- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Екатерина Иртегова Полина в Долине Друзей
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Ну, это просто мысли. Желе-то того уже и нет, съели. Но забавная история была, да. — Звяк подмигнул Бабану и придвинулся поближе к кровати. Бабан одобрительно кивнул, посматривая как Поля увлеченно ест, а Одуван пробует запивать гренку грушевым киселем.
— Как-то раз, в одно жаркое воскресенье Бабан проснулся с огромным желанием покуховарить. Всю ночь ему снилось нечто прекрасное — красное. Красное Желе! Оно было такое, такое красивое! Полупрозрачное, блестящее, переливающееся, и такое нежное, что колыхалось даже от дуновения ветра! Бабан не хотел просыпаться и был готов любоваться на него очень долго. Так бы спал и спал, если бы в голову не пришла мысль: «А ведь я могу приготовить такое же — сам!» Он мигом проснулся.
— На кухню сейчас ни ногой! — Строго сказал Бабан Звяку, когда тот было собрался зайти за бананом. — Банан? Бери. И закрой дверь с той стороны. Пока сам не выйду, вход запрещен!
С этими словами, вручив желаемое единорогу, дверь на кухню захлопнулась.
— Время — творить!
Бабан помыл лапы, надел на голову поварской колпак и, не дыша, взял Магическую Книгу Рецептов. Достал из холодильника клубнику — красную, ароматную, которую вчера вечером принесли ежи. Отмерил два стакана, помыл. В дверь поскреблись. Послышалась тихая песня.
Голодный единорог
Так сильно хотел пирог,
Но Бабан был строг,
И я съел свой носок.
— Что? Кто там? — Бабан строго оглянулся.
— Ты скоро там? Пойдем гулять. Ведь собирались. — Звяк загрустил.
— Не сейчас! Позже! Вот сделаю всё, и пойдём.
Все вертелось и кружилось. Сахаринки искрились в воздухе и сыпались из мешка в стакан, водопадом лилась вода в чашку. Бабан то доставал неизвестные порошки из цветных маленьких мешочков, то помешивал что-то булькающее в кастрюле. Вода грелась, комочки растворялись, а сахар — волшебство — куда-то исчезал, попадая в воду. Минутка к минутке, и что-то необычное заколыхалось в кастрюле. Бабан разлил жидкость в две глубокие тарелки и пошире открыл окно. Ромашковый воздух сразу смешался с клубничным ароматом. Тарелки были поставлены на подоконник — остывать.
Бабах! Дверь на кухню с грохотом распахнулась. Единорог ввалился так, что едва не сшиб повара с лап.
— Что? Где? Что тут было-то? Показывай! Давай съедим!
Звяк озирался в поисках блюда.
— Что это за компот? — Он понюхал и побултыхал формы на окне. — Ещё и резиновый.
— Так, Звяк! — Бабан аккуратно поставил Книгу Рецептов на самую высокую полку. — Сейчас мы пойдем погуляем, а компоту, резиновому, надо постоять в холодильнике два часа. И тогда узнаешь, что это.
Тарелки были отправлены на «северный остров», как называл Бабан холодильник, и друзья, взяв два горшка, отправились к пчелам за ромашковым мёдом. Те обещали поделиться.
Вернувшись к обеду Бабан и Звяк, не сговариваясь, поспешили к холодильнику. Масса в тарелках застыла, но, когда Звяк стал их доставать — заколебалась, заколыхалась и пошла волнами.
— Красота! Не знаю, что это, но надо съесть. — Протянул он.
— Желе! Клубничное! — Бабан был горд.
Звяк, поставив его на стол, отправился за ложками. А Бабан только отвернулся, как за спиной услышал жужжание.
— Ой! Ёёй!
— Что, что происходит? — Ложки выпали из лап Звяка.
Над желе пролетала пчела Жужа, а опустившись, снова подлетала. И опять, опять.
— Жужа! Ты что делаешь? — Бабан подбежал к столу. Пчёлка продолжала пружинить.
— Йаа нне зна-а-аю, — последнее слово Жужи неслось уже из-под потолка, — остано-ви-те меня!
Бабан поймал пчелу в лапу. Жужа тяжело дышала.
— Я, я летела к вам сказать, — она с опаской оглядывалась на форму, — чтобы вы приходили за другим мёдом. Липовый будет. А тут лечу, лечу, врезаюсь, и лечу уже не сама! Как так, что это?
— Желе. — Бабан вздохнул. — Но я думал, что его только едят. А на нём, оказывается, прыгать можно. Вот дела.
Сзади послышался глубокий вздох. Бабан и Жужа оглянулись. Звяк, сидя на попе вытягивал вперед то одну свою жёлтую лапу, то другую. Следующий вздох был еще тяжелее.
— Я толстенький. И слева, и справа, везде. А значит, тяжёлый. И вообще, — он встал на задние лапы во весь рост, — посмотрите, какой я большой!
