Елена Валентиновна Топильская Дверь в зеркало

Испания, Коста Дорада, июль 2002 года

На часах было двенадцать, и, проснувшись от жажды, я некоторое время соображал, по Москве это или время испанское. Не пришел ни к какому выводу и засобирался на пляж.

Войдя в тесный зеркальный лифт, я вынужденно уперся взглядом в свое помятое и небритое отражение и содрогнулся. Нет, на пляж, на пляж.

На пляже я с трудом нашел незанятый клочок песка и аккуратно расстелил утащенное из номера купальное полотенце. Лег на живот и, хотя в висках еще отзывалось похмелье, стал оглядываться в поисках девы, которая скрасит мое одинокое пребывание на курорте. Но постепенно отвлекся и задремал. Сквозь дрему я водил пальцами по бежевому сияющему песку, слушал шлепанье мячей, детские возгласы на тарабарских языках, шорох волн и думал о том, что если бы у меня была возможность на свои кровные заработанные хоть раз в год отдыхать на таких пляжах, то я, наверное, перестал бы напиваться до икоты, не кричал бы на свидетелей, сделал карьеру, по-человечески стал относиться к матери и, может быть, даже женился.

На спину мне упала горячая капля, и я вздрогнул. Надо мной стоял черноглазый кудрявый малыш с надувным кругом, с него капала на меня вода. Заметив, что я пошевелился, малыш картаво крикнул «Сорри!» и, взрывая пятками песок, умчался к морю. А я протер глаза и сел, сонно оглядываясь.

Народу на пляже стало меньше, – наверное, наступило обеденное время. Поскольку мне обед не полагался, я поплелся к морю и нырнул в серо-голубую воду. В тот же миг меня охватило такое блаженство, что захотелось заплакать. Вокруг люди плавали как-то организованно – соревновались на скорость кроля, сосредоточенно гребли на надувных матрасах, отнимали друг у друга яркие мячики. А я, забывшись, молотил руками по воде, нырял и подпрыгивал, и даже орал какие-то бессмысленные кличи в телячьем восторге. В общем, вел себя как идиот, но, как ни странно, прочим отдыхающим не было до меня никакого дела, они даже не смотрели в мою сторону.

Выпустив пар, я обессилел и лениво поплыл к берегу. Не хотелось покидать это ласковое море с шелковой водой, но в то же время манило расстеленное полотенце. Я брел по мелководью, ощущая, как от усталости подгибаются ноги, но мне все равно было хорошо.

Вот и подстилочка моя; я рухнул, зарывшись локтями в песок, подставил щеку солнцу – и похолодел: из гостиницы выходили карабинеры, или как их там называют в Испании? В общем, бравые ребята с надписью «Policia municipal» на голубых форменных рубашках. Один из полицейских вертел в руках какую-то бумажку, – мне с перепугу показалось, что это фотография, и не чья-нибудь, а моя, и озирался по сторонам. Сначала я вжался в песок, очень хорошо понимая страусов, но тут же понял, что долго так пролежать на виду не смогу, у меня просто сердце разорвется, и медленно, стараясь не привлекать внимания, потащил свое полотенце за лавочку с пивом и мороженым, стоящую прямо на пляже.

Мне показалось, что прошла вечность, когда я осмелился поднять голову и выглянуть из-за мусорного бака. Полицейских не было и в помине. Я вытер со лба холодный пот и сел.

Сколько раз за свою следственную жизнь я объявлял подозреваемых и обвиняемых в розыск, с легким сердцем подмахивая нужные бумажки. И никогда не задумывался, каково это – ходить по улицам, каждую секунду ожидая, что тебя узнают, и суровый страж закона, не церемонясь, пролает: «Пройдемте, гражданин»…

Сердце у меня все еще трепыхалось так, что я вряд ли смог бы подняться без дрожи в коленках. О том, чтобы идти в гостиницу, не могло быть и речи, поэтому я уселся поудобнее, обхватив себя за плечи, и подумал, что самое время понять, как я здесь очутился, и решить, что делать дальше.

Россия, Ленинград – Санкт-Петербург, 1990–1993 гг

Вообще-то я всегда хотел стать нотариусом. Но в девяностом году, когда я оканчивал юрфак нашего университета, в нотариат при распределении ссылали, как в Сибирь, двоечников и врагов народа. Считалось, что это скучно, народ рвался в прокуратуру, на передний край борьбы с преступностью.

