Энн Чаузи Марта

Третий финансовый директор. Она запомнит. Позже проверит.

— А ты как? — спросила Кристина, отпивая вино. — Вообще. Не как в офисе.

Марина подняла глаза.

Вопрос был простой. Настолько простой, что она не сразу нашла к нему ключ.

— Нормально, — сказала она.

— Нет. Я не про «нормально». Я про тебя.

Кристина не отводила взгляда. У неё были светлые, чуть выпуклые глаза и привычка смотреть чуть дольше, чем принято. В офисе это считалось отсутствием такта. Сейчас, в полумраке гостиной, это выглядело как забота.

Марина почувствовала, как у неё сжалось горло.

Она могла бы сказать правду. Могла бы сказать: я не сплю. Я просыпаюсь в три и проверяю, не приходило ли письмо от юриста. Я знаю наизусть, кто и в какой последовательности входил в мою квартиру за последние восемь месяцев. Я боюсь, что снова не замечу того, что у меня под носом.

Вместо этого она сказала:

— Я работаю. Я занимаюсь кошкой. Всё нормально.

Кристина кивнула. Не стала давить.

— Хорошо, — сказала она. — Просто я рада, что ты здесь. В смысле — что ты вообще. Что ты позвала.

И Марина вдруг, без всякого предупреждения, почувствовала благодарность. Настоящую, тёплую, почти детскую.

Она выбрала Кристину не случайно. Кристина была безопасна именно потому, что в ней всё было на поверхности. Она была шумной, легкомысленной, непроходимой в аналитике и абсолютно прозрачной в человеческом смысле. У неё не было скрытых мотивов — у неё вообще не было мотивов в том смысле, в каком их понимала Марина. Она говорила то, что думала в данную секунду, и через минуту забывала об этом.

С такими людьми было легко. Они не требовали расшифровки.

— Я рада, — повторила Марина. И на этот раз это было правдой.

В двадцать двадцать четыре телефон Кристины лежал на столе экраном вверх.

Он засветился. Короткая полоска уведомления, имя вверху.

Марина посмотрела на него.

— Кто это?

Кристина взяла телефон, скользнула взглядом.

— Дашка. Спрашивает, завезла ли я презентацию.

— А ты завезла?

— Да. Вчера.

Кристина набрала что-то одной рукой, не отрываясь от разговора, и положила телефон обратно.

Марина кивнула. Она не знала, зачем спросила.

Прошло семь минут. Кристина рассказывала про свадьбу Даши и про то, как мать невесты решила, что красное платье для матери невесты — это слишком, и купила голубое, а потом три дня обижалась на весь мир.

Телефон снова засветился.

— Ты кому-нибудь рассказывала про сегодняшний вечер? — спросила Марина.

Кристина подняла брови.

— Что?

— Про ужин. Про то, что ты здесь.

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

Марина пожала плечами.

— Просто спрашиваю.

Кристина посмотрела на неё секунду. Потом улыбнулась — чуть шире, чуть громче, чем улыбалась раньше.

— Марин. Я же не идиотка.

Она сказала это мягко, почти ласково. И снова взяла телефон.

Марина почувствовала, как внутри неё что-то опустилось на место. Удовлетворение. Проверка пройдена.

Она не заметила, что задала один и тот же вопрос дважды за двадцать минут.

Она не заметила, как Кристина перестала рассказывать про свадьбу.

В двадцать сорок один случилось шипение.

Кристина встала, чтобы взять бутылку — вино кончалось, а она хотела добавить себе ещё. Она потянулась через стол, неудачно задела локтем солонку, засмеялась и сказала:

— Так, я сама себя обслуживаю, не вставай.

И в этот момент из спальни донёсся звук.

Не мяуканье. Не рычание. Короткий, сухой выдох, надрывный на последнем слоге, — шипение, какого Марина у Марты ещё не слышала.

Кристина замерла.

— Это она?

Марина повернула голову.

Из темноты спального проёма, на границе света, виднелись два голубых глаза. Марта стояла в дверях спальни, прижав уши. Не полностью — чуть в стороны, как делают кошки, когда ещё не решили, нападают на них или нет. Хвост её был распушен и лежал дугой над спиной.

Она смотрела на Кристину.

Кристина медленно выпрямилась.

— Ой. Привет. Я не хотела.

