни города, ни лиц родителей. Только этот обрывок: «Том». Настоящий он или фальшивый, проверить было не у кого.

Ближе к ночи, когда стакан часов наполнился почти до краев, я поймал себя на мысли, что за весь день в коридоре не раздалось ни одного крика. Удивительно. Хех, неужели они там все наконец-то додумались сидеть тихо, принять правила игры и ценить свои уютные коробки?

Снова послышались шаги надзирателя , тяжелые, неотвратимые, заставляющие вибрировать даже стены моего «отеля». Снова, подчиняясь безжалостному графику, погас свет ,как раз в ту секунду, когда вода коснулась отметки на стакане. Я лег, уткнувшись лицом в мягкую подушку, и под мерный звук капель уже почти провалился в тяжелый, безликий сон, как вдруг слух уловил нечто из ряда вон выходящее.

Это были не шаги надзирателя. Тот ходил медленно, с хрустом, чеканя каждый шаг, словно вбивая сваи. Звук был другим , более частый, легкий, торопливый топот. Четкие, быстрые шлепки босых человеческих ног по холодному, не покрытому ковролином бетону внешнего коридора. Кто-то стремительно, затаив дыхание, пробежал мимо моей комнаты.

Я резко открыл глаза, дыхание перехватило, а сердце бешено заколотилось где-то в районе горла.

— Чего?.. Что это сейчас было? — прошептал я в темноту.

Я просидел на кровати, вжавшись спиной в мягкое изголовье, минут десять. Рука судорожно сжимала край одеяла. Но коридор за стеной безответно молчал. Настоящая, мертвая, звенящая тишина.

— Ладно... — пробормотал я, насильно заставляя себя лечь обратно и натягивая ткань до подбородка. — Видимо, показалось. Э-э-зхххк. Просто слуховые галлюцинации от одиночества. Бывает. Мозг развлекается как может.

На следующее утро я первым делом проверил свои водяные часы и сел у стены, ожидая утренний паёк. Время шло. Поднос не появлялся. Я перевел взгляд на стакан, куда уже нападало порядочно воды. Черта была пройдена.

— Не понимаю... По каплям уже как двести сорок семь секунд прошло. А завтрака нет.

В то утро я остался голодным. Стеновой паз пустовал до самого полудня, сквозь него из коридора тянуло странным, чуждым запахом озона, мазута и сырости. Впрочем, обед и ужин пришли минута в минуту, строго по расписанию, и я быстро убедил себя, что это был разовый, случайный сбой системы. В конце концов, автоматика тоже ломается, где-то заклинило шестеренку на раздаче, с кем не бывает.

Прошли недели. Жизнь послушно вернулась в свое монотонное, ленивое русло. Я почти полностью позабыл и про странный топот в ночи, и про тот пропущенный завтрак ,здешняя рутина, как наждак, отлично стирает из памяти всё лишнее, возвращая мыслям стерильный глянец, если ты сам позволяешь ей это сделать. А я позволял. Зачем забивать голову чепухой и портить себе нервы, если тебе по-прежнему тепло, тебя кормят, белье чистое, а толстые стены надежно защищают от того ада, что творится снаружи? Я Том, у меня есть красивый номер, и мне этого достаточно.

Но спустя какое-то время шлюз в стене снова остался пустым. На этот раз во время ужина.

Я тогда знатно разозлился. Полвечера я яростно пинал стену над пазом, едва не повредив дорогую отделку, разбил в кровь пальцы ног и проклинал тупые автоматы, которые оставили меня без еды. Ладно, черт с ним, два раза , еще не статистика. Сбой повторился, систему раздачи надо чинить, инженеры за стеной обленились.

Но когда через пару недель мне не привезли обед, а потом, спустя еще время, шлюз снова остался абсолютно пустым в момент завтрака... Вот тут моя привычка контролировать каждый момент и знать все как по расписанию, снова проснулась.

Три раза. Четыре раза. Это не могло быть случайностью. Автоматика не может быть сломанной так долго. Скорее всего какие-то перестройки в системе подачи еды. Но в какой-то момент мне в голову пришла едкая мысль , что кто-то или что-то регулярно забирало мою еду, действуя по какому-то своему, скрытому от меня, но абсолютно четкому графику. И этот график безжалостно ломал мою идеальную, выверенную годами, сытую и чистую вселенную. Я отнекивался, считаю эту теорию бредом, но мне хотелось узнать истину.

