Елизавета Девитт Хрусталь и Сталь

Глава 1 — Последняя капля.

Где та граница, за которой обрывается терпение?

Сколько можно выдержать, прежде чем чудовище внутри прорвется сквозь тонкую ткань кожи и ощерит клыки в оскале? Где она — та последняя капля, после которой чужая воля наконец пойдет у тебя носом кровью?

Раньше я искренне верила, что мое терпение не знает границ.ь

Ведь каждая иллириан — это статуэтка из драгоценных камней, бесконечно идеальная служительница веры. Та, что не перестанет улыбаться, если сделать ей больно. Та, чья сила — в мудрости и тихой сдержанности.

Говоря откровенно, я всегда была паршивой иллириан.

Только не подозревала, что окажусь худшей, пытаясь вывернуться на излом, дабы угодить своему господину.

— Больше! Больше света! Ярче, Драгхар тебя раздери! — орал на меня архонт Пустынь, поминая собственного бога в обители другого.

Рагмэйр развалился на горе шелковых подушек, точно ленивый золотой змей в гнезде, свитом из наложниц. Алый халат, едва наброшенный на полуобнаженный торс, открывал взгляду кожу цвета старого пергамента, густо покрытую вязью татуировок.

По обе стороны его ложа застыли двое молодых хищников — преемники правителя. Только им из всей знати, как цепным псам, допущенным к столу хозяина, было дозволено следить за священным ритуалом Жатвы Света. Жаль, что в доминионе Пустынь его низвели до уровня грязного спектакля.

Поэтому я танцевала в руинах храма, от которого по прихоти архонта остался лишь голый скелет. Отсутствие крыши над головой открывало бездонное небо, а древние колонны и свет алого зарева придавали этой ночи мрачный, роковой шарм.

Архонт думал, что я превозносила его. Что каждый изгиб моего тела, каждый поворот запястья были лишь способом заслужить его расположение.

Но на деле я всегда поклонялась только своему богу — Нэалиссу. Мои мышцы горели, связки натягивались до предела, превращая тело в живой алтарь, на котором с каждым движением я приносила себя в жертву тому, чьей собственностью считалась задолго до первого шага.

Взамен Нэалисс пропускал сквозь меня свою мощь, и та каскадами света выплескивалась наружу от одного взмаха руки. Серебристо-белые ленты магии взмывали в воздух, словно огненные птицы, почти опаляли кожу и неизменно вызывали мурашки у каждого зрителя. Ведь в этом сиянии заключалась вся любовь бога. Одних она заставляла молиться и жить. Других — убивать ради этой могущественной силы.

В такие мгновения даже Рагмэйр ше Ранвар забывал о своей презрительной гримасе. Он непроизвольно подавался вперед, и его янтарные глаза, обычно холодные и пустые, начинали жадно блестеть, ловя каждую каплю света.

Меня за этим сиянием почти не было видно. Я растворялась в нем до прозрачности, исчезала между вспышками, ведь была собрана из кусков стекла, звонко позвякивающих от каждого движения в такт барабанам.

Каждый мой осколок — как отдельная искра. Чем больше осколков — тем больше света.

Вот я и разбивалась раз за разом — публике на радость — о собственные границы, о чужие ожидания. Прогибалась в спине, как дешевая циркачка, но в глубине души знала: надлом уже близко.

Я не ошиблась.

Мое тело предательски дрогнуло, когда я вновь дошла до грани истощения. От резкого головокружения я споткнулась на ровном месте и лишь чудом удержалась на ногах. Магический свет погас в то же мгновение, будто кто-то одним дыханием задул свечу.

Мне тоже хотелось исчезнуть вместе с ним. Но пришлось остаться стоять посреди храма в сверкающем белом платье — красивой, безупречной и совершенно бесполезной статуэткой. Мое лицо скрывала маска из стеклянных осколков, с края которой ниспадал водопад тонких нитей, пряча губы за дрожащей пеленой.

И все же всякий, кто рискнул бы заглянуть в мои глаза, прочел бы там правду, которую не могла скрыть даже маска: внутри светло-серого марева давно жил не свет. Там горела холодная ярость.

Именно она вела мою руку, когда я вытащила стеклянный ритуальный кинжал и обернулась к сияющей сфере, парившей за спиной. Внутри нее пульсировал Концентрат — чистая сила бога, которую во время Жатвы Света я по крупицам вытягивала из самой себя.

