Полная версия:
Елена Анатольевна Прудникова Гибель империи
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Деревня стала на сторону большевиков – а чего еще хотеть-то? Именно это и обусловило успех большевистской революции. Не надо заблуждаться: крестьянские восстания времен Гражданской войны не были антибольшевистскими. Крестьяне разбирались со своим правительством и своими местными властями, которые реквизировали продовольствие и не позволяли свободно торговать. Но старые порядки, а особенно помещиков, эти люди не приняли бы ни под каким видом. Деревенская верхушка не отказалась бы от возвращения февральских порядков, но дофевральских не хотел никто.
Естественно, положение аграрного сектора с приходом Совнаркома не только не улучшилось – наоборот, даже если вынести за скобки семь лет войны и связанную с ней разруху. Большевики отчаянно пытались спасти крупные хозяйства, но большая их часть все равно канула в крестьянское море, разделив участь общинных наделов со всеми прелестями русского земледелия. Надо было срочно – что? Ну конечно, что-то делать!
В то, что большевикам удастся разрулить ситуацию, не верил, наверное, никто в мире. Только этим можно объяснить, что «мировое сообщество» так долго терпело их в богатой ресурсами и еще не поделенной России. Ясно же было, что их правление уткнется в ту же стену под названием «аграрный сектор», рано или поздно (а скорее рано) рванет, а уж потом можно приходить на готовое и собирать трофеи.
Кстати, а что произошло дальше с лозунгом «Земля – крестьянам!»? В 1922 году, на XI съезде РКП(б), Ленин открытым текстом говорил:
«У нас была полоса, когда декреты служили формой пропаганды. Над нами смеялись, говорили, что большевики не понимают, что их декретов не исполняют… но эта полоса была законной, когда большевики взяли власть и сказали рядовому крестьянину, рядовому рабочему: вот как нам хотелось бы, чтобы государство управлялось, вот декрет, попробуйте».
Проще говоря, в 1917 году многие декреты принимались по наказам населения, с той целью, чтобы люди попробовали и на собственном опыте убедились, что метод не работает, лучше не стало или стало хуже. Пути развития сельского хозяйства они видели совершенно иными. Но, не реализовав эту старую, вековую земледельческую мечту, нельзя было двигаться дальше. Вот она, мечта – сбылась. Почему же мы по-прежнему голодаем?
А потому, что отчаянное положение российского аграрного сектора не имело никакого отношения к той прибавке земли, которую крестьяне мечтали получить.
Третьей, последней попыткой создать на селе крупные хозяйства стала коллективизация – и вот она увенчалась успехом, причем за рекордные сроки. Но это была, во-первых, совершенно другая экономика, не завязанная на желания и возможности частных хозяев и позволявшая решать проблемы города и деревни в комплексе. Нужны трактора? Заводы не станут дожидаться появления платежеспособного спроса крестьян – его обеспечит государство. Не хватает людей на заводах и стройках? Так ведь сельское перенаселение никуда не делось, но теперь лишние люди собраны в колхозах, откуда их очень удобно брать, причем не разоренных неудачливых пролетариев, а молодых и успешных.
Во-вторых, власть гладила деревню «по шерсти», не отменяя общину во имя боя в джунглях, а используя ее как основу. Тут, конечно, тоже возникала масса проблем – но хотя бы не антагонистических.
В-третьих, проводилась реформа не в интересах сильных хозяев, как предыдущие две, а именно что в интересах бедняков, деревенского большинства. Так что сопротивление, конечно, было – бедняки являлись кормовой базой кулачества, деревенской буржуазии, а эта публика своё без боя не отдаст – но снести власть силёнок не хватило (в отличие от 1917 года).
Ну и в-четвертых, власть имела огромный кредит доверия – отчасти еще и потому, что за двенадцать лет до того она выполнила крестьянские наказы.
Страну невозможно было спасти обычным путем, и тогда Бог послал людей, которые спасли ее путем фантастическим. В царской России такое было невозможно в принципе – слишком много сил, которые тянут одеяло на себя, слишком низкий кредит доверия властям, слишком слабый уровень государственного управления экономикой. И вот интересно: почему наших монархистов устраивает неминуемая голодная смерть 25 миллионов бедняков, но раскулачивание и высылка полутора миллионов кулаков приводят их в состояние нравственного шока? Большевики уничтожали крестьянство! А бедняки кто – не крестьяне? Или это концепция «священного права частной собственности» взыграла? Интересно, это в какой религии собственность священна?