Глава 2 Скиталец

Внутри проснулся злой, голодный азарт, начищенный до блеска, как столовая кость. Это чувство было чуждым, почти болезненным , оно жгло изнутри, вытесняя привычную сонную апатию, с которой я существовал последние годы. Казалось, вместе с гневом во мне зашевелилось что-то древнее, хищное, дремавшее до поры в самых глубинах подсознания. Прежняя сонная, ленивая жизнь кончилась в ту самую секунду, когда я осознал системность этих краж. Что-то снаружи действовала расчетливо. Если это что-то живое, какая-нибудь тварь, то она не просто воровала от случая к случаю, она знала мои часы лучше меня, подстраиваясь под секундные зазоры автоматики.

Я залез под кровать, бережно сдвинул в сторону ровные стопки матовых подносов и вытащил из самого дальнего угла свой заветный тайник , острый обломок серого кремня, который я когда-то утаил во время чистки санузла. Этот камень был моей единственной драгоценностью , грубый, холодный, с неровными сколами, он казался осколком настоящего, внешнего мира, который остался где-то там, за бетоном. Поднявшись, я подошел к светлой стене и принялся яростно, глубоко процарапывать на красивых обойных панелях календарную сетку. Сердце обливалось кровью от того, что я порчу идеальный вид своего отеля, но остановиться я уже не мог. Я чертил прямо над капельными часами, чтобы каждый удар воды напоминал мне о цели.

Я начал вести строгий, маниакальный учет. Каждая задержка еды, каждый пустой пролет шлюза фиксировался по уровню воды в стакане с точностью до секунды. Я искал закономерность, выстраивал мысленные графики, высчитывал интервалы и перепроверял показания капель, пока разрозненные цифры на испорченной стене наконец не сложились в чёткую, пугающую и одновременно прекрасную своей математической точностью картину.

Ужин, обед или завтрак пропадали ровно каждые восемнадцать дней. Без осечек. Без исключений. Это был его стабильный цикл вылазок. Его личный график охоты на мою еду.

Когда до меня дошел этот алгоритм, внутри всё перевернулось. Покой испарился, уступив место лихорадочному, безумному ожиданию. На семнадцатый день нового цикла я напрочь забыл о сне. Я караулил. Весь вечер сидел на идеальном наливном полу у самой стены, практически не моргая и уставившись на темный зев стенового шлюза. Каждая секунда тянулась вечностью, превращаясь в вязкую, липкую субстанцию. Я слышал, как в тишине гудит кровь в ушах, как скрипят мои собственные зубы от напряжения. Воздух казался плотным, спертым, и каждый вдох давался с трудом, словно легкие сжимались в предчувствии неизбежного. Ноги затекли, спину ломило, но я не двигался, превратившись в затаившегося хищника.

И вот, когда стакан часов наполнился почти до самого верха, заслонка шлюза дернулась. Поднос с едой медленно, с едва слышным шуршанием двинулся вглубь моей комнаты. С моего места не было видно ни скрытых механизмов, ни того, что его толкало с той стороны. Но в следующее мгновение произошло то, чего я никак не ожидал.

Из глухой тьмы внешнего коридора вынырнула бледная, испачканная в черном мазуте человеческая рука. Пальцы были грубо обмотаны какими-то грязными, засаленными тряпками, контрастируя со стерильной белизной моего шлюза. Тварь действовала молниеносно: рука резко, судорожно дернула поднос обратно, перехватив его прямо внутри узкого бетонного паза, не дав ему выкатиться в комнату. Послышался глухой хлопок, металл звякнул о перекрытие, и чьи-то босые ноги мгновенно унеслись прочь, растворяясь в пугающей тишине лабиринта.

Моё сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, оно делало по два, по три удара между мерными стуками водяных капель. Грудь ходила ходуном, а в висках стучала барабанная дробь. Я чувствовал, как по спине стекают холодные струйки пота, заставляя комбинезон неприятно липнуть к телу. На лбу выступил холодный пот, руки задрожали.