— Во имя Нэалисса, — беззвучно выдохнула я.

Пальцы до белизны стиснули рукоять, а затем клинок безжалостно распорол сияющую оболочку. Ослепительная субстанция густо, точно расплавленное серебро, хлынула в подставленную чашу.

Только ради этого архонт и мирился с моей верой.

Янтарные глаза Рагмэйра тут же вспыхнули лихорадочным блеском. Он поднялся с шелковых подушек и неспешно сократил между нами расстояние.

В сотый раз попирая священный закон о неприкосновенности иллириан, архонт грубо вторгся за завесу стеклянной маски. Большой палец мазнул по губам, размазывая теплую кровь, хлынувшую из носа от перенапряжения. Он обдал меня ненавистным перегаром и выдохнул в лицо так, будто и правда плюнул в душу:

— Ты уже не сияешь, как прежде. Быстро же ты выдохлась.

Быстро — это три года изматывающей борьбы, в которой мне удалось выжить лишь чудом. Три года, месяц за месяцем, я выворачивала себя наизнанку под алым светом Ржавого Ока. И все еще никак не могла свыкнуться с мыслью о том, чем мне за это платили.

Я стиснула зубы до скрипа, уже зная, что последует дальше.

Голова дернулась от пощечины, но я даже не пошатнулась — иллириан не имели права на слабость. Пусть щека горела от боли, но самым страшным было то, с какой покорностью я ее приняла.

Архонт же, утратив ко мне интерес, направился к алтарю, где в чаше пульсировал священный Концентрат. Вековой обычай велел мне лично поровну разделить его между всеми присутствующими на Жатве, но…

Рагмэйр привык никогда и ни с кем не делиться.

С холодным отрешением я смотрела, как он припал к чаше и принялся пить жидкий свет жадными, животными глотками. А после, игнорируя молящие взгляды наложниц и сыновей, он демонстративно вылил себе остатки на голову, лишь бы никому другому не досталось ни капли.

Мое тело непроизвольно дрогнуло, когда стеклянный сосуд с грохотом разбился о пол. Осколки разлетелись веером, а человек с улыбкой монстра, в чьих глазах вспыхнула нечеловеческая мощь, лишь развел руки в стороны, подражая полуразрушенной статуе бога за своей спиной.

— Узрите же мощь! — проревел он.

Россыпь молний на миг залила руины храма яркими, жуткими вспышками, а раскатистый гром сотряс воздух. Небеса разверзлись, и хлещущий дождь стал тем эффектным штрихом, который заставил впечатлительных наложниц восторженно заверещать.

Ливень в пустыне — подарок, выпадавший жителям города Аль-Сама далеко не каждый год. Опьяненный силой и собственным безумием тиран расхохотался, заглушая раскаты грома.

Но почему он при этом схватил за руку меня, а не кого-то из своих шлюх?

Я — Стекло, избранная иллириан. Та, что могла видеть души людей насквозь и даже заглядывать дальше, в их будущее и прошлое. Та, что изначально была призвана помогать править, лечить души и быть гласом Нэалисса среди народа.

Но вместо этого меня тащили по песчаным лестницам в замок, чтобы согреть эго и постель архонта. И я уже давно не видела смысла кричать, драться и что-то доказывать. Время выбило из меня наивность грубой силой, оставив после себя, вероятно, ту тихую мудрость, которую мне обещали наставницы, когда вручали в руки южанина-варвара.

Я ничего не могла поделать со своей участью.

Ничего?..

Взгляд отчаянно скользнул за перила песчаного замка и мгновенно разбился о высоту тысячи локтей. Внизу под нами лежал целый город-улей, утонувший в багровом свете Ока и вызванном магией дожде. Вода щедрыми потоками заливала узкие улицы и барабанила по крышам, но я не могла увидеть ливень таким, каким он был на самом деле.

Моя стеклянная маска меняла сам мир. Как и остальные иллириан, я смотрела на него сквозь магические линзы, превращавшие мои обычные серые глаза в сияющее серебро. Артефакт делал краски ярче настоящих, зрение — четче, а возможности моего магического дара доводил почти до абсолюта. Но за эту силу тоже приходилось платить.

