Елена Федина Малый лев. Преддверие II

Продюсер проекта Елена Наливина.

© Елена Федина, 2026

© Интернациональный Союз писателей, 2026

Королева воскресла!

Королева умерла. И я была единственной, кто её искренне оплакивал. Её несчастное тело ещё не было перенесено в фамильный склеп на кладбище, а весь двор уже веселился. Фрейлины вплетали пёстрые ленты в пышные причёски и украшали чёрные платья бантами и булавками, музыканты играли вместо реквиема что-то чуть ли не плясовое, а сам наследный принц со своей свитой стрелял во дворе из арбалета по пустым бутылкам, выставленным в ряд на заборе. Звон разбитого стекла раздражал меня даже больше, чем весёлая музыка.

Я тихо сидела возле гроба. Лицо у королевы было бледное и измученное, губы искусаны, брови страдальчески надломлены, она и представить не могла, что её смерть всех только обрадует!

Старый карлик Корби зашёл в траурную залу, осторожно прикрыл за собой дверь и, убедившись, что, кроме меня, здесь никого нет, тихо сказал:

– Уходи, Жанет.

– Почему? – спросила я равнодушно.

– Беги отсюда подальше, если хочешь остаться в живых.

Он был очень серьёзен, этот вечно весёлый, забавный человечек. Я кормила его манной кашей и протёртой морковью, потому что у него болел желудок; я готовила только для больной королевы, но и его мне было жаль. Наверное, за это он меня и любил.

– Господи! – вздохнула я. – Кому до меня есть дело? Можно подумать, что я знаю какую-то страшную тайну! Я слишком ничтожна, Корби, чего же мне опасаться?

– Тебе лучше знать, Жанет, за что тебя ненавидят.

– Кто?!

Он молча отошёл и спрятался за ночной шторой. Только потом я услышала шаги. Вошло сразу человек десять: старый герцог Тиманский со своими детьми и племянниками – самое знатное семейство в Лесовии после королевского, да и самое могучее, пожалуй. Вошли они бесцеремонно и шумно, траур их был весьма символичен, костюмы больше напоминали дорожные, чем похоронные.

Прибыли! Все разом: кто прямо из Тимана, кто из своих более близких владений. Вошли как хозяева, а наследный принц в это время стрелял по бутылкам. В раскрытые окна врывался звон осколков и пьяный хохот. Бог покинул этот замок, и, похоже, навсегда!

Я встала и почтительно согнулась в поклоне, но меня никто и не заметил. Они окружили гроб.

– Мертва, – заключил старый герцог, как будто у него были причины в этом сомневаться.

– Царствие ей небесное! – как-то на удивление скорбно сказала его дочь Юлиана Тиманская и надолго склонилась над гробом.

Я привыкла думать, что в этой девушке нет ничего человеческого, только безумная красота и надменность. Но что-то дрогнуло в её душе, когда она увидела тело моей несчастной королевы. Все её братья и кузены терпеливо молча ждали, когда ей это надоест.

Я жадно, с восхищением и тоской вглядывалась в неё, как голодный оборванец смотрит на кусок праздничного пирога. Я слишком редко её видела, да и то мельком, из-за портьеры или в щёлку двери; я была любопытна, как все служанки, и так же, как все, не могла на неё насмотреться.

Юлиана выпрямилась.

– Убить бы этих церемониймейстеров, – презрительно усмехнулась она. – Что за платье они на неё надели! И какой кретин её причёсывал?

Замечание было настолько неожиданным и странным, что все удивлённо повернулись к ней. Юлиана указала рукой на гроб.

– Она была самой красивой женщиной в Лесовии. Она никогда бы не позволила надеть на себя такое мерзкое платье. Впрочем… всё равно она прекрасна, разве нет?

Они всегда были соперницами: уже немолодая, отцветающая королева Мария-Виктория и она, прекрасная дочь герцога Тиманского. Теперь у неё не было больше соперницы, и она решила проявить великодушие.

– Самой красивой женщиной Лесовии, да и не только Лесовии, всегда была ты, – хмуро сказал её кузен Якоб, и она взглянула на него после этих слов так, как будто возненавидела на всю жизнь.

– Отец! – повернулась она к старому герцогу. – Её надо похоронить как полагается. Скажи этому… О господи, ну и семейка! Какой кошмар!

Она имела в виду, конечно, принца Антуана. Она была в тихом гневе. Я осторожно пятилась, но очередь дошла и до меня.