…На этом сказку о «золотой России» можно было бы прекращать, потому что когда половина населения страны постоянно находится в режиме выживания, без малейшей надежды на улучшение жизни, о каком экономическом процветании, о каких перспективах можно говорить? Они присутствуют постоянным безмолвным фоном – эти 75 миллионов человек в лаптях и домотканых рубахах, не знающие ничего, кроме ежедневного беспросветного труда ради куска суррогатного хлеба.
Но мы продолжим, ведь сказка о «золотой России» не ограничивается сельской пасторалью…
Деревня уходит в город
Итак, основное сословие Российской империи – крестьяне, из которых половина не имеет возможности кормиться с земли. Значит, что остается? Уходить на заработки, в том числе и в города – на заводы и фабрики, в мастерские. В масштабе страны рабочих было немного, но они существовали, являлись рабочим классом (творцами революции, по Марксу) и будущим индустриальной державы. Именно они сыграли очень большую роль в событиях 1917 года, потому что деревня деревней, но судьба страны тогда решалась в столице. Октябрьская революция была революцией пролетариата не в большей степени, чем новая власть являлась диктатурой пролетариата, там имела место умная и тонкая провокация большевиков с целью захвата власти – но Марксу надо было соответствовать. А термины – они всего лишь слова…
Но все же рабочие поддержали новую власть – неужели их было так просто заморочить? Или у них тоже имелись причины?
…Сколько в Российской империи было рабочих? На этот вопрос статистика традиционно не дает ответа.
На 1 января 1914 года численность городского населения составляла 18,6 млн человек[45]. На фабриках и заводах, горных и горнозаводских предприятиях и на транспорте было занято почти 4 миллиона. Правда, далеко не всегда работников шахт, приисков и заводов при них можно было отнести к горожанам. Еще 3 млн работали в легкой промышленности и 1,5 млн – в строительстве. 3,3 млн составляла загадочная категория «занятых в лесном деле и чернорабочих в промышленности, строительстве и на транспорте». Чернорабочие – это что, особая категория? С легкой промышленностью тоже не все понятно. Текстильщики, например, работали на фабриках – кто они? Далеко не все рабочие относились к числу городских жителей. Помните «Уральские сказы» Бажова? Их герои – не крестьяне, а рабочие: шахтеры, металлурги, камнерезы. Но горожанами их никак не назовешь: жили они в деревнях при заводах и рудниках, в своих избах, имели коров, огороды… Разве что землю не пахали, не говорит Бажов о таком. Да и легкая промышленность была в огромной степени рассредоточена по деревням. Впрочем, и фабрики далеко не всегда располагались в городской черте…
Но вот что верно – так это то, что число рабочих стремительно увеличивалось. Однако и тут все не так однозначно, как говаривала в своё время «дочь офицера».
Еще в 1880-е годы на фабриках работали большей частью крестьяне, приходившие на заработки. Расчет с ними делался перед Пасхой, а затем многие фабрики вообще закрывались – работники уходили по деревням, к своим полям и своим семьям. Постепенно работа становилась круглогодичной, рабочие переселялись в город, но при этом… оставались крестьянами. Да, по сословию! Они были приписаны к своим общинам, платили там подати. Тем, кто вырос в СССР, знакомо по детским книгам о революции, что в случае стачек их активистов высылали «на родину». Что это такое? А просто их отправляли по месту приписки, под надзор полиции, прибавляя к уже работавшим в деревне эсерам еще и социал-демократический элемент. Если и захотеть, то не придумаешь лучшего способа разогнать крамолу по стране – а потом удивляться организованности крестьянских восстаний. Но это к слову…
Как и все вообще вахтовики, крестьяне были малотребовательны по части бытовых условий, отсюда и ужасы фабричных казарм. Но время шло, фабрики начинали работать круглогодично, рабочие оседали в городах, и жуткий фабричный быт (как мы вскоре увидим, хуже даже деревенского) становился их единственной жизнью.