В адвокаты распределиться было заманчиво, но для простых смертных нереально. Из нашей группы в адвокатуру попал один Виталик Жигулев, и не только благодаря папе – заместителю председателя областной коллегии адвокатов, но и благодаря тому, что на последнем курсе поспешно женился на Жене Татаренко, и мы все шутили, что для верности ему надо было взять ее фамилию. Для тех, кто понимает – в девяностом году Сергей Васильевич Татаренко работал начальником ленинградского Управления Комитета госбезопасности.

Женька, кстати, была компанейской девчонкой, с длинными ногами и солидными формами, всегда при деньгах, часто угощала всю группу в пивном баре на Среднем проспекте, только домой не приглашала, но мы понимали и не обижались. Правда, группа обалдела, когда обнародовали дату бракосочетания; у Женьки ведь был бурный роман с нашим плейбоем Игорем Васнецовым, по-моему, она даже сходила от него на аборт, но бросать его не собиралась. Игореха выглядел как голливудский герой второго плана, одевался в дефицитные и дорогие шмотки, и проходил в любые бары, интимно обещая преграждавшему путь швейцару: «Я – (мхатовская пауза) – денег дам…»

Это сейчас я понимаю, что папе-комитетчику нафиг не нужен был такой зять: фарцовщик и завсегдатай «Белой лошади». А тогда я искренне считал Васнецова мечтой любой женщины, а стало быть, и любого потенциального тестя, и не ожидал, что Женька окажется такой послушной дочерью и покорно выйдет за рыхлого и неуклюжего Виталика… На аристократической свадьбе мы, конечно, не были, но девчонки потом смаковали фотографии, на которых Женька в шикарном платье, прямо Клаудиа Шиффер, с отвращением целовалась с низкорослым Жигулевым, которого не спасал даже импортный костюм из закрытого распределителя.

А Виталик, кстати, адвокатом побыл недолго и через два года ушел в нотариат. Помнится, я, узнав об этом, тихо ему позавидовал. Но чисто платонически, поскольку сам уже распрощался с мечтой юности и с энтузиазмом вкалывал в районной прокуратуре.

Тоже смешно; ведь было, было место в нотариате, а я, дурак, на распределении постеснялся туда попроситься, потому что сзади сидела Галка Мартон, которая как-то сказала, что в нотариусы идут одни умственные импотенты. И что я за идиот был, что вспомнил про это дурацкое заявление и ляпнул, что хочу в прокуратуру?.. И ведь Мартон мне даже не нравилась, но я вечно так – очень завишу от мнения окружающих. Даже в метро до недавнего времени стеснялся вскочить со своего места, если вдруг обнаруживал, что чуть не пропустил свою остановку, но еще успеваю выбежать до закрытия дверей. Так и сидел, приговаривая про себя – ну и пусть, выйду на следующей, только бы никто надо мной не хихикал, что вот, мол, сидел лопух, мечтал и спохватился, побежал к выходу…

Вот так и попал. На стажировке мне очень понравился гражданский надзор, но им заниматься мне не дали, воткнули на следствие. Я поработал, втянулся; прикольно было поначалу ездить на происшествия, дежурить по городу… Но мне больше нравилось, когда происшествий не было, и мы с экспертами на дежурстве резались в карты. Да и от вида выпущенных кишок меня подташнивало.

Помню, как-то на втором году работы, стоя в очереди на амбулаторную экспертизу, я подслушал разговор двух молоденьких стажерок. Собственно, я к их щебету и не прислушивался особо, а просто вдумчиво обеих разглядывал, прикидывая, у кого ноги длиннее и грудь больше. И в тот момент, когда уже определил для себя, с кем из них я был бы не прочь сходить в кино, вдруг услышал: они возбужденно обсуждали первую неделю работы на следствии. Одна, лопаясь от гордости, тараторила: «Представляешь, Машка, меня уже взяли на убийство! Там на месте происшествия было столько крови, что мне пришлось джинсы подворачивать!» А вторая, изнывая от зависти, отвечала: «Везет тебе! А меня пока только на строительную травму наставник возил. Но тоже ничего – там рабочего упавшей стеной сплющило как блин, одна голова осталась»… Услышав это из их нежных ротиков, я сплюнул и отвернулся. В кино мне с ними расхотелось.