– А ты что тут делаешь? – спросила герцогиня грозно.

– Просто сижу, госпожа.

– Как ты смеешь тут находиться одна?! Твоё место на кухне!

– Моё место возле королевы.

– Что?! Ты ещё и споришь?! Убирайся во флигель для прислуги, и чтобы духу твоего во дворце не было!

Колени мои подогнулись. Я выскочила из траурной залы, как из горящего сарая.

На кухне, среди знакомых котлов и сковородок, я немного успокоилась. Было шумно, людно и дымно: готовились грандиозные поминки. Ступить было некуда: даже в моём маленьком закутке, где я варила каши; поварята, усевшись на столе, взбивали крем.

Моя подруга Лили, вся мокрая от пота и пара, разделывала большую рыбину. Она вытерла лоб рукавом и посмотрела на меня с завистью: я не подчинялась главному повару, я подчинялась только моей королеве и могла теперь слоняться по дворцу, всеми забытая и никому не нужная.

Сняв с табуретки кастрюлю с очищенной свёклой, я села рядом с подругой. Мне казалось, что я устала больше, чем она, будто на мне весь день возили воду.

– Тиманские приехали…

– Да? И герцогиня Юлиана?

– Ага…

– Хоть бы одним глазком на неё посмотреть!

– Она в чёрном платье. Зашнурована до самого подбородка. Волосы бронзовые, вот такими локонами…

– А глаза?

– Злые!

– Ты что? Не может быть. Говорят, она такая добрая!

– Это королева была добрая. Она одна. Больше таких не будет.

Лили отложила рыбину и наклонилась ко мне:

– Побойся Бога, Жанет! Ты живёшь как во сне и ничего не видишь! Да тебе каждая собака скажет, что такой жестокой и развратной бабы, как твоя королева, во всём мире не сыскать!.. Царствие ей небесное… Ну что ты так смотришь? Спроси любого. А то, что с тобой она была ласкова, так, наверное, были причины.

– Какие причины, ты о чём?

Лили не ответила и снова взялась за рыбу.

– Конечно! – продолжала она ворчливо, как торговка на площади. – Поняла, что жить осталось недолго, так про Бога вспомнила! В церковь зачастила! Ходит глазки потупив! Просто ангел во плоти… Но Бог эту стерву всё равно не простит!

– Лили!

– Да вот хоть розы! Скажи, какого дьявола она приказала выкорчевать все розы? Посмотри, что стало с парком! Да что там с парком! Посмотри, что стало с Лесовией! Ну да ничего, новый король наведёт в стране порядок.

– Ты так говоришь, Лили, потому что королева умерла, – сказала я с отчаянием, – а принц Антуан жив. Хотя всем понятно, что никакого порядка этот балбес не наведёт. Мёртвых хулить неопасно, они не воскреснут!

– Замолчи, – почти шёпотом проговорила Лили, – замолчи, Жанет. Все знают, что ты блаженная, но даже тебе такие вещи говорить не стоит. И вообще, лучше бы тебе отсюда убраться подальше.

– Почему? – насторожилась я. Второй раз сегодня меня предупреждали об одном и том же.

– Ты меня спрашиваешь? – искренне удивилась Лили.

– А кого мне ещё спрашивать?

– Тогда, голубушка, сначала ответь: за что тебя так любила королева?

– Она меня не любила, она просто пожалела меня.

– Кто? Мария-Виктория? Пожалела? – Лили выразительно усмехнулась; она не допускала даже мысли, что королева могла кого-то пожалеть, – она ни за что бы мне не поверила.

– Да, она была очень одинока и несчастна, – сказала я, понимая всю безнадёжность этих слов: никто, решительно никто не любил мою несчастную королеву, – она была одинока… и я тоже.

– И что?

– И ничего. Я готовила ей диетические блюда, сама пробовала, чтобы не отравили, убирала в её кабинете и в спальне. Она со мной почти не разговаривала. Я была для неё никто, просто служанка.

– И поэтому она приставила к тебе охрану и велела не спускать с тебя глаз?

– Какую охрану?! Да за мной сроду никто не следил!

– Жанет, наивная ты наша! Об этом знают все, кроме тебя.

– Она боялась, что я убегу?

– Она боялась, что тебя убьют.

– Бред какой-то, – пролепетала я.

– Послушай, – Лили наклонилась к самому моему уху, – я, конечно, мало что понимаю в ваших делах, но одно мне совершенно ясно: защищать тебя больше некому.