Она сделала шаг в сторону спальни.

Марта не двинулась.

Кристина сделала ещё шаг. Она всегда подходила к животным так, как подходила к людям: быстро, вплотную, с протянутой рукой. Она наклонилась и потянулась ладонью вперёд — той самой ладонью, на которой ещё утром был парфюм, той самой, от которой пахнуло в прихожей.

— Кис-кис. Всё хорошо. Я хорошая.

Марта шипнула второй раз.

На этот раз громче. С открытой пастью, с коротким взрывом воздуха.

Кристина отдёрнула руку, как от горячего.

— Ого. Ну ладно. Ладно, я поняла.

Она засмеялась — нервно, чуть слишком громко — и вернулась к столу. Села. Сделала большой глоток вина.

— Она меня не любит, — сказала Кристина.

Марина смотрела на кошку.

Марта стояла в дверях ещё несколько секунд. Потом развернулась и ушла под кровать.

И в эту секунду Марина почувствовала то, чего она не ожидала почувствовать.

Ей стало приятно.

Не смешно. Не неловко. Не тревожно.

Приятно.

Какое-то тёплое, тёмное удовлетворение развернулось у неё под рёбрами — то самое, которое она испытывала, когда находила в отчёте расхождение, и все вокруг ещё продолжали улыбаться и пожимать друг другу руки.

Она не захотела.

Марина опустила глаза в тарелку.

— Она просто пугливая, — сказала она. — Ей не нравится, когда к ней тянутся.

— Да нет, я поняла. — Кристина махнула рукой. — У них характер. Я не обиделась.

Она была добра. Она была намеренно добра. Марина это видела и всё равно не могла избавиться от ощущения, что между ней и кошкой произошло что-то, в чём Кристина не участвует.

Что они с Мартой здесь вдвоём.

А Кристина — снаружи.

Кристина ушла в двадцать двенадцать.

Она задержалась на сорок две минуты сверх того лимита, который Марина мысленно установила в среду. Она этого не заметила. Или заметила, но решила не считать.

В прихожей она снова надела ботинки, завернулась в шарф и поцеловала Марину в щеку. От неё по-прежнему пахло цитрусом — теперь чуть слабее, но всё так же настойчиво.

— Спасибо, Марин. Правда. Мне было хорошо.

— Приходи ещё.

Марина сказала это сама. Без плана, без протокола, без внутренней команды «скажи, чтобы было вежливо».

Кристина улыбнулась — уже без напряжения, по-настоящему.

— Приду.

Она ушла. Марина слышала, как её каблуки простучали по лестнице — Кристина снова отказалась ждать лифт, — как хлопнула дверь подъезда, как завёлся чужой автомобиль во дворе.

Потом стало тихо.

Марина закрыла дверь. Проверила замок. Один оборот. Два. Три.

Вернулась в гостиную.

На столе стояли два бокала с остатками вина. Тарелка Кристины была почти чистой — это было искренне, Марина знала. В кресле лежал оранжевый шарф, который Кристина забыла. На спинке кресла — то самое полотенце, которое Марина положила утром и которое так и не было использовано: Кристина повесила пальто на ручку двери в прихожей.

Марина подняла шарф. Он был тёплым.

Она положила его на спинку кресла рядом с полотенцем и на секунду осталась стоять, глядя на пустое место, где только что сидел человек.

Ей было жаль, что вечер закончился.

Это открытие застало её врасплох.

Она мыла посуду в двадцать тридцать и поняла, что в квартире пахнет чужим.

Не просто парфюмом. Целым набором чужих следов: мокрое пальто, дорогой крем для рук, цитрус, чуть кисловатый запах вина, запах ботинок с улицы. Всё это легло на её кедр и горький апельсин, на её чистый паркет и чистые полотенца, и получилось что-то непрошеное.

Марина открыла окно на кухне. Потом пошла в гостиную и открыла там. Марты не было видно.

Она нашла в нижнем ящике баллончик с освежителем — цитрусовый, «Сибирская лето», купленный ещё в прошлом году и так ни разу не использованный. Марина не любила освежители. Они пахли не чистотой, а попыткой замести.

Но сейчас это было нужно.

Она нажала на клапан.

В воздух ударила холодная, химически-сладкая струя. Марину передёрнуло.

Из спальни раздался короткий звук.