Я ненавиделамаску за то, что она лишала меня чего-то настоящего, человеческого.

Я любилаее за то, что она единственная защищала меня острыми гранями от лап чудовища.

Но сколько ни отворачивайся, сколько ни упирайся руками в стальную грудь — исход неизменен. Архонт каждый раз желал содрать с меня все до костей.

Вру, не все. Только то, под чем не скрывалось ничего уродливого и неприглядного. Мои чувства ему точно были ни к чему.

Рагмэйр, как всегда, плавился от подаренной силы, как от лучшего из дурманов. Он не замечал моего кипящего омерзения, не чувствовал, как я содрогаюсь от прикосновений его подрагивающих пальцев. Не слышал даже слов:

— Нет. Хватит. Я сказала — прекратите!

Для него мой голос давно превратился в фоновый шум. Архонт лишь мерзко ухмылялся, обнажая острый оскал. Народ пустынь специально затачивал зубы под клыки, чтобы в ближнем бою рвать глотки врагам.

— Вновь вернемся к старой игре, малышка? Я не против, — промурлыкал монстр. Его хриплый голос заполнял спальню, пока он следовал за мной по пятам. Шаг в шаг. И каждый из них неумолимо приближал нас к неизбежному.

Я отступала к дверям покоев, до боли стиснув зубы. Взгляд то и дело соскальзывал к огромным песочным часам в углу: я слышала, как за стеклом утекает время, отсчитывая секунды до моего провала.

Или до победы?..

Рагмэйр медлил намеренно. Он упивался каждым мгновением моего бессилия. Его дыхание становилось тяжелее, а пальцы едва заметно подрагивали от предвкушения охоты.

Насладившись видом моих побелевших от ярости кулаков, он наконец подарил мне свою «милость»:

— Даю тебе последний шанс: беги, глупая.

Приказ архонта — закон, подчинение которому было вшито в меня клятвой. Потому тело послушно развернулось и сорвалось в стремительный бег, не спрашивая моего разрешения.

Я неслась сквозь бесконечные покои, таща за собой шлейф белых, тяжелых тканей, что тянулись по полу и мешали набрать нужную скорость. Но больше всего меня раздражал тонкий звон стеклянных нитей маски, которые выдавали каждый мой шаг и заставляли поминать всех проклятых богов.

Мой не мог помочь мне там, где в него не верили.

И, преодолевая один пост стражей за другим, я подмечала на их лицах лишь тотальное равнодушие к происходящему, хотя они прекрасно знали: такое издевательство — против правил.

Для южан иллириан, как и храмы Нэалисса, никогда не были благословением. Мы были обязательством. Долгом, который последние сто лет императорский род силой навязывал каждому из восьми архонтов континента.

На собственной шкуре я познала горькую истину: вера по приказу, как и любовь по принуждению, никогда не вызывает ничего иного, кроме отторжения.

Поэтому я всегда была сама за себя.

Все, что мне оставалось, — это красть у судьбы секунды. Выигрывать время. Еще чуть-чуть. Еще немного... Я чувствовала: развязка уже близко.

И мои ноги неслись вовсю. На поворотах я цеплялась за песчаные камни так резко, что пальцы горели от содранной кожи. Сердце колотилось от нарастающей паники и ясного осознания: я снова стала жертвой. Загнанным зверем, которому не оставалось ничего иного, кроме жалкой попытки забиться в угол на одном из балконов. Словно там можно было укрыться от хищника, владеющего целой пустыней. Но, поднимая глаза к багровому небу, я по-прежнему спрашивала себя:

— Ну и где та граница, за которой обрывается терпение?

Она была ближе, чем мне казалось. Я вцепилась руками в нее — в холодные перила балкона — и молча считала вдохи и выдохи, пока по стеклу маски катились бесконечные капли.

Слезы или дождь — не имело никакого значения. Ведь дверь, конечно же, вскоре беззвучно раскрылась, а бежать изначально было бессмысленно.

Я обернулась, стараясь сохранить последние крупицы достоинства перед тем, кто заслужил титул архонта благодаря своей исключительной жестокости. Рагмэйр обладал сильным, гибким телом воина и полным отсутствием морали — идеальное сочетание, позволявшее ему без тени сомнения ломать чужие жизни.

Мою он тоже почти стер в порошок.

