Елена Федина Малый лев. Преддверие. I

Продюсер проекта Елена Наливина

© Елена Федина, 2026

© Интернациональный Союз писателей, 2026

Белая тигрица

Стоял июль. Темнело поздно. Ещё не растаяла вечерняя заря над крышами, а улицы уже опустели. Город готовился ко сну.

– Ну что? Ещё раз испытаем удачу? – сказала Нолли. – Постучимся в первый попавшийся дом и попросимся переночевать?

– Давай, – согласился я, – только чует моё сердце, ночевать мы будем под мостом: народ здесь какой-то неприветливый.

– Нам повезёт. Нам постоянно везёт в последнее время, ты заметил?

– Судя по тому, что нас ещё не поймали…

Мы рассмеялись, и наш смех гулко отозвался где-то в тупике. Нолли шла впереди меня, выбирая, куда бы постучать. Я во всём положился на её интуицию. Везло ей, а не мне. Я вообще человек невезучий, но Господу Богу было за что невзлюбить меня, поэтому я на Него не в обиде.

Нолли остановилась. Дом, который ей приглянулся, ничем не отличался от остальных, стоящих в ряд по улице Оружейников: два этажа по три окна, дверь с кольцом, над дверью навес с ажурными завитушками, серые стены и оконные рамы, увитые плющом.

– Вот, – улыбнулась Нолли, – стучи.

– Хорошо. Только говорить будешь ты.

Она была такая хорошенькая, глаза такие невинные и удивлённые, а рот такой детский, что только чудовище могло захлопнуть дверь у неё перед носом. Я ей так и сказал. Она подмигнула мне и поднялась на крыльцо.

Хозяйка впустила нас почти сразу. Не знаю, везенье тому причиной или очарование Нолли, но через пять минут мы сидели в гостиной за дубовым столом, а черноволосая женщина с усталым лицом разливала нам молоко по кружкам и резала толстыми ломтями чёрный хлеб.

– Куда же вы идёте? – спросила она, присаживаясь к нам за стол.

– Скорее не куда, а откуда, – объяснил я, – мы сбежали от родителей, чтобы обвенчаться. Теперь скрываемся. В гостиницах, сами понимаете, мы не рискуем ночевать.

– Понимаю. Родители были против?

– Все были против! – сказала Нолли чуть ли не с восторгом. – Но мы всё равно сбежали. Потому что мы не можем друг без друга, правда, Мартин?

– Да, любовь моя, конечно.

Хозяйка грустно улыбнулась и посмотрела на нас как на цыплят, ласково и снисходительно.

– Ну что ж, буду рада вам помочь, раз вы любите друг друга. Живите у меня, сколько хотите.

Нолли определённо везло!

– А ваш муж не будет против? – Я спросил, потому что по множеству примет в доме чувствовалось присутствие мужчины.

– У меня нет мужа, – сухо сказала хозяйка, – мы живём с братом.

– А брат? Он не будет возражать?

– Брат? – Тут она невольно улыбнулась. – Он не будет. Вы остаётесь?

– Нам просто неудобно…

– Да что вы, дом всё равно пустой. А если у вас нет денег…

– У нас есть деньги.

Я видел, что Нолли очень хочет остаться. Она уже устала от бродяжничества и вечного страха быть пойманными.

– Мы с удовольствием поживём у вас немного, – сказал я, – пока Нолли не отдохнёт. Да и мне, честно говоря, надоело скитаться.

– Я вас прекрасно понимаю, – улыбнулась хозяйка. – Мы с братом вот уже десять лет скитаемся по разным городам. Больше полугода нигде не живём.

– Тоже скрываетесь от кого-то?

– Да. От отца.

Нолли почему-то вздрогнула и прижалась ко мне плечом.

– Что же отец вам сделал?