Марта вышла из-под кровати ровно наполовину — голова, передние лапы — и тут же снова исчезла в темноте.

Марина посмотрела в проём.

— Ну что ты такая пугливая, — сказала она.

Она ещё раз нажала на клапан. На этот раз короче.

Под кроватью шурхнуло.

Марина протёрла стол, вымыла бокалы, выбросила остатки салата. Она не думала о кошке. Она думала о том, что Кристина была хорошей, что вечер прошёл нормально, что она смогла продержаться два часа, не разбирая человека на составные части, и что, возможно, это было началом чего-то.

Она даже улыбнулась, вытирая руки.

Потом закрыла окно.

Потом пошла в спальню и села на пол у кровати, прислонившись спиной к стене.

Так она просидела сорок минут.

В двадцать три двадцать из-под кровати вышла Марта.

Она прошла мимо Марины, не глядя на неё, направилась на кухню, съела несколько гранул из миски, попила воды, сходила в лоток. Потом вернулась в гостиную, запрыгнула на подоконник и села, повернувшись спиной к комнате.

Всё было как обычно.

Марина смотрела на её прямой, аккуратный силуэт на фоне тёмного стекла и думала: она вышла, когда её больше не было рядом.

Она не записала в память цитрусовый спрей.

Спрей не был событием.

Событием было шипение.

В понедельник, двадцать третьего марта, Марина поехала в офис.

Ей нужны были оригиналы по «ТехноПромИнвесту» — те самые, которые она три недели просила передать через курьера и которые почему-то не передавали. Она не стала звонить ассистентке. Она решила заехать сама. Это было рационально: один час времени, десять минут разговора, закрытый вопрос.

Она вошла в «Аргус Партнёрс» через главный вход в десять четырнадцать.

Офис встретил её привычным гулом: кофемашина, звонок в скайпе за стеклянной перегородкой, чей-то смех у принтера. Ничего не изменилось. И одновременно всё изменилось — потому что Марина смотрела на это теперь иначе.

Она видела, что Даша пересела к окну. Что у Романа Мельника на двери появилась новая табличка. Что в кухне на магните висит фотография чьей-то собаки, которой раньше не было.

Она отмечала всё это автоматически, как отмечают изменения на снимке местности перед операцией.

Паттерн. Аномалия. Контекст.

Она прошла к своему кабинету, кивнула двум знакомым, получила оригиналы у ассистентки и сказала, что больше не понадобится.

В десять тридцать один она зашла в кухню за водой.

Кухня была пустой. То есть так ей показалось из коридора.

Она взяла стакан из сушки, нажала на кулер. Вода струилась с ровным, гудящим звуком.

И тогда она услышала голос.

Кристина говорила в соседнем переговорном — том, у которого всегда оставалась приоткрытой дверь, потому что Кристина утверждала, что в закрытом помещении «душно». Голос был негромкий, доверительный, тот самый, каким люди рассказывают то, что «на самом деле думают».

Рядом смеялась Даша.

Марина не сразу поняла, что говорят о ней.

— …Я тебе говорю, — говорила Кристина. — Она три раза спросила, кому я звоню. Три! Я сижу с бокалом вина и чувствую себя как на проверке. У меня уже рука к телефону не тянулась.

Даша засмеялась.

— Ну ты даёшь.

— Нет, серьёзно. Она такая: «Ты ведь никому не рассказывала?» А я: «Марин, я же не идиотка». Представляешь? Мне задают вопрос, как будто я потенциальный нарушитель.

Марина остановилась.

Стакан в её руке был почти полон. Вода продолжала литься, переливаясь через край.

Она поставила стакан на стойку. Выключила кулер.

— А ей не надо… ну? — спрашивала Даша. Тихо, осторожно. — К кому-нибудь обратиться?

Пауза.

Марина знала эти паузы. Она сама их создавала на встречах. Пауза перед тем, как сказать то, что действительно думаешь.

— Ей бы надо, — сказала Кристина. — Но ты знаешь, что она мне в субботу сказала?

— Что?

— Что она пять лет жила с человеком и не поняла, кто он. Пять лет. Представляешь? Вот просто так взяла и сказала. Мне.

Даша молчала.