Но сейчас от его прежнего пугающего величия не осталось и следа. Рагмэйр пьяно привалился к косяку. По его лбу стекала испарина, а сам он никак не мог сконцентрировать на мне взгляд. Его самоуверенная игра в кошки-мышки, та щедрая фора, которую он подарил мне ради собственного удовольствия, внезапно обернулась против него.

Тяжело, со свистом втягивая воздух, он выдавил лишь один сдавленный вопрос:

— Что со мной… иллириан?..

Моя улыбка под стеклянной завесой была тонкой, как лезвие. Каждый кристалл на маске дрожал от гнева и задушенного смеха.

— Теперь ядаю вам последний шанс, господин, — почти ласково произнесла я. — Разрешите мне уехать в другой доминион, и я помогу. Объясню, что происходит. Быть может, даже спасу вас.

Его рывок был предсказуем — и все равно оказался слишком быстрым, как еще один удар молнии в небесах. Мир взорвался звуком грома, когда его руки сомкнулись на моей шее до хруста позвонков.

Глаза архонта полыхали. В затуманенных болью и безумием зрачках читалось желание когтями вспороть тонкую кожу.

— А ты… осмелела, — хрипло выдавил он, впечатывая меня спиной в каменные перила и заставляя опасно перегнуться назад. — Забыла, что любой твой вдох принадлежит мне?

Воздуха катастрофически не хватало не только мне. В каждом рычащем слове Рагмэйра уже что-то трескалось, ломалось. И вряд ли это была одна лишь гордость.

— Я отпущу тебя… только когда сдохнешь, — прошипел он. На крик сил у него уже не осталось, лишь на последний приказ: — И это случится сейчас… если не скажешь… что со мной.

Я вытянулась в дрожащую струнку под его хваткой, поднялась на носки, ловя каждую крошку кислорода, но даже так не смогла — и, если честно, не хотела — перестать нагло усмехаться ему в лицо. Мне нравилось, как таяла при этом вся напускная храбрость мужчины, остро чувствующего всю жуткую глубину моего отчаяния.

— Я отравила вас, архонт, — почти нежно призналась я, чувствуя, как горячее железо его пальцев на шее теряет силу. — Теперь сыграем вместе: кто первым дойдет до грани?

Лицо Рагмэйра исказилось судорогой. Он зашипел сквозь стиснутые зубы, а божественный свет в янтарных глазах начал стремительно меркнуть, уступая место чистой, животной боли. Архонт резко отшвырнул меня в сторону, потому что сам уже едва держался на ногах.

Я ударилась о стену, но устояла. Рагмэйр же пошатнулся и обеими руками вцепился в перила, лишь бы не рухнуть на внезапно ослабевших ногах. Паника проступила на его лице раньше, чем он успел ее скрыть. Архонт судорожно схватился за горло, из которого теперь вырывался лишь надсадный хрип.

Не чувствуя ни капли жалости к нему, я рванула к дверям. Распахнув их настежь, я придала голосу нарочито испуганную дрожь, играя роль хрупкой святой, застигнутой кошмаром:

— Стража! Архонту плохо! С-скорее!

Вихрь гвардейцев едва не сбил меня с ног, когда они ринулись на зов. Но опоздали. Стоило первому из них показаться на пороге, как Рагмэйр зажмурился от очередной волны боли, качнулся вперед и безвольно перевалился через перила.

Пальцы сами метнулись к губам, пряча сорвавшийся всхлип. Роль перепуганной иллириан требовалось доиграть до конца, хотя в этот миг грань между притворством и настоящим потрясением внезапно стерлась.

Я действительно не могла поверить в увиденное. Мои цепи. Мой ночной кошмар. Человек, душивший меня годами, так легко сорвался — или все-таки прыгнул? — в объятия Бездны.

Никто так и не понял, что произошло.

Никто не узнал, что последняя капля моего терпения сорвалась с кончика ритуального кинжала вместе с ядом, отравившим священный Концентрат сил Нэалисса.

Ведь архонт Пустынь привык никогда и ни с кем не делиться.

Теперь он лежал распластанный внизу. А внутри меня что-то, годами стоявшее на коленях, наконец поднялось во весь рост. И уже не спешило опускать глаза.

Глава 2 — Суд трех жриц.

— Неслыханно.

— Скандально!