Жужа и Бабан ничего не понимали.
— Я раздавлю его. Ну, и вообще, даже не помещусь. А я тоже хочу прыгать! Как Жужа. ввеерх, вни-и-из! Я всегда хотел прыгать. И летать, конечно. Но летать — что-то не выходит, — он оглянулся на свои маленькие крылья и помахал ими, — а прыгать, я вот так могу.
Звяк подпрыгнул на высоту с кухонную чашку. Тумбочка рядом тоже подпрыгнула.
— Видели?
Жужа и Бабан понимающе переглянулись и кивнули. Их глаза стали большие-пребольшие.
— А я хочу прыгать как кузнечик Скок! Вот, до крыши. Хотя бы. А желе — оно могло бы меня подпрыгнуть. Но оно маленькое.
— Хмм. — Бабан почесал лапой морду так сильно, что шерсть сбилась слева-направо. И резко потянул за край, торчащий из стопки бумаг самый нижний лист. Пхх! Ворох листов взмыл по комнате вместе с пылью. Но Бабан, наслюнявив карандаш, уже что-то писал на бумаге.
— Так, так, две кастрюли, нет, двадцать, воды. Кл-клубника — десять ящиков. Или не десять. Не отвлекайте меня! — Прикрикнул он на застывших Жужу и Звяка. — Нет, я лучше на улице посчитаю. Не мешать мне!
И он, бормоча под нос неведомые загадки, прошуршал в дверь.
— А можно я друзей позову попрыгать на вашем жеме? — Жужа с мечтательной надеждой приподняла крылья.
— Желе. Это желе. — Звяк вздохнул. — Зови, конечно. Как бы вот мне, Жужа, уменьшиться?
Когда Бабан вернулся в комнату, то застал Жужу и Звяка за очень полезным занятием. Они показывали языки своим отражениям в желе. Отражения то увеличивались, то сужались по форме самого желе. Бабан было присоединился к ним, но вспомнил об одном очень важном деле.
— Так, Звяк, Жужа, вот тут, — он ткнул в исписанный лист, — я рассчитал, как приготовить совсем большое желе.
— Да мы ещё это не съели. — Звяк был совсем грустным.
— Так я не про съели. Я про попрыгать. Ты хотел — и я захотел. Да и все жители долины, думаю, тоже захотят. И даже ежи, хмм. Ничего, специальные костюмы им придумаем. Ну вот, я всё придумал, рассчитал. Сейчас мы найдём помощников, и начнём подготовку.
— Бабан! — Звяк растрогался. — Жужа, ты слышала?
Жужа довольно зажужжала. А Бабана уже не было видно, но было слышно — в кладовке что-то грохало, падало, звенело. На пороге он появился с огромной ложкой, двумя тазиками и с большой кастрюлей.
— Идём. Нам надо к медведю, к белкам, ну, и вообще, расскажем всем что хотим сделать. Жужа, а ты лети домой пока, можешь своим тоже новость рассказать.
Звяк, покачнувшись, взял тазики. Бабан, кряхтя, всё остальное. Пока шли по лесной тропинке, заметили, что грибов много выросло. Будет, чем заняться через несколько дней.
Ближе к медвежьей берлоге трава была пожухлая и вытоптанная, а кора на деревьях — содрана полосками. Медведь Пыш был очень большим, тяжелым и медленным.
— А вот и он. — Звяк с радостью спустил тазики рядом с жёлтыми одуванчиками.
Пыш сидел в кусте папоротника, очень сосредоточенно трогал листья и что-то бормотал.
— Пять, шесть, семь. Там было восемь. Вы что, все разные, что ли? Ну-ка, опять посчитаю.
— Пыш! Привет! Ты опять весь в цифрах? — Бабан достал лист с рецептом и что-то исправил.
Дело в том, что Пыш очень любил считать. Это было его самое любимое занятие. Он считал хвоинки на ёлках, лепестки у ромашек, запасённые банки мёда на зиму, ну, и каждую ночь, он считал, как вы думаете, что? Конечно, звёзды! И обязательно всё записывал, каждый день. В его записях даже можно было найти сколько чаепитий провели вместе жители Волшебной Долины в прошлом году, или сколько корзин яблок собрали ежи двадцатого августа.
— Пыш! Такое дело, — Бабан показал ему лист с рецептом, — надо нам сделать одно очень большое дело для пребольшого события. Без твоей помощи никак.
— Показывай! Конечно, без меня не справитесь, я уже чувствую. — Пыш вообще очень любил всем помогать. И сейчас аж потолстел от удовольствия.
— Понадобится твой большой холодильник в берлоге. И большая посуда. И тележку надо сделать, с колёсами, чтобы… В общем знаешь, Пыш, и ты, Звяк, пойдемте-ка в беседку, там и обсудим, а то я и так закипаю от ума, а тут еще солнце печёт.