Всё перемешалось у меня в голове. Мой маленький личный опыт совершенно не соответствовал тому, что говорили все вокруг. До этого дня я твёрдо знала, что королева красива и добра, герцогиня Юлиана жестока и своенравна, а я, кухарка Жанет, дочь прачки, настолько ничтожна, что меня даже стражники на дворцовых воротах не замечают, если я выношу своей младшей сестре корзину с едой. Когда я в первый раз мимо них прошмыгнула, они даже голов не подняли и продолжали играть в кости, я удивилась, обрадовалась и приписала это своему ничтожеству: такая я маленькая, незаметная, некрасивая, что на меня даже смотреть не хочется! А у них… а у них просто был приказ?!

– Послушай, Лили, но я ведь абсолютно ни в чём не замешана!

– А ты подумай хорошенько.

Думать я ни о чём уже не могла, голова моя была сжата тисками, сердце стучало глухо и болезненно, хотелось взять его рукой и унять. Я чувствовала себя беспомощной и глубоко несчастной, мне было тревожно и даже страшно и хотелось уткнуться лицом в колени доброму святому Робину и разрыдаться.

– Хочешь морковку? – спросила Лили, вытирая руки фартуком.

Я замотала головой и молча поплелась к выходу. В окна галереи, по которой я уныло брела, долетал звон разбитого стекла, и мне казалось, что он будет преследовать меня всю жизнь. Хотелось зажать руками уши и бежать, бежать, бежать! Но, наверное, чтобы испить чашу страданий до конца, я подошла к перилам и посмотрела во двор.

Щека моя вжалась в шершавую каменную опору, колени подогнулись, а из груди вырвался стон облегчения: приехал Зарих! Прекрасный, весёлый, добрый Зарих! Никогда не унывающий Зарих!

– Приехал, приехал… – повторяла я с надеждой, как будто его приезд мог что-то исправить.

Он бодро сидел на своём сером коне, ветер трепал его русые кудри, а дорожная шапка с торчащей из неё стрелой лежала чуть поодаль на траве. Её сбил, очевидно, принц Антуан, который теперь стоял подбоченясь и довольно хохотал. К таким его шуткам все уже привыкли. Кроме меня.

Зарих на эту наглость не ответил, как, впрочем, не ответил бы никто, разве что герцог Тиманский; он спрыгнул с коня и пошёл своей дорогой. Я знала куда. В траурную залу.

Когда я заглянула в приоткрытую дверь, он стоял над гробом матери, непривычно ссутулившись, и подавленно молчал.

Я осмелилась войти.

– А, поварёшка… – сказал он, даже не поворачиваясь.

Колени мои снова подогнулись. Зарих усмехнулся.

– Весело у вас тут!

– Вы же знаете принца…

– Тиманские здесь?

– Только что приехали.

Голос мой дрожал. Я слишком долго, целый месяц, его не видела, чтобы не трепетать как осиновый листочек от мучительного счастья видеть его и говорить с ним. Я не стоила его подмётки!

Я была несчастней всех несчастных, потому что не могла бы ему послужить даже в качестве забавы – такое иногда случалось с бедными служанками. Я была обречена, стиснув зубы, провожать его взглядом и по ночам кусать от обиды подушку! Потому что я была некрасива! Некрасива! Я была не-кра-си-ва! Маленький, рыжий, пучеглазый лягушонок с кривыми ножками, сутулой спиной, рахитично вздутым животом и большими оттопыренными ушами, которые не могла скрыть ни одна причёска! О господи, как я ненавидела свои уши!

– Воды.

– Что?

– Воды принеси.

Я метнулась к графину на столе, от волнения наступила на собственный подол, упала на пол, нелепо размахивая руками, а подняться уже не смогла – я просто разревелась от презрения к себе, от собственного бессилия и всех тех ужасов, которые пережила за последние три дня.

Королева умирала долго и мучительно, последние дни она почти не приходила в сознание, а когда приходила, всё равно продолжала бредить наяву. То она, как маленький ребёнок, повторяла: «Не хочу, не хочу…», то кусала губы, то молча плакала. Уже незадолго до смерти, когда я поправляла ей подушки, она взяла меня за руку и заставила сесть рядом с собой на кровать. Её красивое лицо было ужасно бледным, губы посинели, глаза ввалились и потухли, как предрассветные звёзды, но всё равно она была красивой, всё равно!

– Ты прости меня… слышишь?

– За что, ваше величество?