Так что я с расследования убийств да изнасилований как-то плавно перетек на хозяйственные дела. Конкурентов у меня не было, всем хотелось кровавых драм, на возню со скучными хищениями и злоупотреблениями охотников не находилось. А я с удовольствием возился с ревизорами, вникал в длинные акты и бухгалтерские отчеты, чихал над пыльными томами. Научился разбираться в накладных, в путевых листах, в авизо, отличал дебет от кредита и на ночь стал почитывать «Судебную бухгалтерию». Получал неплохую зарплату, для солидности сшил себе форму, изредка спал с девчонками из других прокуратур и считал, что все у меня в жизни хорошо.

И на третьем году работы судьба впервые столкнула меня с Барбароссой.

Испания, Коста Дорада, июль 2002 года

Вечно сидеть на пляже было невозможно. Я и так уже торчал тут как бельмо на глазу, мешая пожилому испанцу собирать освободившиеся лежаки и тенты.

Но ноги отказывались нести меня в гостиницу. Несмотря на то, что умом я понимал – так быстро арестовать меня не могут, тем более на территории другого государства, бумажная волокита займет не меньше трех месяцев, а то и полугода, – ужас прочно поселился у меня под солнечным сплетением. Умом-то я понимал, но все равно обливался холодным потом.

А в гостинице оставались мои вещи, а главное – невеликая наличность, выданная мне Жигулевым как аванс, на первое время, пятьсот долларов. Когда он отсчитал мне пять шершавых бумажек, я, помнится, подумал, что это целое состояние. Теперь, когда я не знал, сколько времени и как мне придется существовать на эти деньги, полтыщи баксов казались мне ничтожной суммой, таявшей на глазах. Тем более, что часть я потратил в самолете, ощущая себя Крезом, которому ничего не стоит купить флакончик виски и тут же его употребить. Евро пока держался почти один к одному с долларом, но какой-то незначительный процент я все равно потерял на обмене. Энная сумма была оставлена накануне в баре, и на руках у меня имелось всего четыреста евро.

Наконец я собрался с духом, выждал, пока холл гостиницы опустеет, и проскользнул мимо улыбчивой испаночки за стойкой в ресепшене, воспользовался тем, что она отвлеклась на телефонный звонок. Нажав кнопку лифта, я уже переводил дыхание, как вдруг боковым зрением увидел: девушка положила трубку и с улыбкой обратилась к кому-то, кто был спрятан от меня за колонной. Тот, кому предназначалась улыбка, вышел из-за колонны, и я снова обмер: это был полицейский, только в белой рубашке и с надписью «Policia local» над карманом. В руке он вертел какую-то цветную бумажку. Заметив, что я смотрю на него, как кролик на удава, не в силах отвести глаз, он подмигнул мне и неожиданно протянул бумажку.

– Русия? – спросил он.

Я машинально кивнул и ощутил, как присох к гортани язык, ставший шершавым от ужаса.

– Коррида? – продолжал полицейский.

Я снова кивнул как попка, начиная осознавать, что если бы он ждал именно меня с целью увести в кутузку, то не заигрывал бы со мной и не улыбался бы так. А впрочем, кто их, буржуазных полицейских, знает? Может, у них так принято, и тебе еще стаканчик поднесут перед тем, как ввергнуть в узилище…

Передо мной распахнул двери лифт. Я помедлил, решая, стоит ли мне подниматься в номер в присутствии полицейского, и эти секунды моего промедления полицейский использовал на то, чтобы перегнуться через стойку ресепшена и сунуть мне в руку бумажку. Я сжал глянцевый листочек в кулаке, судорожно кивнул полицейскому и шагнул в лифт.

Только в номере я почувствовал себя в относительной безопасности, решив, что если полиция начнет ломиться ко мне и требовать сдаться, я буду настаивать на вызове российского консула. Пока он доедет сюда, на Коста Дорада! Может, я успею сбежать за это время.

Вспомнив, однако, что дверь номера открывается не ключом, а пластиковой карточкой, и что эти карточки программирует компьютер и может за минуту нашлепать хоть десять, хоть двадцать таких универсальных ключей – стало быть, ломиться никто не будет, они просто откроют двери, – я поставил замок изнутри на стопор и бросился ничком на кровать. Переехать в другую гостиницу – не поможет; сведения о постояльцах вносятся в компьютер, и полиция при желании легко меня разыщет.

