Елизавета Соловей Разрешить себе

5 Августа

Пятое августа всегда было дедушкиным днем. Раньше эта дата начиналась шумно. Он просыпался раньше всех, хотя каждый год делал вид, будто совершенно забыл о собственном дне рождения. Бабушка сердито прогоняла его с кухни, потому что он обязательно пытался заглянуть под полотенце, узнать, что она готовит, и тайно сцапать первый кусочек еще до того, как все появится на столе.

К обеду приходили родные и близкие друзья. Кто-то приносил вино, кто-то - сладости, хотя бабушка каждый раз повторяла, что еды и так хватит на половину острова. Дедушка сидел во главе стола, смеялся громче остальных и всякий раз заявлял, что никаких подарков ему не нужно. А потом с детским восторгом в глазах разворачивал каждый сверток.

К своему стыду, я вспоминаю о дате не сразу. Только спустившись вниз и увидев на кухонном столе фотографию дедушки. Обычно она стоит в гостиной на маленькой полке у окна. Сегодня бабушка перенесла ее сюда. Рядом поставила его чашку. Ту самую, темно-синюю, с маленьким сколом на ручке.

Я останавливаюсь в дверях.

На фотографии дедушка еще молодой и здоровый - по крайней мере, таким он кажется мне сейчас. Загорелый, прищуренный от солнца, с той широкой улыбкой, которая всегда рождалась раньше, чем он успевал рассмеяться.

Бабушка замечает, что я смотрю на портрет, но ничего не говорит. Тихо продолжает что-то раскладывать, хотя по тому, как медленно двигаются ее руки, я понимаю: она думает совсем не об этом. Я подхожу ближе и осторожно кладу руку ей на плечо - словно она сейчас хрупкая, как тонкое стекло.

- Ты достала его любимую чашку.

Голос выходит тише, чем я рассчитывала. Бабушка не оборачивается сразу. Несколько секунд просто стоит, будто мои слова застали ее где-то далеко отсюда, а потом проводит пальцем по маленькому сколу на ручке.

Я знаю этот скол. Он появился из-за меня. Мне тогда было лет восемь, и я вдруг решила, что достаточно взрослая, чтобы помогать бабушке мыть посуду. Эта чашка казалась мне огромной и тяжелой. Я держала ее обеими руками, старательно водила губкой по темно-синим бокам и страшно гордилась собой - ровно до того момента, пока она не выскользнула из моих скользких мыльных пальцев.

Резкий удар о дно раковины. Куча брызг, короткий звон и маленький синий осколок рядом со сливом. Помню, как замерла, глядя на него, и тут же разревелась так, словно разбила не чашку, а что-то живое. Я ведь знала, как дедушка ею дорожил.

В тот вечер меня долго не могли успокоить. Я все повторяла, что испортила мамин подарок и дедушка теперь никогда меня не простит. Мама подарила ее на день рождения, когда сама была еще ребенком - несколько месяцев откладывала карманные деньги. После маминой смерти чашка стала для дедушки чем-то большим, чем просто старой вещью. Он пил из нее кофе каждое утро. Бабушка не раз предлагала купить новую - целую, без скола, - но он только отмахивался. Говорил, что из другой кофе уже не тот. Тогда я думала, что он шутит. Теперь понимаю: дело никогда не было в кофе. Ему просто было важно каждое утро брать в руки вещь, которую когда-то выбрала для него его маленькая дочь. То, к чему она прикасалась. То, что осталось прежним, когда ее самой уже не стало.

А за последний год чашка словно вобрала в себя еще одну дорогую для нас жизнь. Теперь, глядя на нее, я думала не только о маме: я видела дедушкины руки, обхватившие ее за столом. Вспоминала, как он пил кофе маленькими глотками, как оставлял ее возле тарелки, как машинально проводил большим пальцем по тому самому сколу, из-за которого я когда-то проплакала весь вечер.