– Ты же знаешь, я не хотела…

Она меня с кем-то путала. Я беспомощно оглянулась на придворного лекаря, господина Ромьо, который дежурил у её постели неотлучно; он только развёл руками: ничего уже нельзя было поделать.

– Я не хотела…

Мария-Виктория вцепилась в обе мои руки коченеющими пальцами.

– Я знаю, она отравила меня!

– Кто, ваше величество?!

– Королева.

Мы с придворным лекарем опять недоуменно переглянулись.

– Бред, – заключил он.

Тогда она посмотрела на нас и засмеялась. Из последних сил. Смех был похож на рыдания. И мне в первый раз стало жутко.

– Непостижимая женщина, – сказал господин Ромьо, когда королева снова потеряла сознание, – никогда не знаешь, чего от неё ждать… даже после смерти.

После смерти она лежала тихая, жутковато-красивая, никому не нужная, всеми презираемая… Только Зарих скорбно стоял над ней, да я бессильно рыдала на сияющем паркетном полу, и не столько от жалости к ней, сколько к себе самой.

Зарих постоял какое-то время в раздумьях, потом опустился рядом со мной на корточки, взял меня за руки, а я, вздрагивая и всхлипывая, старалась отвернуться и спрятать от него своё мокрое, красное, вконец обезображенное слезами лицо.

– Что случилось, Жанет?

Я только заскулила, словно побитая собака. Нос мой неожиданно уткнулся в душистый батистовый платок, и я зарылась в него лицом, как в полотенце.

– Кто тебя обидел? О боже! Ты, видно, собралась пол слезами вымыть! Так кто тебя обидел?

Я только мотала головой.

– Ты… ты что-нибудь знаешь? Что тут случилось, пока меня не было?

– Нет, нет, я ничего не знаю. Почему-то все считают, что я должна что-то знать! А мне просто страшно! Потому что я ничего не понимаю!

– И много тут… непонятного?

Зарих посмотрел на меня так серьёзно, что все мои слёзы вмиг просохли, и я даже забыла, что надо прятать своё безобразное лицо, которое наверняка пошло пятнами и распухло. Я смотрела на него как заговорённая и моргала.

Мне показалось, я что-то поняла, и я чуть было не рассказала Зариху про предсмертный бред королевы, но нам помешал возмущённый женский вопль. В дверях стояла Юлиана Тиманская. Одна. В гневе.

– Что я вижу! – почти выкрикнула она. – Эта дрянь ещё здесь, и ты утираешь ей сопли?!

– Не кричи, – сказал Зарих, поднимаясь, – ты здесь пока ещё не хозяйка.

– Ах вот как… – Она сжала маленькие ухоженные руки в кулачки, губы её задрожали, глаза сощурились, но возражать она не стала. – Лучше бы ты унял своего братца!

– Уйму.

– Надеюсь, тебе уже сообщили, что похороны завтра утром?

– Не успели. Я счастлив услышать это именно от тебя.

Чего только попусту не болтают во дворце! Мне рассказывали, что когда-то Юлиана Тиманская жила при дворе и собиралась выйти замуж за наследника престола, принца Антуана, – то есть была без пяти минут королевой, – и Мария-Виктория относилась к ней весьма благосклонно. Потом якобы у неё случился роман с Зарихом, а королева узнала об этом, пришла в ярость и выпроводила Юлиану обратно в Тиман. И какая была ей, собственно, разница, за которого сына её выдавать: за старшего или за младшего?

Я мало верила в эту историю, особенно сейчас, когда увидела и услышала, как они разговаривают. Никому бы и в голову не пришло, что эти люди любят друг друга или когда-то любили. Скорее, они друг друга ненавидели!

– Где ты был целый месяц?

– В Алонсе.

– Зачем?

– Тебе это так интересно?

– Кого ты искал там?!

– Ах вот так даже? Хорошо, я скажу. Я искал Алигьери.

– Ты опоздал.

– Я знаю.

– Ты успел только на похороны!

Зарих подошёл к ней совсем близко, медленно взял её рукой за лебединую шейку, то ли лаская, то ли желая задушить. Она почему-то не вырывалась, а, наоборот, вся обмякла и зажмурилась. Я прозрела! Я поняла, что она безумно любит его, жадно, зло, по-звериному! И он это прекрасно знает.

Он ставил её на колени. Медленно и напряжённо. Она опускалась, как во сне, не открывая глаз.

– Вот так, – сказал он мрачно.

– Ты сам виноват во всём, – проговорила Юлиана.