А впрочем, в турфирме, где куплена моя путевка, есть сведения о гостинице, в которую меня поселили; тут меня найти легко. А если я поселюсь в другой гостинице, не снимаясь с учета здесь, вряд ли меня будут искать где-то еще. Да и потом, сомнительно, чтобы у всех гостиниц Испании была единая компьютерная сеть. Я поставил себя на место тех, кто разыскивает меня: раз я официально не съехал отсюда, зачем искать меня где-то в другом месте? Поставить тут засаду и ждать, вот и все дела.

Я вскочил с кровати и стал лихорадочно собираться, запихивая в спортивную сумку свои футболки и еще мокрые плавки. Мне мешал скомканный листочек, который я обнаружил у себя в кулаке. Надо же, я как схватил презент от полицейского, так и таскал его в руке, измяв до невозможности. Присев на корточки перед сумкой, я расправил листочек. Он оказался маленькой афишкой, приглашающей на корриду. Стояла дата – двадцать шестое июля; и, очевидно, день недели – «domingo», что явно означало воскресенье. Под картинкой, изображающей тореадора в единоборстве с быком, шли одна за другой три фамилии. Одна из них показалась мне знакомой. Точно, это имя я слышал в офисе у Жигулева, когда тот разговаривал с Испанией по телефону в моем присутствии. И место, где должна проводиться коррида, Жигулевым тоже упоминалось. Точно, он сказал неизвестному мне собеседнику по телефону: «До Таррагоны оттуда рукой подать, двадцать минут на такси, а в следующее воскресенье Хуан Марин как раз выступает на арене Таррагоны».

Спасибо полицейскому; в моем положении мне приходится хвататься за соломинку. Но в другой гостинице снять номер все же придется.

Я подумал, что если меня арестуют в Испании, где я никого не знаю, то это будет не так позорно. Единственное, что беспокоило меня больше всего, – как объяснить все матери. Перед отъездом я позвонил ей и сказал, что уезжаю отдыхать в Испанию по путевке. Но отдых по путевке не может длиться месяцами, через две недели мать забеспокоится. И что тогда? По опыту знаю, что вопросы экстрадиции решаются не так быстро, как хотелось бы следователям. Придется сидеть в испанской тюрьме, ожидая отправки в Россию; познавательно, конечно, но это не предел моих мечтаний.

Стоп! Я сел на кровать и уставился в стену, на которой висела репродукция картины Клода Моне; так на ней, во всяком случае, было написано. С чего я взял, что меня ищет испанская полиция? Мне ведь никто об этом прямо не сказал. Хуже, если меня ищет Барбаросса. Хотя я не поручусь, что испанская полиция не работает на Барбароссу. Если уж на него работают начальники Управления по расследованию особо важных дел прокуратуры Санкт-Петербурга…

В любом случае участь моя незавидна. Одна надежда, что девушка-портье пока еще относится ко мне, как к добропорядочному туристу, не замеченному ни в чем гадком. Быстро покидав в спортивную сумку свои небогатые вещи, я окинул номер прощальным взором, вздохнул отчего-то по красивой курортной жизни, так и не дождавшейся меня, и вышел в коридор. В конце концов, «domingo» это уже завтра.

Россия, Санкт-Петербург, 1991–1993 год

Так вот, моя первая встреча с великим и ужасным Барбароссой состоялась, когда он был уже великим и ужасным, а я – еще никому не известным районным следаком с погонами юриста 2 класса (мог бы к этому времени быть юристом 1 класса, но пропустил очередной классный чин из-за взыскания: был застукан нетрезвым на дежурстве по городу, отмечал с операми день уголовного розыска).

Мы были почти ровесниками, но в социальном смысле нас разделяла пропасть. Пока я учился на юрфаке, Барбаросса зарабатывал себе авторитет в криминальных кругах мелкой фарцовкой в Гостинке. Не то что бы я его за это осуждал, – мол, я весь в белом, а он из тех, кто мешает нам жить; строго говоря, я и сам по молодости лет был не чужд некоторой коммерции, но об этом позже. Потом от мелкой фарцовки он перешел к спекуляции в особо крупных размерах: гонял в Грузию грузовики, доверху груженные сигаретами «Мальборо». Здесь пачка «Мальборо» стоила рубль пятьдесят и не всем была доступна, а в Грузии – двадцать пять рублей. Выгода была очевидна, Барбаросса очень быстро стал подпольным миллионером, правда, потерял двух самых близких друзей, застреленных конкурентами, но сам уцелел.