— А-фи-геть… — выдохнул я в пустую, погруженную в полумрак отельную тишину.

Я пребывал в самом настоящем, диком, первобытном шоке. Что это сейчас было? Человек? Живой человек, который бродит по тем страшным коридорам, где Надзиратель убивает каждого за первый же громкий шорох? Но как он там выживает? Где он спит? На голом бетоне? Нет, нет, нет, бред какой-то. А может… это и есть сам надзиратель? Издевается надо мной, ломает мою комедию с чистой комнатой? Голова шла кругом от этих вопросов. Я попытался представить его лицо , но в памяти всплывала только эта грязная, хватающая рука, словно отдельная, живущая своей жизнью сущность. Но тогда зачем ему убегать в темноту, зачем красть еду и шлепать голыми, грязными пятками? О боже, я чувствовал, как мой мозг плавится, порождая сотни безумных, пугающих теорий.

В ту ночь я так и не уснул. Твердо решил: я поймаю его. Чего бы мне это ни стоило, даже если придется разрушить весь этот хрупкий мир. Про себя я окрестил этого ночного гостя Скитальцем.

Я больше не мог мирно спать на своей удобной кровати, не мог лениво вырезать тарелки и полировать столовую кость, зная, что за стеной бродит кто-то живой. Кто-то, кто нарушает незыблемые законы этого места, бегает босиком и обкрадывает меня, заставляя сутками урчать от голода. Я Том, я инженер, и я не позволю какому-то дикарю рушить мою систему. Это стало моей новой навязчивой идеей , затмившей даже страх перед Надзирателем. Я горел этой мыслью, как маньяк, и она пожирала меня изнутри, лишая сна и покоя.

Следующие дни превратились в непрерывный, изнуряющий мозговой штурм. Как человек с остатками технического мышления, я понимал, что главная проблема заключалась в геометрии. Вор действовал на своей территории. Он не просовывал руки внутрь моей комнаты, он перехватывал поднос еще там, в глубине темного тоннеля шлюза, на глубине полуметра, куда я банально не мог дотянуться, не наклонившись вплотную к полу.

Из-за этого все классические идеи капканов сразу летели к черту. Из чего сделать петлю или зажим? Я пытался сплести веревку из прочных нитей, которые часами вытягивал из уголков матраса, надеясь, что под одеялом этого не будет видно. Скручивал их в тугие жгуты. Пальцы ныли от этой кропотливой работы, на подушечках образовались болезненные мозоли. Но я упрямо продолжал плести, убаюкивая себя мыслью, что эта грубая, кустарная работа обязательно сработает. Но они выходили слишком мягкими, податливыми. Их невозможно было незаметно протолкнуть в узкий распределительный паз стены и как-то там закрепить вакуумный поток или сам поднос просто сбивали петлю, превращая её в бесполезный комок ниток.

Тогда я попытался использовать мусорный шлюз, расположенный над столом. Тот самый, крошечный, куда я едва мог просунуть кулак. Несколько дней я караулил момент утилизации, надеясь, что обратная вакуумная тяга выплюнет из недр системы что-то полезное, пружину, кусок кабеля или крепеж. Всё без толку. Шлюз лишь шумно, со свистом втягивал воздух раз в сутки, оставляя меня ни с чем перед своей тугой пластиковой заслонкой.

Тогда я решил соорудить длинный, жесткий штырь из накопленных подносов, чтобы заклинить шлюз раздачи с той стороны или со всей силы ударить вора по пальцам, когда он полезет за добычей. Несколько часов я сидел на полу, разбивая ладони, распрямляя железные пластины. Я прекрасно знал, что это железо слишком мягкое, поэтому попытался сложить его в четыре слоя, формируя жесткое, угловатое ребро, как у строительного профиля. Скреплял я их мелкими пластиковыми крошками и гайками, которые чудом выудил из мусорника во время редких сбоев тяги. Но мой инженерный азарт разбился о суровую геометрию паза: укрепленная конструкция стала слишком толстой и просто не пролезала в узкий распределительный проем стены, намертво застревая на самом выходе. Я со злостью швырнул бесполезный кусок железа на пол, и звонкий лязг металла о наливной пол прозвучал в тишине как издевательство над моими усилиями.