Я догадалась, что она сделала Зариху какую-то подлость назло или в отместку, но сейчас мне её было даже жалко! Так преданно она перед ним согнулась, так покорно сгорбились её плечи и так роскошно лежали на этих плечах пышные бронзовые волосы, что хотелось поднять её, встряхнуть, обнять и всё простить. Я вдруг перестала её бояться! Эта надменная герцогиня и не подозревала, что мы с ней подруги по несчастью!

Зарих стоял молча. Потом она ушла. Стремительно встала и стремительно вышла. Чёрное платье так красиво облегало её хрупкую, стройную фигуру, волосы развевались и сверкали, как языки пламени. Прекрасная, точёная, ненаглядная! С бархатной кожей и нежно-голубыми глазами, с руками, гибкими, как стебли, и ногтями, похожими на лепестки цветка.

Как я любила смотреть на неё в щёлку приоткрытой двери, когда она наведывалась к королеве! Да и не только я. Все горничные прилипали к дверям, толкая друг друга, пока нас не разгонял кто-нибудь из стражников. Потом целую неделю обсуждали, какое было на ней платье, какое колье и серьги. Я бы на месте Зариха влюбилась в неё без памяти!

– Ты успокоилась? – Он повернулся ко мне, лицо было непривычно суровое, но голос мягкий.

Я всё ещё сидела на паркете с носовым платком в руке.

– Да, спасибо.

– Эх ты, лягушонок!

Я встала, протягивая ему платок, он не взял.

– Ваше высочество, можно я вам что-то скажу?

– Да ради бога, – усмехнулся Зарих.

– Их две, – прошептала я.

– Кого две? – он сдвинул брови.

– Королевы, – сказала я ещё тише.

– Что за бред, лягушонок? Ты хочешь сказать, что у меня две матери?

– Я не знаю, но понимаете…

– Вот что! – Зарих взял меня за плечи и улыбнулся. – Зайди ко мне через час – и всё расскажешь. Я велю, чтобы тебя пропустили. Через час, не раньше. Я ещё не умывался с дороги, да и братца надо успокоить.

– Ваше высочество…

– Ну что?

– Кто такой Алигьери?

Он щёлкнул меня по носу – не больно и вполне заслуженно. Я просто обнаглела, но уж слишком знакомым показалось мне это имя. Оно было связано с какой-то тоской и страхом, но большего я припомнить не могла.

– Много будешь знать…

Я густо покраснела и поспешно выскочила из зала.

Из окна я видела, как Зарих подошёл к принцу Антуану, что-то шепнул, положил ему руку на плечо и увёл с собой. Вслед за ними поплелась и вся пьяная свита. И сразу стало тихо! Так быстро, так просто! Господи, как хорошо, что он приехал!

– Эта тропа в приют святого Робина?

– Да.

– А где же мост?

– Моста нет, только брод.

Он стоял по ту сторону ручья, у него были серый конь, серый пыльный плащ и мокрая от пота белая рубашка. Это было год назад, тем самым жарким, просто звенящим от зноя летом. Я ещё удивилась, что этот одинокий путник почти не вооружён в такие неспокойные времена: только лёгкий меч и кинжал за поясом. Он не показался мне тогда особенно красивым, понравилась только его открытая улыбка – так улыбаться мог только молодой, счастливый и, в общем-то, беззаботный человек. Но я ошиблась: забота у него была.

– А где брод?

– Идите, не бойтесь. Здесь по колено.

Он умудрился провалиться по пояс. Я в ужасе сжала руками простыню, которую полоскала, но он только рассмеялся. Потом сел выливать воду из сапог.

– Далеко же запрятался святой Робин!

– Да, сюда довольно трудно добраться.

– Ты сама из приюта?

– Я тут прачка.

– Проводишь меня?

– Хорошо. А зачем вам в приют?

– Ах ты, какая любопытная!

– Я спросила потому, что вы не похожи ни на больного, ни на убитого горем. Святой Робин таких не принимает.

– А он мне и не нужен.

– А кто же?

– Одна дама. Очень красивая и очень знатная.

– Да, к нам вчера приехала такая дама.

– И что она делает?

– Беседует со святым Робином. Она сильно подавлена, наверное, у неё какое-то несчастье.

– А о чём они беседуют?

– Не знаю, я же не подслушивала.

– Да? А мне показалось, что ты любопытна.

Он улыбнулся, а я покраснела.

– Не дуйся, – сказал он. – Как тебя зовут?