Итак, с одной стороны, крестьяне приносили в фабричную жизнь общинный дух – потому так легко вспыхивали стачки. А с другой стороны – в городе эти люди были чужаками, обездоленными маргиналами. С маргиналами просто работать, это масса, которую, казалось бы, так легко формировать нужным образом. Но это только казалось. Никакие церковные проповеди про отцов-благодетелей не прибавляли ни любви к хозяевам, ни смирения. А вот социал-демократам их работа удавалась. С самого начала существования своей партии они занимались рабочим движением, поднимали стачки, учили рабочих бороться за… чуть было не сказала «за свои права», но не было прав у черного люда Российской империи. Разве что некоторые ошметки права на жизнь – их нельзя было убить, за это убийц отправляли на каторгу, если удавалось поймать. А вот проработать двадцать лет в прядильном цеху и к тридцати годам умереть от туберкулеза – тут право на жизнь уже не работало. Да и можно ли назвать такое существование жизнью? Крестьянин – он пусть и голодает, и детей хоронит, но он все же видит небо, солнце, траву, снег, он может пройти босиком по лугу и поднять голову к солнышку. Рабочий этих простых привилегий был лишен.
Жить, чтобы работать
Одним из основных требований русских рабочих было требование восьмичасового рабочего дня.
О. Тихон Шевкунов. «В большинстве стран Европы рубежа XIX–XX веков рабочий день составлял десять-одиннадцать часов. В Российской империи законом 1897 года он был ограничен одиннадцатью с половиной часами. Но с тех пор постоянно сокращался. Так, в Московской губернии в 1908 году средняя продолжительность рабочего дня составляла девять с половиной часов».
То есть нам предлагается поверить, что хозяин установит на своем предприятии рабочий день меньше, чем максимальный по законодательству. А можно я не поверю? Больше – это сколько угодно, но чтоб меньше?
Ларчик открывается просто. В 1907–1910 годах в России был экономический кризис. А во время кризиса многие хозяева не увольняют работников (их ведь потом снова набирать надо, а это куча проблем), а переводят их на неполный рабочий день, с пропорционально меньшей зарплатой. Это и сейчас делается, прием старый и хорошо известный. Если кризис силен, можно и восемь часов получить в статистике, но рабочие ведь говорили совсем о другом!
Итак, в большинстве стран Европы на рубеже XIX–XX веков рабочий день составлял десять-одиннадцать часов. А в России?
…Среди моих домашних «ужастиков» не последнее место занимает исследование К. А. Пажитнова «Положение рабочего класса в России», 1908 года выпуска. Оно, в свою очередь, содержит анализ многочисленных отчетов фабричных инспекторов и прочих исследователей и проверяющих с 1881 по 1905 год. Чтение, надо сказать, не для слабонервных.
Каков был рабочий день в России до введения закона 1897 года? Вот лишь один пример. По данным исследователя Янжула, изучавшего Московскую губернию, в конце XIX века на 55 из обследованных фабрик рабочий день был 12 часов, на 48 – от 12 до 13 часов, на 34 – от 13 до 14 часов, на 9 – от 14 до 15 часов, на двух – 15,5 часа и на трех – 18 часов. Как можно работать 18 часов?
«Выше 16 и до 18 часов в сутки (а иногда, хотя трудно поверить, и выше) работа продолжается постоянно на рогожных фабриках и периодически – на ситцевых… а нередко достигает одинаковой высоты рабочее время при сдельной работе на некоторых фарфоровых фабриках.
Из Казанского округа сообщается, что до применения закона 1 июня 1881 г. работа малолетних (до 15 лет! – Е.П.) продолжалась на некоторых льнопрядильных, льноткацких фабриках и кожевенных заводах 13,5 часов, на суконных фабриках – 14–15 часов, в сапожных и шапочных мастерских, а также маслобойнях – 14 часов…
Рогожники г. Рославля, например, встают в час полуночи и работают до 6 часов утра. Затем дается полчаса на завтрак, и работа продолжается до 12 часов. После получасового перерыва для обеда работа возобновляется до 11 часов ночи. А между тем, почти половина работающих в рогожных заведениях – малолетние, из коих весьма многие не достигают 10 лет»[46].