– Мне – ничего. Но брата он просто ненавидел, я не могла больше видеть, как отец над ним издевается. Когда мне было семнадцать лет, а брату четырнадцать, мы сбежали из дома. Просто так, в никуда. Просто вышли однажды на рассвете, взявшись за руки…

– Значит, вы недавно в Тарлероле?

– Полгода.

– А знаете, что я забыл спросить?

– Что?

– Как вас зовут.

– Меня зовут Изольда.

Ей шло это имя, красивое и холодное. Изо льда! На меня внезапно напало вдохновение, наверно, от усталости или оттого, что всё надоело.

«На берегу северного моря, в ледяной пустыне, в домике из снежных плит жила женщина с зелёными глазами, зелёными как… как… ну как же? Как трава-осока. Но она никогда не видела травы, ни осоки, ни ковыля, ни репейника. Она видела только снег и лёд. Её звали Изольда…»

Когда она ушла на кухню, чтобы разогреть ужин, Нолли укоризненно посмотрела на меня:

– Мартин! Ну, зачем ты сказал, что у нас есть деньги?

– Потому что они есть.

– О боже! Но ведь это подозрительно, как ты не понимаешь?! Бедная влюблённая парочка – и такие деньги!

– Я же не сказал сколько. Чего ты испугалась, в самом деле?

Она посмотрела растерянно, дёрнула острым плечиком, прикрытым белым локоном, и смущённо улыбнулась:

– Не знаю… я всего боюсь.

Ей очень шла растерянность. Она казалась тогда ещё моложе и прелестней. В такие минуты я даже жалел, что сбежал именно с ней.

– Ты просто устала, Птичка.

Под звон посуды на кухне, уверенные, что хозяйка не придёт, мы долго целовались в этом чужом случайном доме.

– А почему у тебя было такое странное лицо, когда она говорила?

– Нолли, представь себе такую бесконечную ледяную пустыню…

– Опять новая сказка? Ну откуда ты их берёшь, а?

– Они сами меня находят. Они вокруг. Брат и сестра убегают от жестокого отца… Чем не начало?

– Или так: двое влюблённых убегают от… – Нолли опасливо оглянулась, как будто кто-то мог стоять за спиной и подслушивать.

– От её свирепого мужа, – докончил я, и она тут же закрыла мне рот ладошкой.

– Ты меня любишь?

Я кивнул, потому что рот был закрыт.

Послышался лязг замка. Нолли соскочила с моих колен и уселась за стол.

– Кажется, хозяин!

Хозяин был горбат. Всё остальное, включая улыбку, у него было прекрасно. Он был в чёрном трико, башмаки, куртка и пояс из жёлтой кожи, волосы русые, глаза серые, спокойные, на сестру не похож ни капли. Кажется, я понял, за что мог ненавидеть его отец: не за уродство, нет, убогих детей обычно жалеют и любят как раз больше всех, а за немыслимую, издевательскую смесь уродства и красоты. За то, что мог бы стать богом, если б не самая малость – горб на спине! Впрочем, это была только моя фантазия.

Нолли ущипнула меня за рукав. Я понял её нервный жест. Это был тот самый горбатый акробат, на которого мы так долго смотрели на рыночной площади, и я ещё удивлялся, как можно при таком физическом недостатке иметь такую гибкость и силу. Пожалуй, он мог бы стать одним из королевских шутов, если б Эрих Третий, любитель подобных развлечений, приехал бы в Тарлероль и заглянул на рыночную площадь.

– Если я что-то понимаю, у нас гости, – дружелюбно сказал акробат.

– Это Мартин и Нолли, – ответила ему откуда-то из дверей сестра, – они сбежали от родителей и теперь скрываются. Пусть поживут у нас немного, ты не против, Ольвин?

– Я не против.

– Вот и отлично. Давайте теперь ужинать.