Мама подарила ее дедушке, а я оставила на ней след своего детства. А теперь их обоих нет. Осталась только чашка. Обычная темно-синяя со сколом на ручке, которую никто из нас уже никогда не назовет просто посудой. Со временем она собрала в себе понемногу от каждого из нас: мамино детство, дедушкины привычки, мою детскую вину, бабушкину заботу. Я понимаю, почему она стоит сегодня рядом с его фотографией. Это одна из тех вещей, которые в нашей семье больше никто не решится разбить.

- Достала, - тихо произносит бабушка после затянувшегося молчания. - Не смогла сегодня оставить ее в шкафу. Открыла дверцу - а рука сама потянулась.

Я накрываю ее ладонь своей и сажусь рядом. Несколько секунд мы просто смотрим на фотографию. Наше молчание не тяжелое - оно нужное, исцеляющее.

- Мы не будем грустить в этот день, - мягко говорю я. - Он всегда был веселым и хотел бы, чтобы мы вспоминали о нем с улыбкой.

Одинокая слеза скатывается по ее щеке и падает на тыльную сторону ладони. Бабушка опускает взгляд на свои руки, будто впервые их замечает. На секунду ее лицо меняется - словно с него снимают маску, которую она носила все эти месяцы, - и я вижу, какая она на самом деле уставшая. Потом она медленно кивает, хоть в глазах все еще блестят слезы:

- Хорошо. Ты права. Нам стоит вспомнить что-то хорошее.

Я придвигаю стул ближе и обнимаю ее за плечи, улыбаясь сквозь подступающие слезы. Она улыбается в ответ - по-настоящему, тепло, и на миг кажется, что дышать становится легче нам обеим.

- Сколько бы ему сегодня исполнилось, ба?

- Шестьдесят пять, - отвечает она сразу, без малейшей заминки. Цифра вписана в нее где-то рядом с сердцем. - И он все равно всем говорил бы, что ему пятьдесят девять. Ни годом больше, так и знай!

Я смеюсь - впервые за все утро по-настоящему, от души.

- Такой уж он был.

Она смеется вместе со мной, и от ее смеха у меня внутри становится физически легче, словно что-то долго сжатое наконец отпускает.

- Я так рада, что приехала именно сейчас, - шепчу я. - Что мы вот так сидим. И вспоминаем его вместе, а не порознь.

Бабушка кивает и встает, вытирая глаза краешком передника - привычным, отработанным движением.

Я уже собираюсь налить кофе, когда с улицы доносится мужской голос:

- Калимера!

Бабушка оборачивается к окну:

- Кто это еще с утра пораньше?

Она идет во двор, на ходу поправляя передник. Я беру фотографию дедушки и еще раз всматриваюсь в его лицо - в этот прищур, в улыбку, которая вот-вот расплывется шире. Почти улыбаюсь ему в ответ.

Из двора снова доносится голос. Сначала я не прислушиваюсь: на Милосе к бабушке постоянно кто-нибудь заходит - вернуть банку, попросить соленой рыбы, передать новость, которая через полчаса и так станет известна всей улице.

Я продолжаю расставлять сладости на столе, когда вдруг четко слышу свое имя:

-…Дафна… мне жаль…

Я замираю, вся напрягшись. Мужчина говорит быстро, через окно не все удается разобрать. А потом отчетливо, громче:

-…вчера…

И еще через секунду:

-…собака…

Живот неприятно сжимается, будто внутри все ухает вниз. Нет. Только не это. Я медленно ставлю тарелку, стараясь, чтобы она не звякнула. Через минуту калитка хлопает. Шаги бабушки приближаются к дому - не такие, как обычно, чуть быстрее и тяжелее. По тому, как она переступает порог кухни, я сразу понимаю: случилось то, чего я боялась.

- Дафна.

Всего одно слово. Но сказано так, что расшифровывать не нужно.