Да, простая и понятная связь: чем выше рабочий день, тем больше на предприятии работает детей – бесправной и безропотной рабочей силы.
Предприятий, где продолжительность рабочего дня была более 12 часов, насчитывалось в 80-е годы около 20 % (из обследованных). И даже при таком рабочем дне фабриканты практиковали сверхурочные по «производственной необходимости». То время, которое работник тратил на уборку рабочего места, на чистку и обслуживание машин, в рабочий день не входило и не оплачивалось. А иной раз хозяин воровал у работников время по мелочам – на нескольких прядильных фабриках были обнаружены особые часы, которые в течение недели отставали ровно на час, так что продолжительность трудовой недели получалась на час больше. Рабочие своих часов не имели и даже если знали о таких фокусах хозяев – то что они могли сделать? Не нравится – пожалуйте за ворота!
Наконец, существовали еще мелкие и мельчайшие предприятия, мастерские, магазинчики, которые вообще никем и никогда не обследовались, и какие там бывали условия, мы можем узнать разве что из мемуаров.
Но вот в 1897 году, после мощного подъема стачечного движения, с которым властям не удавалось толком справиться[47], был принят закон, ограничивающий рабочий день мужчин 11,5 часами, женщин и подростков – 10 часами. Соблюдался ли он? Где-то соблюдался, где-то нет, но ведь сверхурочные-то законом не ограничивались!
Кстати, на многих предприятиях закон невозможно было соблюдать технически. Вот почему рабочие требовали именно восемь часов? Почему не семь или не девять? Да все просто. Большая часть относительно крупных фабрик и заводов уже в начале XX века работала круглосуточно – в самом деле, не для того хозяин дорогие машины покупал, чтобы они по ночам стояли. Естественно, так работали металлурги с их непрерывным циклом, а кроме того, практически все прядильные и ткацкие производства, заводы сахарные, лесопильные, стеклянные, бумажные, пищевые и пр. Так что выбор был невелик: или две смены по двенадцать часов, или три по восемь. А как еще-то? Вот и получается, что 11,5 часа, установленные законодательством, – тоже красивая сказка.
Самым естественным и самым распространенным на них был 12-часовой рабочий день. Иногда он являлся непрерывным – это удобно для рабочего, но не для фабриканта, потому что к концу смены рабочий уставал, вырабатывал меньше и был менее внимателен, а значит, и продукт шел хуже. Поэтому часто день делился на две смены по 6 часов каждая, то есть шесть часов работы, шесть отдыха и снова шесть работы (интересно, а какой продолжительности формально был в этом случае рабочий день?). Товар при этом шел лучше, правда, рабочий при таком режиме «изнашивался» быстрее – но кого это, собственно, волновало? Вымирающая деревня регулярно поставляла городу новых людей, и оставалось там еще куда больше, чем она могла прокормить, а значит, приток рабочей силы был обеспечен.
Существовали и другие варианты. Так, на мануфактурах купца Хлудова рабочие одну неделю трудились 8 часов в день, другую – 16 часов. Но и это еще не самый худший вариант. А вот какой порядок был заведен на суконных фабриках. Дневная смена работала 14 часов – с 4:30 утра до 8 вечера, с двумя перерывами: с 8 до 8:30 утра и с 12:30 до 1:30 дня. А ночная смена длилась «всего» 10 часов, но зато с какими извращениями! Во время двух перерывов, положенных для рабочих дневной смены, те, что трудились в ночную, должны были просыпаться и становиться к машинам. То есть они работали с 8 вечера до 4:30 утра и, кроме того, с 8 до 8:30 утра и с 12:30 до 1:30 дня. А когда же спать? Как сейчас модно говорить: это ваши проблемы.
12-часовой рабочий день существовал на достаточно крупных предприятиях с использованием машин. А на более мелких кустарных заводишках, где не было посменной работы, хозяева эксплуатировали рабочих кто во что горазд. Тем более и проверяющие до них добирались крайне редко. Да и лазейки в законе существовали, как же без них?