Хором возмущались произошедшему две жрицы Нэалисса — Рубин и Сапфир. Их маски, выточенные из драгоценных камней, и изысканные платья тускло мерцали неуместным блеском в этой сырой мгле. Они прибыли из доминиона Эфира, из величественной столицы Каэр-Сидри, и теперь брезгливо морщили носы от удушливого смрада темницы.

Проведя в камере месяц, я уже не жаловалась ни на что.

Да что там, я даже дышала через раз не из-за вони, а от парализующего ужаса. Ведь моя голова была зажата в тисках третьей жрицы, что стояла за спиной и медленно вскрывала мой череп магией.

— Ожидаемо, — коротко хмыкнула Бриллиант.

Ее пальцы по самые фаланги утонули в моей голове, выуживая оттуда деталь за деталью, секунду за секундой той ночи. Она перебирала мои воспоминания с таким безразличием, словно листала скучную книгу.

То, как глупый архонт испил до дна Концентрат Нэалисса. То, как приставал ко мне и устроил эти глупые кошки-мышки. А я, кроткая и послушная, исполняла каждый его каприз. Даже бесстыдно заигрывала с ним на балконе, а потом…

Потом ему внезапно стало плохо. Он не выдержал давления поглощенных сил и почти сгорел. Я, напуганная до дрожи, позвала на помощь, но было поздно: из-за ужасной случайности он на глазах у всех перевалился через перила и сорвался вниз.

Не было никакого яда на лезвии стеклянного кинжала. Не было никакой ссоры. Не было.

Я целый месяц выплавляла эти воспоминания из разума, день за днем, ночь за ночью. И теперь я была кристально твердо убеждена: я не сделала ничего дурного. Я не могла. И в этом лично убедилась та, что когда-то обучала меня всем премудростям иллириан — включая искусство лгать даже самой себе.

И все же все внутри замерло от ужаса. Я до дрожи боялась, что Бриллиант меня раскусит: чтение воспоминаний было ее особым даром Нэалисса — невероятно редким талантом, который встречался у одной из тысячи.

Передо мной стояла наставница сотен прислужниц, аббатиса главного храма в Каэр-Сидри и мой личный пример для подражания — одна из трех иллириан императора. И она, о Нэалисс, я была готова поспорить на собственную душу, призрачно улыбнулась мне из-под тонкой завесы алмазной маски.

Мне оставалось лишь гадать: раскусила она мою ложь или нет? И если да, то позволит ли ей остаться незамеченной или сразу предаст меня суду? Понять это было невозможно, потому что в следующее мгновение Бриллиант резко, без тени жалости, выдернула из моего разума раскаленные добела щипцы-пальцы.

Глухой стон боли захлебнулся где-то внутри, так и не сорвавшись с губ, но тело меня предало: голова бессильно рухнула на грудь, шея не держала, мир поплыл. Какое-то время я собирала осколки сознания по частям, пока ее голос — тихий, но до костей пробирающий властью, — доносился до меня словно сквозь толщу воды:

— Стекло невиновна. Этот пьяница высосал все из Концентрата, как последний осел, за что и поплатился.

— Попрошу не говорить так о моем покойном отце! — прорычал новый архонт Кайсар ше Ранвар, стоя у ворот клетки.

Наследник, который благодаря кровавой резне отвоевал себе трон среди бастардов, весь месяц держал меня на голодном пайке и грозил повесить за убийство отца. Только более разумные советники, привыкшие тушить импульсивные пожары династии вспыльчивых наследников Пустынных архонтов, сумели убедить его дождаться суда Трех Жриц.

А теперь Сапфир, самая холодная и чопорная из жриц, удостоила нового архонта оценивающим взглядом и, даже не повышая голоса, произнесла приказ, сухо и вкрадчиво, как щелчок кнута:

— Выйди, щенок.

И новый правитель Пустыни захлопнул пасть, как послушный песик. Скулы у него заходили ходуном от ярости, пальцы сжались в кулаки, но он все равно развернулся и вышел.

Не потому, что вдруг воспылал уважением к посланницам императора, просто даром Сапфир было внушение. И эта способность, отточенная до холодного синего блеска ее глаз, не оставляла ему выбора.

Я боялась ее даже больше Бриллиант. Но, несмотря на состояние, я заставила себя поднять голову, чтобы посмотреть на унижение того, кто месяц держал меня на цепи, а теперь вылетел за дверь по одному-единственному слову жрицы.