Пока я служил в армии, Барбаросса все-таки присел за спекуляцию, за счет чего свой, и без того уже немаленький, авторитет существенно укрепил. Но просидел недолго – поскольку отменили уголовную ответственность за спекуляцию, объявив ее предпринимательством, и Барбаросса вышел из тюрьмы под звон фанфар, полностью реабилитированным и готовым к новым свершениям.

Впрочем, почему Барбаросса? Крутов Денис Иванович, уважаемый и влиятельный человек. Когда я уже работал следователем, он как-то незаметно стал здороваться за руку с депутатами Госдумы и мелькать в светской хронике. И я даже запомнил его фамилию и благородное одухотворенное лицо. А подробности его трудовой биографии узнал, когда в девяносто третьем году мне поручили дело о даче взятки сотрудникам ОБХСС в самом модном ресторане города.

По-моему, ОБХСС тогда еще так назывался; или уже нет? В каком же году его отделы по борьбе с хищениями соцсобственности переименовали в нейтральные органы борьбы с экономическими преступлениями? Кто ж теперь вспомнит…

В общем, молодые сотрудники этого самого отдела потащились зачем-то в самый модный ресторан города, принадлежавший, естественно, самому модному мафиозо – господину Крутову. Правда, тогда еще господами никого не называли, как говорил незабвенный Шариков – «господа все в Париже»…

Старые опытные зубры борьбы с хищениями соцсобственности этот ресторан обходили стороной, поскольку знали, что соваться туда не просто бесполезно, а даже и небезопасно. Кое-кто пробовал – и был поставлен на место. А особо отчаянные борцы с хищениями и злоупотреблениями поплатились своими золотыми местами в БХСС, где сладко пили и вкусно ели на фоне тотального дефицита. Это я цитирую стишок, вкратце излагавший структуру МВД:

В общем-то, работая в ОБХСС, можно было совершенно законно затариваться очень дефицитными продуктами и шмотками. Они же постоянно проверяли торговые точки, их там знали в лицо и по имени; и если опер БХСС заглядывал в магазин, ему непременно предлагали отовариться. В мясных магазинах, скажем, тогда на прилавках лежали одни кости, а жена одного из наших районных бэхов[4] мне как-то похвасталась, что давно уже делает котлеты из свиной и говяжьей вырезки. Я же с бэхами общался чаще, чем с уголовным розыском, дома у них бывал, они, если хотелось выпить, чаще по домам собирались, чем в кабинетах за шкафом, не в пример уголовке. Ребята все были как на подбор, тогда БХСС считался в милиции элитой, белой костью. Если «земельные» опера[5] бегали за бомжами, по пьяни замочившими какую-нибудь местную проститутку, то в отделах по борьбе с хищениями соцсобственности заседали могучие интеллектуалы, и в клиентах у них ходили приличные люди в хороших костюмах. Бились не на кулачках, а на цифрах.

Конечно, за все дефициты они платили, но без переплаты, по госцене, и вырезка из-под прилавка в конечном счете обходилась не дороже, чем лежащие на прилавке засохшие огрызки мяса. Нет, были ребята, которые не платили, но они, как правило, рано или поздно садились сами – за взятки или злоупотребления.

Так вот, вернемся к крутовской теме. Эти самые молодые сотрудники, все мои кореша по совместной работе в районе, а троих из них я знал еще по студенческому комсомольскому оперотряду, в количестве восьми человек пошли в модный ресторан «Туз пик» проводить контрольную закупку. Уж как они проникли в ресторан, я не знаю, тогда это было проблемой даже для сотрудников БХСС. А тем более в «Туз пик». О, какое это было модное место! Именно там, впервые в нашем городе, появилось варьете. Девушки полуголые под зажигательные ритмы зарубежной эстрады поднимали ноги… Посетители чувствовали себя почти в Париже. Сходить в «Туз пик» значило приобщиться к шикарной жизни. За билеты в это варьете спекулянты драли в десять раз дороже, до тех пор, пока в городе не пооткрывались кооперативные кафе с эротическими программами. Вот тогда «Туз пик» как-то увял, не выдержал конкуренции.