– Жанет.

Я так и не узнала, что говорю с принцем Лесовии, он не счёл нужным представиться, а сама бы я ни за что не догадалась. Мы сидели на песке, там, в горах, в лесу, у ручья, и только плеск воды и крики птиц нарушали звенящую вековую тишину. Другого мира не было, только этот: жара, медовая трава, огромные деревья и высокое безоблачное небо.

Я жила тут уже целый месяц, и мне уже было хорошо и спокойно, не болело сердце и не терзала безысходность. Правда, память так и не вернулась ко мне, но это меня больше не мучило. Зачем мне помнить мою прошлую бестолковую жизнь? В ней не было ничего интересного: ни любви, ни счастья, ничего, кроме корыта!

Маленькая некрасивая прачка с утра до вечера стирала чужое бельё, замуж её никто не брал, отец её бил, а мать дёргала за косы. Сёстры над ней посмеивались, соседи шептались, что она блаженная. Ещё, говорят, она была влюблена в одного птицелова с соседней улицы, и говорят, что он однажды выставил её за дверь. А потом её нашли в реке под мостом, была зима… Когда я пришла в себя, меня уже принесли домой. Я провалялась в жару несколько дней и только потом поняла, что ничего не помню. Лекарь сказал, что меня сильно ударили по голове.

Тропинка поднималась в гору. Принц взял у меня корзину с бельём и донёс до самых ворот. Я шла как во сне! Я летела как на крыльях! Я не смотрела под ноги, и в них впивались камни и сосновые шишки. Как мало мне было нужно для счастья!

– Держи, – сказал он у бревенчатого забора, привязывая коня. – Дальше я, пожалуй, не пойду. Ты позови мне эту даму, я буду ждать вон у той сосны.

– А как ей объяснить? Кто её ждёт?

– Зарих.

Зарих в Лесовии был один. От изумления я глупо заморгала, у меня часто-часто забилось сердце.

– Ты что задрожала? – засмеялся он. – Я же не наследный принц, а так…

– Я сейчас… я позову… я мигом!

И уже подбегая к домику, где остановилась эта дама, я с ужасом подумала: «А кто же тогда она?!»

В приюте все были равны, таков был закон святого Робина. Мы все были братья и сёстры. Мы ели простую пищу, носили холщовую одежду, ходили босиком до самой поздней осени. Мы всеми силами старались забыть, кто мы и что с нами случилось там, в миру.

Дама, которая прибыла к нам вчера в роскошном тёмно-красном платье, в жемчужной шапочке с вуалью и парчовых туфельках, сидела теперь в горнице за столом в белой холщовой рубахе, подпоясанной простой верёвкой, босая, бледная, какая-то обречённая, и гладила кошку. Её иссиня-чёрные волосы были распущены и распадались от середины высокого лба на два вороновых крыла. Глаза были то ли серые, то ли синие, огромные и впалые. Тоскливые глаза.

– Сестра моя, – позвала я тихо, словно боясь спугнуть её глубокую печаль.

Она медленно повернула красивую голову и вздрогнула. Взгляд у неё стал безумный, губы задрожали, и я ещё раз убедилась, что святой Робин нормальных, здоровых людей не принимает. Да здоровый человек сюда и не поедет! Женщина явно была больна, и говорить с ней следовало осторожно.

– Не бойтесь, – сказала я, – меня зовут Жанет, я прачка. Здесь вам вообще нечего бояться. Здесь хорошо. Тихо. Спокойно…

– Жанет, – повторила она, – подойди сюда, Жанет.

Я подошла.

– Ты искала меня? Зачем? – в голосе её была тревога.

– Я должна передать, что вас за воротами ждёт Зарих.

– Зарих?!

– Да, сестра моя.

– Ты его видела? Ты говорила с ним?!

– Конечно. Он ждёт вас у сосны.

Я сказала это, и в первый раз сердце моё предательски дрогнуло. Женщина была невероятно красива. Он приехал из-за неё на край света! Он её ждёт!

– А святой Робин не знает?

– Нет, принц остался за воротами.

– А… какой он? В каком настроении?

– Весёлый, улыбается.

Она встала и оказалась очень высокой. Я едва доставала ей до плеча.

– Проводи меня, девочка.

Они говорили долго-долго и, наверное, спустились к ручью, потому что их не было видно ни у забора, ни у сосны. Потом она вернулась вся бледная, дрожащая и сразу направилась к святому Робину. Я выбежала за ворота. Неужели он уехал?!