Елена Матеуш Чтица императора

– Те, кто обратился в пепел, прийти не могут, – холодно ответила я. – И те, кто легли в землю, тоже лишены голоса. И почему мне не присоединить к их упрёку свой? Разве не мне пришлось в страхе ждать новостей о приграничных сражениях и прятать поместье от солдат чужой армии? Вам не приходилось думать о том, как уберечь своих людей сейчас и не допустить, чтобы к весне они поумирали от голода. А мне пришлось! И таких, как я, большая часть герцогства. Так что у меня есть право упрекать вас!

– Но ты-то оказалась в выигрыше, – процедила герцогиня Юстиниана.

Я не стала продолжать спор. Он был бессмысленен. Герцогиня не из тех, кто признаёт ошибки. Не слишком почтительным реверансом попрощалась с герцогинями и пошла прочь. Один из плюсов моего нынешнего положения – то, что можно не подчиняться герцогской семейке.

Когда я отошла от герцогинь и принцессы и волна возмущения схлынула, меня одолели сомнения – что последует за моим выступлением в зале, как отнесутся к высказанной мной печали из-за погибших арджурцев мерархи, Филип, император? Не сочтут ли они себя оскорблёнными? Но поправить ничего в уже сказанном я не могла. Да и не хотела.

Не знаю, об этом или о чём-то другом говорил Гарибад, как о выборочной слепоте, но в этом случае он точно был прав. Я постаралась убрать из памяти увиденное чёрное поле с позёмкой из серого пепла, не думать о том, почему в герцогском замке нынче так необычно мало взрослых и молодых мужчин, предпочитая смеяться шуткам Гарибада. И если бы не неожиданный нелепый вопрос Федра, старалась бы и дальше не замечать последствий той страшной битвы. Мне, как и Феодоте, хотелось немного радости, обычной жизни.

Сейчас вдруг всё увиденное и пережитое навалилось на плечи, закружилось перед глазами, и слёзы хлынули неудержимым потоком. Я попыталась сдержать их. Ведь рядом были оборотни, а скоро я предстану перед стражниками, охраняющими вход в Восточное крыло, и мне было не всё равно, что подумают они о моих рыданиях. Но от попыток сдержаться рыдания только усиливались.

Бежавший впереди оборотень, благодаря которому я не сбилась с пути, несколько раз беспокойно оглядывался на мои всхлипы, но, не обнаружив опасности, спешил дальше. Похоже, ему хотелось поскорее доставить меня, чтобы сбыть на руки Маре. Я и сама этого хотела. Мара нальёт ромашковый чай, сунет в руки сладкую булочку, погладит по голове, поворчит, и это поможет успокоиться, поверить, как в детстве, что все обиды уйдут и беды закончатся. Поверить пусть ненадолго, хотя бы на этот вечер, чтобы были силы встретить новое утро.

Неожиданно оборотень замедлился, а потом и вовсе остановился. Остановилась и я, не понимая, что происходит.– Эвелин, подожди! – раздавшийся голос императора прояснил причину остановки.Моя охрана почуяла Дамиана и остановилась ещё до того, как он обратился ко мне. Мне не хотелось показаться перед ним заплаканной, с опухшим носом и красными пятнами на щеках. Ещё меньше хотелось упрёков и объяснений. Упрёков заслуженных, как я понимала. Всё же вспоминать публично с грустью погибших арджурцев мне, любовнице императора, было действительно странно и неуместно. Но сил на объяснения не было. Мне хотелось только ромашковый чай и Мару.

Я остановилась, но не обернулась в детской надежде оттянуть неприятное. Пока ты не видишь надвигающуюся неприятность, её и нет. А то, что шаги приближаются, так, может, они ещё повернут прочь. Не повернули.

– Эвелин, что.. – развернул меня к себе Дамиан и, увидев мою красоту, закончил не так, как задумывал. – Что с тобой?

Его встревоженный вопрос вызвал новый поток слёз. Заговорить я даже не пыталась.

Дамиан сморщился, словно у него разом заболели все зубы, и подхватил меня на руки. Я обняла его за шею и уткнулась в плечо, заливая парадный наряд слезами. Он нёс меня молча, не задавая вопросов и никак не комментируя мою выходку, только вздыхая время от времени. Тепло его тела, знакомый запах и, главное, молчание иссушили фонтан, что бил до этого из моих глаз. Дыхание постепенно выровнялось и неожиданно начало клонить в сон.

К моему смутному удивлению (на несмутное сил не было), доставил меня Дамиан не в собственную спальню, а в мою комнату к Маре, где и сгрузил на узкое ложе.

– Что с ней? – встревожилась Мара. – Неужто заболела?

– Нет. Вот, – кратко ответил Дамиан и отступил в сторону, давая Маре добраться до меня.

Та сразу увидела следы слёз и воркующе-грозно спросила:

– Кто обидел мою девочку? Кто этот злодей?

– Не я.

– Никто... Я сама...

– Это ты можешь, – уютно проворчала Мара, торопливо освобождая мои уши от серег, голову от диадемы и шпилек, удерживавших вуаль.