— Я сижу и думаю, — продолжила Кристина, и голос её стал ещё тише, ещё интимнее, — господи. А если бы я тогда что-нибудь заметила? А? Я же с ними на Новый год ездила. Я сидела с ним за столом. И ничего.

— Крис, ты не могла…

— Да я не про себя. Я про то, что она мне это рассказывает. Мне. Я не знаю, что мне с этим делать. Я вот тебе рассказываю, потому что я не знаю, как это вообще…

Она не закончила.

Марина стояла в коридоре, и ей казалось, что она слышит не слова, а структуру.

Вот она, та самая структура, которую она искала все эти недели.

Не в документах. Не в инвойсах. Не в цепочке писем, которую подделал Кирилл.

Здесь. В кухне. В доверительном шёпоте женщины, которая в субботу пила её вино и говорила, что рада, что она «вообще».

Марина почувствовала, как у неё внутри всё выровнялось.

Это было почти физическое облегчение. Как когда наконец находишь ошибку и больше не нужно мучиться, подозревая всех подряд. Теперь можно было не подозревать. Теперь можно было знать.

Она поправила пиджак. Вошла в переговорную.

Кристина сидела боком к двери, с чашкой в руках. Даша — напротив, согнувшись над ноутбуком.

При виде Марины Кристина подняла голову.

На её лице сначала было удовольствие. Настоящее, незамутнённое. Она даже улыбнулась — той самой улыбкой, с которой уходила в субботу.

А потом увидела глаза Марины.

И улыбка исчезла.

— Марин. Привет.

Марина кивнула.

— Привет.

Она посмотрела на Дашу. Даша немедленно уткнулась в ноутбук с такой интенсивностью, что стало почти смешно.

— Я за оригиналами, — сказала Марина. — Уже взяла.

— А, да. Хорошо. — Кристина поставила чашку. — Ты как? Ты задерживаешься?

— Нет.

Марина сделала паузу. Ровно такую, какая была нужна.

— Спасибо за субботу, — сказала она. — Было приятно.

Кристина открыла рот. Закрыла.

— Марин, я…

— До встречи, — сказала Марина и вышла.

Она прошла по коридору, не ускоряя шага. Она прошла мимо ресепшена, мимо охраны, мимо стеклянной двери. Она вышла на улицу и только там остановилась и глубоко вдохнула.

Мартовский воздух был холодный, с грязью и мокрым снегом. Он пах улицей.

Марина стояла и чувствовала, как внутри неё, медленно, как вода в затопленном подвале, поднимается что-то тёмное и спокойное.

Не боль. Не обида.

Правота.

Она вернулась домой в двенадцать десять.

В парадной Гриша сидел за своей конторкой и пил чай из стакана в металлическом подстаканнике. Он поднял глаза, когда Марина вошла, и снял очки.

— Марина Дмитриевна. А у вас кошка в коридоре вчера сидела.

Марина остановилась.

— В коридоре?

— Да. Часов в семь, может, в семь десять. Вы на телефоне были, я слышал. Дверь приоткрыли. Она на лестницу выходила.

Гриша надел очки обратно.

— На курьера шикнула.

— На какого курьера?

— Да с рыбой. Из вашего магазина. Я ему говорю: «Тихо, тихо, она не злобная, она просто не привыкла». А он такой: «Да нет, я не боюсь». Ну и прошёл.

Марина смотрела на Гришу.

Она не помнила курьера.

Она достала телефон, открыла историю вызовов. Вчера, девятнадцать сорок два. Входящий от юриста по Кириллу. Разговор на семнадцать минут. Она стояла в прихожей, прижав телефон плечом, и придерживала дверь ногой, потому что руки были заняты.

Она не помнила ни курьера, ни рыбу, ни шипения.

— Она у вас умная, — сказал Гриша. — На лифт реагирует. Только заедет — уже у двери стоит.

— Да, — сказала Марина. — Она реагирует.

Она поднялась к себе.

В квартире было тихо.

Марта лежала на диване, свернувшись в плотный светлый комок, и спала. Ушки её подрагивали. На полу рядом с диваном лежала та самая бумажная квитанция, которую Марина утром выбросила в ведро, — видимо, Марта её оттуда достала.

Марина прошла в кабинет. Села за стол. Открыла на телефоне заметку, которую создала две недели назад.

«15 марта. 08:40. Потеряна серьга. Найдена Мартой под диваном. Гипотеза: повышенная сенсорная чувствительность. Статус: требует проверки».

