Елена Копс Контракт на одержимость

Колпачок встал на место с сухим, окончательным кликом. Она выпрямилась, швырнула ручку на стол — та покатилась по тёмному стеклу, едва не упав на ковёр, - и сделала шаг назад. Мой внутренний счётчик эндорфинов даже не пискнул. Вместо триумфа, который я выстраивал в своей голове последние десять лет, я почувствовал странную, глухую, вибрирующую пустоту. Словно я только что поймал в капкан молнию и теперь не знал, как удержать её, чтобы она не выжгла мне ладони.

- Доволен, Красин? - её голос был тихим шёлком, под которым скрывалось наточенное лезвие. - Твоё извращённое эго получило свой утренний рацион? Забирай свою бумажку и проваливай из моего кабинета. Мне нужно работать. У меня осталось всего тринадцать дней, чтобы спасти то, что ты ещё не успел разворовать.

Я медленно подошёл к столу, протянул руку и забрал папку. Мои пальцы коснулись листа в том месте, где чернила ещё не успели полностью высохнуть. Они были тёплыми. От этого контраста - ледяного стекла папки и горячего следа её подписи - у меня по спине пробежал мороз.

- Это больше не твой кабинет, Катя, - спокойно произнёс я, пряча документ в нагрудный карман пиджака. Я намеренно вернул лицу ту самую безупречную, циничную маску, от которой моих конкурентов бросало в дрожь. - И это больше не твоё издательство. Всё, что находится в этом здании, включая твой рабочий день и твоё вечернее время, теперь координируется мной. В восемь вечера водитель будет внизу. Постарайся не опаздывать. Я не люблю ждать, а твой новый дом находится на Новом Арбате. Тебе стоит привыкать к новой логистике.

Я развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Я знал, что если останусь там ещё на минуту, мой контроль просто треснет. Её запах - этот проклятый микс мятных леденцов, чистого шёлка и адреналина - до сих пор стоял у меня в ноздрях, мешая думать.

В два часа дня полковник Бородин положил на мой стол планшет с отчётом по «объекту».

- Всё чисто, Максим Эдуардович, - хмуро доложил он, потирая шрам на подбородке. - Ребята отработали ювелирно. Квартира на Патриарших, которую она снимала через лондонское агентство, полностью освобождена. Хозяйке выплатили неустойку за досрочное расторжение контракта - сумма зафиксирована как представительские расходы Crasin Capital. Вещи упакованы в одиннадцать коробок и два чемодана. Книги, одежда, личные документы. Ничего подозрительного не обнаружено.

- Книги? - я приподнял бровь, листая фотографии на планшете.

- Да. Много старой художественной литературы, экономические трактаты, какие-то тетради с личными записями на английском. Мои люди проверили обложки на предмет скрытых носителей - всё чисто. Она действительно приехала сюда воевать только своим умом.

Я остановился на одной из фотографий. Открытая коробка, в которой аккуратными рядами лежали книги в тканевых переплётах. Сверху покоился старый, затрёпанный томик стихов Бродского. Из него торчал уголок сухой, пожелтевшей полоски бумаги - закладка.

У меня внутри что-то болезненно сжалось. Это было слишком… по-человечески. Слишком уязвимо для той суки-менеджера, которая несколько часов назад обещала устроить мне войну на уничтожение на совете директоров. Моя покойная сестра Алина тоже любила бумажные книги. Наш дом в провинции до его конфискации был забит этими пыльными, пахнущими типографским клеем томами. Когда отец потерял бизнес из-за Игоря Зайцева, судебные приставы выносили эти коробки первыми, швыряя их в кузов грузовика, как макулатуру. Алина тогда плакала, пытаясь спасти свою любимую энциклопедию по искусству, а один из приставов грубо толкнул её в плечо…

Рубец на моём сердце, мой личный келоидный шрам, снова заныл, напоминая о том, ради чего всё это было сделано. Жалость - это девиация для слабых. Я выжег её в себе вместе со слезами на кладбище десять лет назад. Катерина Зайцева - дочь своего отца. Она должна заплатить по счетам, даже если сама не держала в руках то судебное постановление, которое убило мою сестру.

- Вещи уже в пентхаусе? - спросил я, возвращая планшет Бородину.

- Да. Горничная разложила одежду в гардеробной гостевой спальни. Коробочный фонд оставили в малой гостиной, как вы и приказали. Сигнализация перенастроена. Её биометрия внесена в систему доступа пентхауса, но с ограничением на твою спальню и твой личный архив.

- Отлично. Свободен, Бородин.

Ровно в 19:58 мой чёрный Maybach замер у VIP-выхода из башни Сити. Из окна сорок пятого этажа я видел, как её тонкий силуэт в тёмно-синем пальто от Max Mara приближается к машине. Она шла ровно, не ускоряя шаг, несмотря на ледяной октябрьский дождь, который хлестал её по лицу и мгновенно превращал аккуратную укладку в мокрые, тёмные пряди. Водитель торопливо выскочил, открывая перед ней заднюю дверь, но она проигнорировала его протянутую руку, скользнув в салон с той абсолютной, холодной автономией, которая злила и восхищала меня одновременно.