Я один раз туда попал еще в девяносто первом году, когда ухаживал за очень манерной девочкой, нашей новой помощницей прокурора по гражданскому надзору. Она у нас недолго проработала, быстренько упорхнула в городскую прокуратуру, но за то время, что у нас стажировалась, способная девочка умудрилась перессорить всех мужиков. Даже наш немолодой и лысый прокурор как-то, смущенно улыбаясь, попытался назначить ей свидание, но ухватив глазом изумленно поднятые бровки, свернул тему. В общем, я тоже купился на ее высокий рейтинг и приударил, в меру своих возможностей, которые, честно сказать, не поражали.

Нет, я сам себя считал парнем хоть куда – по утрам в ванной комнате, когда брился старенькой бритвой; собственное доброе лицо в зеркале иногда даже казалось мне волевым, если я хмурил брови. Ну, отрастил немножко пузцо… Подумаешь; а в костюме и незаметно. Ну, рубашки ношу неглаженые: лень. Простирну, повешу на плечики – и ничего, опять же, под костюмом не видно. Ботинки старые уже, страшные – ну так я весь день сижу в кабинете, спрятав ноги под столом. А по дороге домой тебе в метро так отдавят ласты, что новые ботинки с ходу станут старыми, и зачем тогда тратиться?

Ну вот, сидели мы как-то в обед в канцелярии, пили чай, и мужики наши хлестались перед этой самой Настей почем зря. Уже не помню, кто первый заговорил про варьете – мол, единственное место, где варьете стоит посмотреть, так это гостиница «Виру» в Таллине (тогда еще Таллин писался с одной буквой «н»). Все стали горячо соглашаться, как будто только и делали, что ходили по варьете. А я возьми да и ляпни – да ничего особенного в «Виру» не показывают, у нас в «Тузе пик» варьете ничуть не хуже.

Настя сразу на меня заинтересованно посмотрела, и я вдохновился. Небрежно спросил: как, неужели она ни разу не была в «Тузе пик»? Ну тогда в эту субботу я ее веду в варьете. Мужики уважительно крякнули и тихо разошлись с чаепития.

Как только обед кончился, я подхватился и поскакал в ОБХСС. Прибежал к начальнику и сказал, что мне позарез необходимо в субботу попасть в «Туз пик». Начальник присвистнул, стал набирать какие-то телефонные номера и с третьей попытки договорился, что билеты для меня будут оставлены на входе. Но за это стряс с меня две карточки на раскрытие по делам о взятках, по которым обвинение еще не было предъявлено, то есть карточки выписывать было рано.

Этот «Туз пик» обошелся мне в такую копеечку! Для начала мне пришлось купить пиджак и ботинки, поскольку я на тот момент располагал только синим костюмом, пошитым из форменной прокурорской ткани. Тогда все так делали – получали материал на форму и шили из него гражданские костюмы, а девицы – платья. Нам давали еще и материал на летнюю форму, белый, а иногда бежевого цвета, так наши дамы умудрялись строчить из него летние сарафаны и даже халаты.

Синий габардин был хорош тем, что практически не мялся, но очень быстро начинал лосниться на засиженных местах, поэтому идти в синем костюме в такое богатое место было не комильфо. Поскольку у меня имелись еще довольно приличные черные брюки – что называется, на выход, я их обычно надевал с импортным свитером, прибарахленным на распродаже, – пришлось раскошелиться на черный пиджак (купленный также не без помощи БХСС). Да и ботинки заодно прикупил, отчаянно выбившись из бюджета. И все равно, сняв со своей дамы пальто в гардеробе ресторана, я понял всю безнадежность своих домогательств. На Насте было та-акое вечернее платье!.. Я рядом с ней смотрелся как садовник из богатой усадьбы, по чьему-то недосмотру пущенный в барский дом.

Билетики, оставленные на входе, кстати, тоже стоили недешево. Стол, правда, был сервирован какими-то закусками, все это входило в стоимость, но Настя пожелала дополнительных угощений, и коньячок пила лихо. Правда, танцевать со мной она явно стеснялась, зато пару танцев сбацала с каким-то хлыщом из соседней компании.