За столом мы не столько ели, сколько рассматривали друг друга. Я опять поразился, насколько отличались брат и сестра. Он весь был какой-то светлый, ясный, улыбчивый, словно изнутри светился, смотрел прямо, отвечал охотно, верил всему и сразу как человек, который сам никогда не врёт. Сестра же была смуглая, серьёзная, чем-то своим озабоченная и потому казавшаяся старше всех нас, даже когда смеялась. Меня поразило какое-то безумное множество чёрных волос, собранных на затылке в огромный узел, падающих на плечи, на грудь, на спину, завитушками лежащих на белой скатерти и на её согнутых локтях…

– Вообще-то, в городе неспокойно, – заметил Ольвин, – барон Оорл опять что-то не поделил с герцогом, так что его дружина часто наведывается в Тарлероль, и не дай бог им подвернуться.

– Барон Оорл? – переспросил я. – Тот самый, что отравил покойного короля?

– Ну, это сплетни. Никто никого не травил. Эрих Второй умер сам, от сыпной лихорадки.

– А я слышал…

– Это случилось в наших местах, нам лучше знать. Да и зачем Оорлу было убивать короля, если он был его любимцем? Ни один герцог не имел столько прав, сколько этот барон. Он и теперь по привычке думает, что ему всё позволено. Дождётся когда-нибудь…

– Ну что ж, постараемся не попадаться ему на глаза, – усмехнулся я, – правда, Нолли?

Она кивнула и откусила горбушку. Изольда подлила ей супа в обмелевшую тарелку:

– Ешь, детка, ты такая худенькая.

– Правильно, – согласился я и положил рядом с ней большой кусок пирога, – вот тебе ещё.

– И ещё, – сказал Ольвин и подвинул к ней чашку с мёдом.

– Мне это нравится! – засмеялась Нолли. – Давайте я буду вашей маленькой дочкой?

– Маленькой сестричкой, – поправил Ольвин.

Изольда кивнула:

– У нас в самом деле есть маленькая сестричка, и мы по ней очень скучаем.

– А где же она?

– Дома.

– А где ваш дом?

Хозяева переглянулись и как-то замялись с ответом.

– А хотите, мы покажем вам завтра город? – спросил Ольвин.

– Конечно, – сразу закивал я, – мы же ничего тут не знаем.

Мне тоже поскорей хотелось уйти от щекотливой темы, потому что дальше мог последовать вопрос, где наш дом, и пришлось бы снова врать. И вообще, каждый имеет право на тайну.

Мне было хорошо в этом доме. Мне нравилась эта старая мебель, этот фасолевый суп, этот разговор ни о чём, эти люди, которые ничего от тебя не требуют, тишина, тиканье часов, и это было всё, что мне нужно для счастья. Хотелось просто уснуть, обнять Нолли, уткнуться носом в её светлые кудряшки и провалиться в сон, а утром пойти осматривать город. Будет солнечно и жарко, будет интересно и весело, если только не попадёмся под горячую руку барону Оорлу или ещё кому-нибудь похуже.

Нолли облизнула ложку с мёдом и надула щёки.

– Уф! Я наелась.

– Показать вам комнату? – спросила Изольда.

– Давайте сразу договоримся о деньгах, – сказал я.

Горбун удивлённо распахнул чистые серые глаза:

– Каких ещё деньгах?

– Ну как же?

– Я зарабатываю деньги другим способом.

– Да, мы видели…

– Идёмте, – позвала Изольда.

В комнате, такой же простой и уютной как гостиная, пахнущей деревом, смолой, яблоками и ещё неизвестно чем, как только за нами закрылась дверь, Нолли дёрнула меня за рукав и заговорила сердитым шёпотом:

– Ты с ума сошёл? Зачем ты предложил ему деньги?

– Да что такого?

– Он же святой, ты разве не понял?

– Ого!

– Я серьёзно.

– А если серьёзно, то у меня в сумке полный кошелёк золотых дорлинов, и я не собираюсь жить за счёт бедного акробата, да ещё и Богом обиженного.

– Замолчи, Мартин! Как ты можешь так о нём говорить?!