- Что? - спрашиваю я, хотя прекрасно все понимаю. Просто тяну время.

Бабушка смотрит на меня - долго, изучающе.

- Это был Манолис.

Я не сразу делаю вид, что вспомнила имя.

- Рыбак, - добавляет она, не сводя с меня глаз. - Тот, у которого большая светлая собака.

Внутри все сжимается еще сильнее. Я отвожу взгляд, будто на столе обнаружилось что-то невероятно интересное.

- А-а - Очень убедительно, Дафна. Просто блестяще.

- Он пришел извиниться, - говорит бабушка, все так же не отводя взгляда.

Я медленно перевожу на нее взгляд.

- За что?

Бабушка прищуривается - этот прищур я знаю с детства, он никогда не предвещает ничего хорошего.

- Ты правда хочешь, чтобы я пересказала то, что ты и сама прекрасно знаешь?

Я молчу. Ответить нечего.

- Он сказал, что вчера собака сорвалась с поводка - после того, как просигналила машина. Побежала прямо к тебе. Ты испугалась, отступила и упала с причала.

Каждое слово возвращает вчерашний день по частям - по кускам, которые я так старательно прятала в дальний ящик.

Я смотрю на свои руки. Перед глазами вспыхивает уходящий свет и оглушающая толща воды. Вчерашняя дорога домой занимает в памяти всего несколько секунд, хотя тогда казалось, что я шла целую вечность. Мокрое платье липло к ногам. С волос капало на плечи. Сандалии хлюпали при каждом шаге. Люди оборачивались - не все, но достаточно, чтобы мне хотелось провалиться сквозь землю. Я смотрела в пыль и шла быстрее, мечтая только об одном - добраться до дома раньше, чем кто-нибудь успеет спросить. Мечтала не встретить бабушку. Мне повезло: она была в саду, и я проскользнула наверх незамеченной.

Сняла тяжелое платье, упавшее комком на пол в ванной. Вытерла волосы. Несколько минут просто сидела на краю кровати и смотрела в точку на стене. И все равно видела Янниса. Его руку.

То, как он говорил - коротко, уверенно: «Посмотри на меня». То, как я держалась за него, пока ноги снова не обрели опору. А потом - совершенно нелепое воспоминание, застрявшее в памяти прочнее остальных: прилипшая к животу ткань. Я пытаюсь оттянуть ее дрожащими пальцами, а Яннис, заметив это, демонстративно отворачивается - слишком быстро, чтобы это было случайностью.

Вот почему вчера, когда я наконец спустилась вниз, бабушке досталась лишь одна короткая фраза, произнесенная максимально будничным тоном: «Душ принимала».

- Почему ты мне ничего не сказала? - спрашивает бабушка. Голос у нее слишком ровный. В нем нет злости, и от этого только хуже. Если бы она кричала, было бы легче.

- Не хотела тебя пугать, - говорю я и сразу слышу, как глупо это звучит.

- Не хотела меня… - Бабушка не договаривает, отворачивается к окну, будто там есть что-то важное. Потом снова переводит взгляд на меня. - А сейчас, по-твоему, я не напугана? Дафна, у меня руки трясутся!

Я смотрю - и правда трясутся.

- Сейчас ты хотя бы видишь, что я жива.

Бабушка резко выдыхает - почти со звонким всхлипом:

- Дафна! Не говори со мной так, будто это мелочь. Не смей.

- Я не говорю, что это мелочь.

- Ты именно так и говоришь! Всем своим видом!

- Потому что все уже закончилось, ба! Я здесь, я цела…

Я замолкаю. Бабушка только что услышала это впервые. Она проживает то, что я пережила вчера - но без форы, без времени привыкнуть. Она подходит ближе и садится на соседний стул, будто ноги перестали держать.

- Он сказал, что Яннис прыгнул за тобой. Вытащил тебя.

Вот оно. Его имя - в который раз я его прокручиваю в своей голове. Снова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.