Во-первых, рабочий день был един для всех. Не существовало никаких послаблений для вредных и опасных производств – ни для сахарных заводов, где температура в некоторых цехах достигала 70 градусов, ни для убийственных химических производств (какая охрана труда, вы о чем?!), ни для шахтеров. Затем не было законодательного ограничения сверхурочных работ – они производились «по договору» между рабочим и администрацией. Надо объяснять, как решались такие проблемы? Или ты соглашаешься на договор, или вылетаешь с фабрики. Не был ограничен рабочий день для тех, кто работает сдельно. Требование закона о четырех выходных в месяц тоже нередко «замыливалось». При таком положении на селе недостатка в рабочих низкой и даже средней квалификации не было – на фабриках можно хоть как-то прокормиться, да и семье помочь…
«По минимальным данным фабричной инспекции Киевского округа, сверхурочные работы составляют до 300 часов в год, т. е. другими словами, рабочий день в непрерывных производствах длится до 13 часов.
В с. Богородском (Нижегородской г.), где расположено до 250 кожевенных и ряд других заводов (страшно подумать, что это за гиганты индустрии – 250 заводов на одно село. По три человека, что ли, в штате? – Е.П.), рабочий день длится 15 часов…
В Нерехте (Костромской г.) 22 февраля 1905 г. на ткацкой и льнопрядильной фабрике Брюханова все рабочие (около 800 чел.) прекратили работу, выставив в числе требований… уменьшение рабочего дня до законных пределов. Дело в том, что, когда владелец фабрики получил казенный заказ, то он, недолго думая, увеличил рабочий день на 2 ч. – работа идет с 5 ч утра до 8 ч. вечера (15 часов! – Е.П.) вместо обычного – с 6 ч. утра до 7 ч. в. (13 часов, однако, – а как же закон? – Е.П.) Добавочной платы за сверхурочную работу не выдавалось».
Как уже говорилось, шахтеры никакой поблажки не получали. Да и соблюдением законов на шахтах и в рудниках никто не заморачивался – если уж в Европейской России такое творилось, то что было в Сибири и на Урале, далеко от начальства?!
«На приисках Томского горного округа работы начинаются с 4 ч. утра и кончаются в 7–8 ч. в., т. е. продолжаются 15–16 часов. Если исключить отсюда перерывы в 2 ½ – 3 часа, то продолжительность рабочего дня определится никак не меньше 12–13 часов. Врач приисков мариинской системы[48]писал в 1899 году, что контрактами там рабочий день установлен: для зимнего времени 12-часовой, для летнего – 13-часовой.
На железных рудниках Кривого Рога работа, по личным наблюдениям инженера Преображенского за 1898–1899 гг. по всем районе только на 3 рудниках (из 23–25) работа ведется 12-часовыми сменами. На остальных же работа ведется без смены только днем, и продолжается от 4 часов утра до 7 ½ ч. вечера, с 2-х часовым перерывом, т. е. 13 ½ часов в день. По словам Преображенского… “Когда мне приходилось спрашивать о причине такого странного отношения к закону, то на это отвечали, что ходатайствовали о причислении работ в криворожских рудниках к сельскохозяйственным”»[49].
Ага, сельскохозяйственные работы под землей. Разве что по уровню механизации совпадает – кирка, лопата да вагонетка. А ведь это было уже после принятия закона 1897 года. Впрочем, строгость российских законов, как известно, компенсируется необязательностью их исполнения.
Да, а положение рабочих напрямую зависит от уровня безработицы. С безработицей в Российской империи было всё хорошо. Разоряемая деревня выбрасывала в города все больше людей, которым было уже вообще безразлично, где и как работать – лишь бы выжить. А уж после начала столыпинской реформы, когда в массовом порядке стали появляться сельские пролетарии (ведь чтобы «справный» хозяин мог купить землю, «несправный» должен был ее продать), проблем у хозяев не возникало уже никаких. Тем более и наказаний за нарушение закона не было – максимум штрафанут, но штрафы не шли ни в какое сравнение с прибылями.
Вот ситуация в Донецком бассейне – это уже 1909–1913 годы.