– Нолли, детка, если я что-нибудь понимаю, ты в него влюбилась?

– Ничего ты не понимаешь! Как будто, кроме этой любви, и не существует ничего!

Это говорила девушка, которая сбежала со мной от мужа на край света, которая всё бросила и стойко переносила все тяготы бродячей жизни. Я вдруг понял, что совсем её не знаю:

– А что же тогда?

– Просто… он святой.

– Что-то раньше тебя святость не прельщала. Скорее уж наоборот.

Она уставилась на меня удивлённо:

– Ты прав. И Бога нет, и люди – волки… и мы с тобой. Он, конечно, такой как все, просто захотелось, чтобы кто-то был… так вдруг захотелось! Как будто к солнцу из подвала…

Она грустно села на кровать, сбросила стоптанные башмаки, вынула заколку из волос. Она была маленькая, усталая и даже некрасивая, просто милая своей юностью и оптимизмом, который куда-то вдруг исчез.

– Не смотри на меня… это пройдёт. И не ревнуй, бога ради, это совсем, совсем не то…

Она долго и тихо плакала в подушку, потом наконец успокоилась и устроилась у меня на плече.

– Нам здесь хорошо будет, правда? Всё так просто, так чисто. Смолой пахнет, чувствуешь?

– И яблоками…

Провалиться в сон я так и не смог. И Нолли давно уже спала, и подушка её уже просохла, и слёзы её были только от усталости и постоянного напряжения, в котором мы жили последние три месяца, но какая-то заноза не давала забыться и заснуть. Это был запах смолы, не иначе! Сосновый лес, который шумит где-то далеко-далеко, в синей стране Озерии, где поваленные деревья и огромные серые камни, где яркое солнце и холодные, пронзительные ветра…

Зябко, мы сидим у костра: я, Марциал, Хлодвиг, Кристи и этот старик из Ядовитой Заводи, глаза у него чёрные-чёрные.

– Кто вам сказал, что здесь живёт белая тигрица?

– Она здесь, на Орлиных Камнях, старик, – Марциал говорит уверенно, он всё делает уверенно, и таким, как он, всё обычно удаётся, – её видели несколько человек.

– А зачем она тебе? – строго спрашивает наш попутчик. – Ты и так красив, богат и удачлив, разве нет?

– Этого мне мало. Я хочу стать белым тигром.

– И ты знаешь, что для этого нужно?

– Напиться её крови.

– Этого мало.

– А что ещё?

Старик не ответил. Он осмотрел всех нас и остановил взгляд на мне.

– А ты, мальчик? Ты тоже хочешь напиться её крови?

Мне стало не по себе от такого вопроса.

– Нет, – сказал я, – я только проводник.

– Мы ему нальём, если останется! – рассмеялся Марциал. – Из тебя получится неплохой тигрёнок, малыш.

– Зачем? – угрюмо спросил я его, косясь на старика.

– Затем, что это полная свобода.

– Ну и что?

– Ты так говоришь, потому что не знаешь ещё, что такое рабство.

– Я не раб.

– Все мы чьи-то рабы, тигрёнок.

– И ты, Марциал?!

Он засмеялся ещё громче. Старик уходил на ночь глядя. Жутко было смотреть, как он уходит от костра в тёмную чащу, в холодные объятья совершенно беззвёздной ночи. Я догнал его, молча сунул ему краюху хлеба. Он убрал её в мешок.

– Может, останетесь? Куда вы? Я знаю эти места, тут опасно.

– Да. Тут опасно. Белая тигрица вас к себе не подпустит. В живых останешься ты один.

– Подождите!

Он ушёл, но он сказал правду. Я видел её, гордо лежащую на большом валуне, после того как Хлодвиг сорвался с уступа, Кристи заклевали в ущелье орлы, а Марциала придавило упавшей сосной. Он жил ещё долго, почти час, сосна валялась корнями вверх и истекала смолой, молодое сильное дерево, которое само ни за что бы не упало.