Она прочитала это вслух, шёпотом.

Потом добавила новую строку.

«21 марта. 20:41. Марта: вокализация, шипение при контакте с К. Лапиной. Контекст: гостья в квартире».

«23 марта. 10:31. Подтверждено: К. Лапина распространяет информацию личного характера. Использует мои слова в разговорах с третьими лицами».

Марина остановилась.

Она была профессионалом. Она знала, как легко обмануть себя, если заранее решить, что ты хочешь найти. Она сама строила модели оценки, в которых отбраковывались выборки, собранные по принципу «ищем только то, что подтверждает гипотезу».

И поэтому специально сформулировала контргипотезу.

Кошка боится резких запахов. Кристина использует цитрусовый парфюм. Марта спряталась не от человека, а от раздражителя.

Марина сидела и смотрела на эту строку.

Потом начала проверять её.

Запах остался в квартире после ухода Кристины. Марина это помнила — она сама открыла окна, чтобы выветрить. Марта вышла из спальни в двадцать три двадцать, когда запах ещё был. Значит, не запах.

Значит, не просто запах.

Марина откинулась на спинку кресла.

Она не вспомнила, что в двадцать тридцать, когда запах был самым сильным, она брызнула в воздух цитрусовым спреем — и Марта, уже начавшая выходить из-под кровати, снова исчезла в темноте.

Это не вошло в выборку.

Это было просто бытовым действием. Уборкой. Попыткой сделать квартиру снова своей.

Марина восстановила вечер по часам.

Девятнадцать тридцать восемь — приход.

Двадцать ноль пять — ужин.

Двадцать сорок один — шипение.

Двадцать двенадцать — уход.

Двадцать три двадцать — Марта вышла.

Между двадцать двенадцатью и двадцать три двадцатью было ещё что-то. Марина помнила, что мыла бокалы. Что открывала окно. Что меняла наволочку на диване.

Она не стала вписывать спрей в хронологию.

Спрей не был событием.

Событием было шипение.

Она допечатала:

«Временной приоритет реакции подтверждён. Контргипотеза не объясняет выбор объекта. Статус: гипотеза сохраняется».

Она посмотрела на последнюю фразу.

Выбор объекта.

Вот что было главным. Вот что отличало это от случайности.

Марта не шипела на всех. Она не пряталась, когда приходила Лидия. Она не боялась Гришу, который каждый день поднимался с сумкой и пах табаком. Она спокойно реагировала на курьеров — ну, почти спокойно, Гриша чего-то говорил про рыбу, но это было другое.

Марта шипела именно на Кристину.

За два дня до того, как Кристина сама себя выдала.

Марина почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Не от страха. От того самого чувства, которое она испытывала в детстве, когда находила ответ в задаче, которую все считали нерешаемой.

Она знала.

Это было не мистическое слово. Марина не была мистиком. Она была человеком, который двадцать лет своей жизни занимался тем, что искал опережающие индикаторы. Ранние сигналы. То, что появляется до события и позволяет не попасть в катастрофу.

И вот теперь у неё появился такой индикатор.

Живой. Тёплый. С голубыми глазами.

Она не могла объяснить, как это работает. Она не обязана была объяснять. Ей было достаточно знать, что это работает.

Вечером Марина сидела на полу в гостиной.

Она не включала верхний свет. Только торшер у кресла, в котором в субботу сидела Кристина.

Марта лежала рядом, на её растянутой ноге, и мурлыкала. Это было привычное, ровное мурлыканье — то самое, которое передавалось через ткань и через кость и медленно, против воли Марины, расслабляло мышцы.

Марина гладила её по спине. Один раз. Второй.

— Ты ведь почувствовала, да? — сказала она.

Тишина.

Только мурлыканье. И за окном — редкий мартовский автомобиль, и где-то в трубах вода, и лифт, который привозил кого-то на четвёртый этаж.

Марина повторила, чуть громче:

— Ты ведь знала. Раньше меня.

Марта открыла глаза. Посмотрела на неё — не прямо, а чуть сбоку, своим долгим, немигающим кошачьим взглядом.

Потом медленно моргнула.

Марина задержала дыхание.