Ему повезло, что огненная Рубин не поджарила его за тот дерзкий взгляд через плечо. Ведь она — карающая рука императора. Жестокий палач, способный одним усилием воли превратить кровь в жилах преступника в клокочущую магму.

Они были лучшими из лучших.

Теоретически такими могли стать и простые прислужницы Нэалисса, если им удавалось не выгореть дотла от бесконечных ритуалов уже к тридцати годам. Но таких можно было пересчитать по пальцам одной руки, и каждая из них ценилась на вес золота.

Неудивительно, что император держал самых сильных жриц при себе. А тех, кого было не так жалко, он отправлял на службу своим наместникам — восьми архонтам, правящим в разных доминионах континента.

Я же решила стать вопиющим исключением из правил, приобретя статус иллириан в двадцать один год, а не в сорок три — средний возраст прохождения Испытания, после которого только начиналось настоящее становление жриц при дворах архонтов. Из-за собственной дурости я нагло переплюнула всех, доказав три года назад главное: во мне жила не искра, а бушевал целый пожар сил Нэалисса.

Дар предвидения проснулся во мне рано, а мои нити заклятий были крепки, как сталь, но… Я все равно морально не была готова к тому, чтобы стать иллириан архонта Пустынь. Опытный тиран сломал меня, как забавную игрушку с характером, а потом пересобрал заново — только уже острыми гранями стекла наружу.

Именно эта закалка и вызвала ухмылку у той, что нарочно бросила меня в пасть монстру с одним-единственным вопросом: насколько хватит моего юношеского максимализма?

Теперь Бриллиант не видела перед собой больше той дерзкой зазнобы, что нарушала правила, держала нос гордо задранным вверх и верила, что ей все по плечу. Она сдохла где-то под плитами жестокой реальности.

Вместо нее на стуле сидела другая: та, что не замечала, как белое платье гниет от тюремной сырости, не морщилась от смрада отхожей ямы и плевала на пульсирующую боль в местах, где цепи вгрызались в мясо. Я просто молчала и слушала, глядя на происходящее осколками режущих глаз.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — вынесла за всех вердикт жрица, неспешно обходя мой стул по кругу.

Мой взгляд против воли зацепился за складки ее сверкающей юбки. Там, на поясе, висел алмазный кинжал. И даже в моем дрянном состоянии это вызвало вспышку тревоги: ритуальный инструмент нельзя было носить как украшение.

Оттого, несмотря на радостную весть об освобождении, по спине пробежал холодок. Особенно когда Бриллиант встала в один ряд с другими и сложила пальцы в символ Нэалисса — идеальный ромб, заученный каждой из нас до судороги в мышцах.

— Ты отправишься в доминион Гор. Официально — как иллириан, фактически — как цепной пес для дочери покойного архонта.

Бриллиант сделала паузу, обменявшись со жрицами молниеносными взглядами. В этом секундном контакте я успела прочесть холодное недоумение Сапфир и вспышку гнева Рубин: они явно не договаривались об этом решении заранее. Но Бриллиант была главной, и ее воля взяла верх.

— В течение двух лет новый архонт Гор отклонил двенадцать наших невест, всякий раз находя предлог для расторжения помолвки. Твоя задача — сделать тринадцатую попытку последней. Нам нужен союз Севера и Юга любой ценой. Вопросы?

Я поморщилась, пытаясь собрать в голове все разрозненные данные, которые я знала о доминионе Гор. А знала я непростительно мало.

Наш материк был разделен самим Нэалиссом. Он имел форму вполне узнаваемого ромба, который картографы, в своем стремлении к идеалу, старательно вписывали в ровный круг бескрайних морей. Сердце этих земель занимал доминион Эфира — золотой центр Империи, откусившей себе самый лакомый кусок материка.

Остальные же четыре части формировали два круга: внутренний и внешний. Приближенные к Каэр-Сидри земли имели влияние и голос: доминионы Саванны, Равнин, Моря и Ветров.

Внешний круг представлял собой отщепенцев, чьи земли мало кого интересовали из-за жестокого климата: доминионы Пустынь, Лесов, Островов и Гор. Их терпели, их использовали, их вспоминали, когда требовалось что-то, а потом их снова забывали.