– Она сильнее, – сказал Марциал, – деревья, птицы, камни… всё в её власти! Кошка! Драная кошка!

Нет, она была прекрасна! Видит бог, как я боялся её, но отвернуться, уйти, убежать было немыслимо, я любовался ею из кустов бузины как заворожённый. Она наверняка меня видела, но позволяла на себя смотреть и лениво жмурилась на солнце. Потом ей это надоело, она так рявкнула, что у меня всё оборвалось внутри, и скрылась в чаще.

В свою деревню я добирался дней десять, один, без всякой веры в светлое будущее, без обещанных денег и, главное, без продуктов, которые улетели в пропасть вместе с беднягой Хлодвигом. Я проклинал тот день, когда связался с этими господами из Лесовии и согласился быть проводником. Лес я любил всеми силами души, но тогда я решил, что с меня хватит, что надышался целебным хвойным запахом на всю жизнь!

Встал я рано, как только забрезжил рассвет. Уж лучше побродить по улицам, чем валяться как дурак в постели и смотреть в потолок. Чтобы не разбудить никого, на кухню я прошёл на цыпочках, отрезал кусок сыра, отломил горбушку хлеба и рассовал по карманам. Пока стоял в раздумье, не отхлебнуть ли вчерашнего компота и в какой кастрюле он может быть, сзади послышались шаги. Я замер, как вор на месте преступления, сам не знаю почему. Потом рассудил, что ничего особенного не совершаю, просто есть хочу, и обернулся.

В дверях стояла Изольда. В ночной рубашке. Она нимало не смутилась, она вообще не заметила меня, прошлась взад-вперёд, села к камину, разгребла угли руками и стала укладывать щепки шалашиком. Движения были замедленные, осторожные.

– Изольда, – позвал я, чувствуя неладное.

Она не слышала, не глядя взяла с каминной полки огниво. Всё это было странно: ещё вчера вечером она казалась совершенно нормальной женщиной, может, только слишком красивой для той одинокой и скромной жизни, которую она вела, но теперь я, кажется, понял причину этого одиночества.

Развести огонь я ей не дал. Страшно подумать, что могло бы быть, не окажись я случайно на кухне! Она была сильная и гибкая, я просто не знал, что с ней делать, потому что она всё время молча вырывалась и тянулась к камину со слезами на глазах, глаза были зелёные, как трава-осока.

– Да что с тобой? Что с тобой, Изольда? Ну, тише! Ну, куда ты?..

Когда она немножко успокоилась и перестала вырываться, пришёл Ольвин. Более нелепой ситуации в своей жизни я не помню.

Я стоял в четыре часа утра на чужой кухне с оттопыренными карманами, обнимал полураздетую женщину и тупо глядел на её брата, а наверху, в угловой комнате с запахом смолы и яблок, спала моя жена.

– О господи! – сокрушённо сказал Ольвин. – Вот она где!

Сестра перешла к нему в объятья и окончательно затихла.

– Какая досада, – проговорил он потом с отчаянием, – с ней уже давно этого не было, и надо же, чтобы именно сегодня! Какого чёрта ты тут делаешь?

Я и сам себе задавал этот вопрос, но теперь уже не имело значения, что меня сюда привело.

– Я никому не скажу, Ольвин, слышишь?

Он кивнул, поднимая сестру на руки.

– Она тебя не укусила?

– Да нет, ничего…

– Ночью её ещё можно как-то остановить, я сплю за стенкой и сразу просыпаюсь. Но иногда это случается с ней среди бела дня. Не держать же её взаперти. Тогда приходится уезжать в другой город.

– Почему?

– Потому что за это отправляют на костёр.

– Но она же не ведьма, она просто больна!

– Кто будет в этом разбираться?

– А вылечить эту болезнь как-то можно?