Её хлопоты надо мной расслабили меня окончательно, и я широко зевнула. Глаза закрывались сами. Сквозь накатывавшую волнами дрёму я услышала, как Дамиан негромко спрашивает мою служанку:

– Мара, ты лучше знаешь свою госпожу. Тебе не кажется странным её поведение последнее время? Этот плач, сонливость... Её не тошнит по утрам?

– Нет. Я поняла, на что вы намекаете, господин, но нет. А что она плачет, так вы не путайте её с императорским гвардейцем. Это они у вас живут в походах. Эви - нежная девочка, к такому непривычна. И то, что она не показывала виду, не значит, что она железная.

Похоже, расстроенная моим видом и намёком Дамиана, Мара разошлась и собиралась высказать всё, что у неё накопилось за эту зиму. По звуку шагов и негромкому стуку двери я поняла, что Дамиан предпочёл отступить перед ворчанием моей верной служанки.

Я лениво обрадовалась, что выговор за моё выступление откладывается, и покорно подчинялась Маре, помогающей мне приготовиться ко сну.

– А ты где спать будешь? К Айвару пойдёшь?

– В конюшню, что ли? – фыркнула Мара. – Он при лошадях наших решил устроиться. Не доверяет здешним. Да и во дворце беспокойно ему. Не привык. Это мы с тобой здесь сколько лет отирались, а этот дальше своего медвежьего угла раньше и не выбирался.–

А с тобой поехал... А если не к нему, то куда?

– Здесь останусь. Твой-то тебя наверняка к себе утащит, – хихикнула Мара.Т

ак и вышло. Услышав шаги за дверью гардеробной, я торопливо прикрыла глаза и притворилась спящей. Желания обсуждать случившееся за ужином у меня совершенно не было. Как и сил на что-то, кроме здорового крепкого сна. Наверно, у Дамиана тоже, так как он не делал попыток разбудить меня. Подхватил на руки, унёс к себе, уложил в свою кровать, устроился рядом и уснул раньше, чем я.

Разбудили меня утром настойчивые поцелуи Дамиана, и я ничего не имела против такого пробуждения. Похоже, нам обоим требовалось убедиться, что в наших отношениях ничего не изменилось: я всё ещё желанна для него, а он – для меня. И доставленное друг другу удовольствие, казалось бы, подтверждало это. Но сама необходимость подтверждения говорила об обратном.

Завтрак нам подали в гостиную рядом со спальней, и в это утро мы были вдвоём. Даже Филипа император не стал звать. И слуги, накрыв стол, тотчас исчезли. Я думала, это потому, что император желает поговорить со мной наедине. Но нет. Мы тихо и мирно завтракали.

Мне было странно, что Дамиан не стал обсуждать со мной ни мою встречу с Федром в парке, ни моё заявление за ужином. Неужели оборотни не донесли ему? Я не могла в это поверить. Или то, что я вела себя у пруда безупречно холодно с Федром, по мнению Дамиана лишало смысла разговор об этом? Проверять, права ли я в этом предположении, или невольное свидание ускользнуло от внимания императора, не стала. А вот про своё публичное выступление, собравшись с духом, спросила:

– Ты вчера не рассердился на меня?

– Из-за чего? – уточнил император, давая понять, что поводов могло быть больше чем один.

– Из-за того, что сказала про траур.

– Нет. Я ценю твою откровенность. И особенно то, как ты макнула в грязь герцога. За одно это прощаю твоё, надо признать, не совсем уместное сочувствие арджурцам.

– Но я арджурка!

– В этом конфликте – нет. Ты давно перешла на сторону империи. Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься. Но...

– Но твоё сердце не всегда об этом помнит. Понимаю и не сержусь. Но тебе пора привыкать ставить империю на первое место.

– Я не могу так. Для меня Арджурия – это люди. Люди, которых я знаю. А империя – лишь абстракция. Как я могу ставить абстракцию выше людей? Я на вашей стороне потому, что верю – так будет лучше для арджурцев. Лучше потерять часть, чем лишиться всего.

По взгляду Дамиана показалось, что он не совсем разделяет мою философию, но спорить не стал. Победителю выгодно, чтобы побеждённый считал так. Возможно, я лишь утешаю себя, прикрывая красивыми словами собственную неготовность идти до конца.

Император заговорил о другом:

– А разве империя для тебя всё ещё пустой звук? На этой стороне для тебя нет людей?

– О, есть, конечно! Филип, целители, Ноэм и другие оборотни, что меня охраняют, – вспомнила я и про Рыжую Барб, но про неё ничего не сказала.

– И всё? – выгнул бровь император.

–Ещё твои мерархи. Комин, конечно, тот ещё мужлан, но даже ему я не желаю зла, – император молчал и я постаралась продолжить. – Мой сосед спафарий дерр Тирус, который служит у мерарха Комина, граф Финлис.

Дамиан выжидательно смотрел на меня, но я больше никого не могла припомнить и замолчала. Император на миг прикрыл глаза, словно утомлённый моей недогадливостью.

– Ты уверена, что перечислила всех, кто для тебя – Рихантия?

– Разве что Гайера не назвала, но о нём, прости, и вспоминать не хочется.

Дамиан подвинулся ко мне, взял за руку и спросил:

– А как же я? Император Дамиан Дагронис?

Это было неожиданно! И смешно. Я расхохоталась:

– Действительно! Как я могла забыть! Точно – а вот слона-то я и не заметила.

Н