«На Юзовском заводе Украины и на многих шахтах мальчики работали по 12 и даже по 18 часов в сутки. Взрослые шахтеры спускались в шахту в 6 часов утра и работали до 6 часов вечера, а выходили наружу только в 7 часов вечера. Кременчугские булочники (Екатеринославской губернии) работали почти целые сутки без перерыва (не считая 3–4 часов, отводимых на сон. Выходных дней не было совсем). Рабочих день харьковских рабочих-конфетниц составлял 13 часов непрерывной работы. Рабочие подавляющего большинства сахарных заводов по-прежнему работали в две смены, по 12 часов каждая…»[50]
…
«Продолжительность рабочего дня работниц на табачных плантациях, не оправдывавшаяся никакими особенностями производства, достигала 18–20 часов в сутки, причем дневная работа по 14–16 часов сопровождалась в течение трех летних месяцев обязательной ночной работой».
Как добиться, чтобы люди безропотно трудились по 20 часов? Да очень просто: нанимать на работу детей. Положение украинских крестьян было еще более отчаянным, чем российских. В украинских селах наделы по 1 десятине не были чем-то исключительным, а столыпинская реформа выдавливала людей в батраки. Так что желающих хватало – хоть как-то прокормиться.
«Работа на табачных плантациях была крайне изнурительной для девушек-работниц и совершенно непосильной для неокрепшего еще организма малолетних рабочих. При таком продолжительном и изнурительном труде питание рабочих было крайне недостаточным и недоброкачественным, а жилищные условия – невыносимыми. Эту картину нечеловеческого существования дополняло полное бесправие плантационных рабочих и зависимость их от произвола своей администрации (это то, о чем я думаю или же что-то иное? – Е.П.)»[51].
Положение усугублялось еще и беспощадной интенсификацией труда, увеличением темпа работы. Тех, кто не выдерживал, выкидывали за ворота. На сахарных заводах почти не встречались рабочие старше 40 лет. Куда они девались, достигнув «старческого» сорокалетнего возраста? Умирали, наверно… а как им жить, если они не могут работать?
На Юзовском заводе практиковали скрытое увеличение рабочего дня: постепенно сокращали перерывы на завтрак и обед, отменяли сокращение рабочего дня в предпраздничные дни.
На железных дорогах с 1885 по 1913 год интенсивность труда увеличилась на 66 %, заработная плата – лишь на 26 %. Кстати, в случае интенсификации труда проигрывали те, кто работал повременно: вырабатывали они больше, а зарплата оставалась прежней.
Ну так что: были у рабочих основания требовать 8-часовой рабочий день? Или это их злодеи подучили, чтобы расшатать державу?
А сколько платили?
«Россия, которую мы потеряли». «Поговорим лучше о ценах и зарплатах в тринадцатом году. Ученик рабочего получал тридцать рублей в месяц. Профессиональный рабочий – до ста и выше».
Приведем еще одну легенду господ ностальгистов. Якобы председатель Совета министров СССР Алексей Косыгин, получив тезисы из идеологического отдела ЦК, узнал из них, что советский рабочий живет в восемь раз лучше, чем рабочий в Российской империи в 1913 году. По неким воспоминаниям близких, Алексей Николаевич был изрядно удивлен. В его семейном архиве хранилась расчетная книжка отца, токаря на петроградском заводе № 1 акционерного общества «Г. А. Лесснер». На январь 1917 года токарь Н. И. Косыгин заработал 146 рублей. За февраль – 190 рублей. За март – 171 рубль. И так далее, и в том же духе.
Сия история не в самом лучшем свете выставляет в первую очередь самого Косыгина. Умнейший мужик, государственный деятель – ну не мог же он не знать, что его отец относился к тончайшему слою так называемой «рабочей аристократии»! Друг Сталина Сергей Аллилуев тоже был рабочим, однако сумел выучить шестерых детей в гимназии, имел хорошую квартиру, нанимал на лето дачу. Они оба – и электрик Аллилуев, и токарь машиностроительного завода Косыгин могли зарабатывать по 170 рублей в месяц, могли и больше. А их ученики, из продвинутых, могли получать по тридцать рублей. Но судить по их зарплатам о жизни русских рабочих – все равно что судить об уровне доходов современного россиянина… скажем, по зарплате квалифицированного айтишника, работающего на американскую корпорацию.