– Подожди, я отнесу её…

Мы развели-таки огонь в камине и повесили на крючок чайник, потому что утренний голод какой-то особенно свирепый. Я с виноватым видом вытащил из карманов свои запасы:

– Понимаешь, не спалось.

Ольвин усмехнулся. Он сидел на стуле с ногами, обняв одну коленку, как это делают гимнасты и маленькие дети.

– Там в буфете сахар и печенье. Доставай, если хочешь.

Я достал. Мы смотрели друг на друга.

– Ты, наверно, теперь жалеешь, что пустил жильцов?

– Да я сразу понял, что тебя надо послать к чертям, но девочка Нолли очень хотела остаться.

– Она, между прочим, сказала, что ты святой.

– В смысле юродивый?

Он засмеялся и пошёл снимать кипящий чайник.

– Ну и в семейку вы попали! И сестра, и брат – оба ненормальные. Правда, если её ещё можно вылечить, то меня уже никак.

Если б он говорил не так весело и не с таким добродушным выражением лица, я решил бы, что он обиделся. Уроды обычно бывают обидчивые и обозлённые. Этот оказался приятным исключением.

– А давно она заболела?

– Уже десять лет.

– Ровно столько…

– Сколько мы скитаемся? Да. Я не хотел, чтобы дома знали об этом, – Ольвин опять с ногами забрался на стул, – вот когда я её вылечу, я вернусь.

– А если нет?

– Нет так нет. Знаешь, мне нравится такая жизнь: новые города, новые люди, даже новая мебель.

– Но ты ведь можешь привязаться к кому-то? Полюбить, в конце концов?

Он потянулся за банкой с вареньем, глядя, впрочем, не на банку, а на меня.

– Я непривязчив.

И это прозвучало жёстко. Я понял, что свою непривязчивость он выстрадал. Через полминуты он снова светился изнутри и приветливо улыбался, но этот взгляд я запомнил.

– Слушай, Мартин, чем ты собираешься заниматься?

– Вообще-то… – я слегка изобразил смущение, – я хотел попроситься в вашу труппу. Вам не нужен ещё один артист? Сальто я крутить, конечно, не умею… ну а пройтись на руках или пожонглировать яблоками, пожалуй, получится. И ещё я петь могу, правда.

Ольвин оказался очень доволен моим признанием:

– Я тебе сам хотел предложить. Понимаешь, нам для комедии нужен ещё один человек, ты как раз подойдёшь.

– И кого же я буду играть?

– Рабыню-эфиопку.

– О боже! Ты считаешь?..

– Всё будет отлично, Мартин, мы намажем тебя ваксой.

– А всё остальное тебя не смущает?

– Всё остальное в самый раз!

Он смеялся надо мной просто и беззлобно, сильный такой, плечистый, я и сам знал, что я не атлет. И я был совсем не против подурачиться и поучаствовать в этом весёлом представлении, наверняка простонародном и совершенно примитивном.

– Смейся-смейся, – проворчал я для виду, – посмотрим, что скажет Нолли!

Потом на кухню зашла Изольда. Она была в платье, умытая и причёсанная. По тому, как она улыбнулась, я понял, что смущаться ей нечего, потому что она совершенно ничего не помнит. И мне, стало быть, лучше всё забыть. Но я не забыл.

– Вы уже здесь? Я пришла готовить завтрак, а они уже едят!

– А что такого? – удивился Ольвин.

– Доброе утро, – вставил я, мне очень хотелось поймать её взгляд и хоть что-нибудь в нём прочесть кроме материнской заботы.

– Мартин, – сказала она чуть ли не с упрёком, – неужели я вас вчера плохо накормила?

– Ласточка, ты готовишь прекрасно, – ответил за меня Ольвин, – просто мы обжоры.

– Бедные детки, грызут одно печенье! Что вам разогреть?

– Подожди, – он встал и осторожно взял её за плечи, – ты сегодня ещё наготовишься.

– Да?

– У нас будут гости вечером. Надо же познакомить Мартина и Нолли с нашими друзьями?