Она знала, что медленное моргание у кошек означает расслабление. Она читала это в брошюре. Она даже помнила страницу, где был нарисован схематичный кошачий глаз с полузакрытым веком и подпись что-то про доверие.

Но сейчас она знала и другое.

Она знала, что это ещё и ответ.

Не на слова. На то, что было за словами. На тот вопрос, который она не могла задать ни Юлии, ни Лидии, ни человеку с дипломом в кабинете на Арбате, который однажды сказал ей: «Вы ищете не правду. Вы ищете гарантию».

Марина тогда запомнила это как оскорбление.

А теперь у неё была гарантия.

Не абсолютная. Не навсегда. Но на сегодняшний вечер. На этот конкретный случай.

И этого было достаточно.

— Хорошо, — сказала Марина. — Больше никаких случайностей.

Марта встала. Перешагнула через Маринину ногу и ушла на кухню.

Марина осталась сидеть.

Она чувствовала себя уставшей — не тревожно, не напряжённо, а той чистой усталостью, которая бывает после долгой, правильно сделанной работы. Впервые за много дней ей не хотелось проверять телефон. Не хотелось открывать почту. Не хотелось мысленно возвращаться к разговору в кухне и разбирать его на интонации.

Всё было разобрано. Всё было на своих местах.

Кристина — там, где ей место.

Марта — здесь.

Марина встала, пошла в спальню, разделась. Она легла и долго смотрела в потолок, прислушиваясь к тому, как кошка на кухне пьёт воду.

Потом повернулась на бок и уснула.

Марта ещё немного посидела на полу возле кровати, слушая, как выравнивается дыхание.

Потом встала и пошла в гостиную.

Она запрыгнула в кресло у окна — в то самое, в котором в субботу сидела Кристина. Подушка всё ещё хранила тепло, хотя с субботы прошло два дня. И запах. Не тот резкий удар, который был в прихожей, а тихий, почти сладкий след цитруса, въевшийся в ткань.

Марта понюхала подушку.

Потом повернулась кругом, улеглась и закрыла глаза.

Она не знала, кто такая Кристина.

Она не знала, что такое сплетня.

Она не знала, что в понедельник утром её хозяйка сидела в кабинете и называла её «индикатором».

Она знала только то, что это место было тёплым, что здесь пахло чем-то новым и интересным, и что никто сюда больше не приходил.

Значит, можно было спать.

Глава 4. Кедровый чемодан

Командировку в Ярославль назначили в понедельник, шестого апреля.

Марина узнала об этом утром, ещё до кофе, когда на экране рабочего телефона высветилось имя Романа Мельника. Она не сразу ответила. Не потому, что боялась разговора, а потому, что с самого утра чувствовала: сегодня будет день, в котором придётся что-то решать против собственного удобства. Так бывало перед сложными проверками: тело заранее знало, что предстоит работа, и начинало сопротивляться, как организм сопротивляется боли.

Роман говорил коротко, сухо, без обычных вступлений.

— Марина, по «Заволжскому» всё подтвердилось. Едем в четверг. Мне нужно, чтобы ты была на площадке. Клиент хочет видеть человека, который будет отвечать за риски, а не пересылать замечания курьером.

— У них же есть электронная архивная копия, — сказала Марина. — Я могу проверить дистанционно.

— Можешь. Но они не дадут доступ к оригиналам до подписания предварительного соглашения. А соглашение они подпишут только после разговора с тобой.

Марина помолчала.

— Что за причина такой секретности?

— Финансовый директор нервничает. Говорят, у них внутри началась проверка. Не внешняя, а служебная. Поэтому документы хотят показывать выборочно.

«Выборочно» было тем словом, которое в профессиональном словаре Марины почти всегда означало то же самое, что «непопулярная правда». Когда документы показывают выборочно, значит, есть часть, которую показывают неохотно. Когда клиент настаивает на личной встрече, значит, он хочет оценить не только компетенцию, но и степень угрозы, исходящей от приехавшего человека.

Марина не любила такие ситуации. В них слишком много переменных: интонация, взгляд, пауза, лишняя фраза, сказанная не тому собеседнику. В бумагах ошибка оставалась ошибкой. В живом разговоре ошибка могла превратиться в чужую правоту.

— Хорошо, — сказала она. — Рейс?

— Утренний. Выезжаешь в шесть сорок. Гостиница забронирована. Материалы я пришлю вечером.