В какой-то момент, бросив бесполезный кусок гнутого, исцарапанного железа на чистый пол, я поймал себя на том, что сижу на краю кровати и пытаюсь вспомнить хоть что-то из своего прошлого. До этой чертовой комнаты. До этого «отеля». Образы путались, рассыпались серой пылью. Я закрывал глаза и проваливался в эту серую мглу, но оттуда не всплывало ничего внятного ,только обрывки формул, бледные тени лиц и ощущение постоянной спешки, словно я вечно куда-то опаздывал. Была ли у меня когда-то семья? Друзья? Девушка? Лица стирались, оставляя лишь смутные, ускользающие силуэты. Я помнил какие-то обрывки формул, чертежи, но совершенно не был уверен в собственном имени. Действительно ли я Том? Или это просто удобное слово из трёх букв, которое мой мозг выбрал в качестве спасательного круга? Здесь, запертый в каменном мешке, наедине с податливым пластиком и тупыми кусками железа, я чувствовал себя абсолютно бессильным. Мой разум, способный рассчитать капельный хронометр, пасовал перед глухим, равнодушным бетоном системы.

Спустя три дня бесплодных размышлений я признал поражение. Построить дистанционную ловушку, которая сработала бы внутри темного стенового шлюза, было невозможно. Единственным рабочим механизмом в этой комнате оставался я сам. Моя быстрая реакция, мои тренированные руки и моя накопленная злость. Единственный способ поймать его , это самому залезть рукой в этот паз, дождаться, пока он схватит поднос, и вцепиться в него мертвой хваткой.

Следующие несколько дней все мои мысли были заняты только тренировкой. Я падал на колени перед пазом, отрабатывая молниеносный, слепой выпад рукой вглубь шлюза. Я должен был стать быстрее его страха. Я репетировал это движение сотни раз, доводя его до автоматизма, до мышечной памяти. Колени саднили от постоянных ударов о бетон, а локоть гудел от напряжения. Но я не останавливался ,я был одержим своей целью.

И вот наступил момент икс. Восемнадцатый день. В этот раз Скиталец пришел забирать мой ужин.

Стоило подносу едва заметно тронуться в глубине стены, а знакомым грязным пальцам показаться в узком проеме, как я змеей метнулся вперед, упал на живот, пачкая комбинезон, и со всей силы просунул руку глубоко в паз. Нащупал холодную, шероховатую кожу, намертво, до хруста обхватил его запястье, рванул на себя и во всю глотку заорал, требуя ответов, срывая голос.

Всё произошло за долю секунды. Коридор ответил мне не словом, а вспышкой изнуряющей, острой, ослепляющей боли. Эта боль была настолько яркой, всепоглощающей, что на миг я даже перестал слышать собственный крик, растворившись в одном единственном ощущении , пронзительном, ледяном огне в ладони. С той стороны шлюза в темноте что-то тускло блеснуло.

Я с диким воплем втянул руку обратно в комнату. Из ладони торчал нож , длинный, грубо выточенный из куска толстой стальной пластины клинок с рукоятью, плотно обмотанной черной изолентой. Он вошел по самую рукоятку, начисто прошив плоть между костями. Кровь казалась неестественно яркой, алой, на фоне стерильной белизны стен и пола она выглядела как дикое, чужеродное пятно, которое не должно было здесь существовать. Кровь брызнула фонтаном, мгновенно пачкая светлые обойные панели, заливая красивый наливной пол и злополучный поднос. В панике, теряя разум от дикого, первобытного ужаса, я ухватился зубами за рукоять и рывком выдернул лезвие. Из раны хлынуло с новой силой. Тошнотворная волна подкатила к горлу, мир поплыл в кровавом мареве, а в ушах зазвенел пронзительный, высокий звук, перекрывающий даже шум падающих капель. В глазах потемнело, воздух стал вязким, комната завертелась, идеальный отельный интерьер затрещал по швам, и я рухнул на залитый красным пол, проваливаясь в ледяную, спасительную тьму.