– Понятно… Пирожки, гусь с капустой… этот вечно голодный Сильвио тоже будет?

– Конечно.

– Тогда ещё и котлеты.

Нолли открыла глаза, когда я вошёл.

– Где ты ходишь! Я просыпаюсь, а тебя нет! Это невыносимо!

– Ну чего ты испугалась?

– Иди ко мне, поцелуй меня, съешь меня! – Иногда эта малышка становилась хищной кошечкой, и мне это нравилось. – Господи, как я тебя ненавижу!.. Я некрасивая, да? Ты просто забыл, какой я могу быть красивой! Мартин, ну где ты? О чём ты думаешь?

– О тебе, – соврал я.

Я думал о белой тигрице, потому что опять вдыхал запах смолы, впрочем, недолго. Через минуту я думал только о Нолли.

– Ненавижу тебя, – сказала она раз, наверное, в сотый.

– Ты так часто это повторяешь… – заметил я. – Если я услышу, что ты меня любишь, то пойму, что между нами всё кончено.

– Всё когда-нибудь кончается, – вздохнула она, – я тебе не сказала… я видела вчера в толпе одного типа, это был человек Андорма.

– Он узнал тебя?

– Конечно.

– Почему ты сразу не сказала?

– Зачем?

– Мы ушли бы из Тарлероля.

– Куда?

– Лесовия большая!

– Я устала! Пусть будет, что будет, я не могу больше скитаться! И потом, меня тут удочерили, ты слышал?

– Слышал, – вздохнул я, – а меня, кажется, усыновили.

Солнце уже заглядывало в окна. Если зажмуриться, то можно было представить, как оно медленно поднимается над лесом и над городом, перебирает сосновые иголки и черепицу на крышах. Я приподнялся на локте и снова рухнул в кровать. Глаза слипались.

– Который час? – спросила Нолли, потягиваясь.

– Шесть утра.

– Кошмар, как рано!

– Домохозяйки уже встали.

– Надеюсь, ты не забыл, что я графиня?

– Как можно, мадам, ну что вы! Я как раз собирался предложить вам поваляться до полудня. Вы меня ненавидите или как?

– У тебя же глаза слипаются!

– Ну, это потому, что вы отвернулись от меня к стенке, графиня.

– Тогда ненавижу!

На этот раз она была ласковым котёнком…

– Я думал, вы уже никогда не встанете, – засмеялся Ольвин, когда мы наконец спустились вниз в гостиную.

– А мы аристократы, – проворчал я, – нам положено.

Простоватый у меня был вид, да и лицо, но благородство Нолли было не скрыть. Наполовину я уже не врал, и мне вообще почему-то не хотелось врать этому гостеприимному горбуну с ясными глазами.

– А смотреть город вам положено? – спросил он насмешливо.

– Конечно! А дождя не будет?

Дождя не было, и город был очень красив, и было солнечно, и тепло, и даже весело, но я теперь знал, что Нолли уже заметили, и всё время невольно оборачивался, чтобы убедиться, что за нами никто не следит. Нолли же держалась вполне беззаботно, проявляла интерес, поддакивала Ольвину, смеялась и так восхищённо округляла глаза, как будто и вправду никогда не была в Тарлероле. Интересно, что бы сказал её «святой» Ольвин, если б узнал, что она родом из этих мест?

Замолчи, Ольвин! Зачем ты ей всё это рассказываешь, она лучше тебя всё это знает: и про самую большую в мире библиотеку, и про историю двенадцати фонтанов, и про университет, и про аллею Победителей, и про Тарльский лес, и про Чёртову мельницу, и про Крепость Белых сов.

Я вдруг понял, что не могу этого видеть. Какого чёрта, в самом деле? Никто не заставлял её так притворяться. Что это? Кокетство? Проба сил? Неужели ей самой не тошно от этой комедии – обманывать и без того доверчивого человека?