Пыш на минуту скрылся в берлоге и появился с маленьким ведром земляники.
— Возьмём с собой — думать помогает.
Друзья направились к зелёной беседке под яблонями с большим деревянным столом и скамейками. Над ними, прямо по навесу, вились маленькие цветущие кремовые розы. Бабочки то и дело садились на них. Целый час ежи и мыши наблюдали издалека, как Пыш, Бабан и Звяк что-то бурно обсуждали. А Бабан так горячо что-то объяснял, что два раза даже влез на стол, показывая лапами что-то большое.
Закипела работа. Синица облетела лес с новостью что «будут делать что-то большое для прыганья», и кто хочет, могут поучаствовать. Бобры носили в вёдрах воду из лесного озера, зайцы и дятлы мастерили колёса, Пыш склеивал из листьев большую форму для будущего желе, Бабан и Звяк смешивали клубнику с сахаром. Работа кипела до самой ночи. Когда уже стемнело, большую форму из листьев поставили в холодильник к Пышу. И он, уставший, но довольный, отправился с блокнотом смотреть на небо. Бабан и Звяк остались ночевать у него.
Рано утром друзья уже катили тележку с чем-то большим к главной ромашковой поляне.
— Мне всю ночь казалось, что внутри меня подпрыгивают звёздные рыбки. — Звяк даже шёл, подпрыгивая. — Как же мне не терпится попр-р-рыгать!
— Рыбки, которые в тебе подпрыгивали — сколько их было? — Пыш был неугомонен.
На поляне, когда всё уже было готово и разгружено, Бабан снял листья с желе! Ух! Какое же оно было красивое! Даже солнце в полном восторге прошлось золотой полосой по его красному боку. От малейшего дуновения ветра желе слегка вибрировало, и отражение леса колыхалось в нём. Постепенно на поляну приходили все звери. По берёзам и соснам с краю поляны развесили гирлянды с зелеными, красными и жёлтыми флажками. Под ними звери складывали всякие вкусные штуки — кто что принёс, орехи, варенье, пироги, зерна, салатные листья и пастила из щавеля — вечером планировалось чаепитие.
— Ну, что! — Бабан залез на пенёк. — Рад вас всех приветствовать на нашем празднике «Прыжкового желе»! Мой друг Звяк рассказал нам с Жужей свою мечту — он очень хотел высоко прыгать. И я, думая не долго, но сильно, решил ему помочь. Звяк! Ты первый. Всех жителей леса я приглашаю вставать в очередь, и — праздник прыжков начинается!
Визги и смех в тот день слышались в лесу до самого прихода луны. А Звяк чувствовал себя самым счастливым единорогом на Планете. Сбылась его мечта! А ещё — еще он понял, что у него есть самый-пресамый настоящий друг — Бабан!
— Заснули. — Тихий шепот послышался совсем рядом. Бабан поднял сползшее на пол стеганое одеяло и укрыл им до плеч Полю и Дуню. — Пусть поспят немного. Скоро нам всем понадобятся силы. Северный Ветер придет совсем скоро.
Одуван, откинувшись в кресле, вдруг задергал во сне двумя ушами сразу, и мечтательно улыбнулся. Звяк, пошуршав на полках, приволок пушистое белое покрывало. Слон засыпал все крепче в меховых заботливых объятиях.
Глава 8, в которой Поля почти попадает в Корневую Долину
— Эй, где все?
Поля растерянно ходила по дому, прижимая Дуню к себе и протирая сонные глаза. Дома никого не было. Решительно никого. Даже Одувана.
— Дуня, хорошо, что ты со мной и никуда не делась. Сейчас вместе найдем всех. Или, или хотя бы кого-нибудь. Что за загадка?
Поля ходила по комнатам, заглядывая за занавески, под табуретки и — ну, как знать, даже под полосатые половички. На столе — недоеденное яблоко, крошки, половина булочки с изюмом, приоткрытая банка с крыжовниковым вареньем, а на полу — брошенный зеленый носок да кусок желтой тряпки в непонятных синих пятнах. Не запертая входная дверь затревожила Полю даже еще больше, чем несвойственный дому беспорядок.
— Я не умею вести расследования. Но, может надо просто подождать?
Поля подобрала с пола желтую тряпку. Синие пятна оказались горошинами. А тряпка — треугольной косынкой. И, то ли показалось, но одна горошина немного скатилась вниз.
— Какая красота! Где-то в шкафу я видела зеркало или что-то похожее на него.
Полина накинула платок и побежала посмотреться в зеркало. Занавеска, в знак одобрения, всколыхнулась, два кактуса на подоконнике переглянусь и подняли по своему единственному цветку еще выше. В окно, жужжа, влетел огромный шмель, и, засмотревшись, врезался в картину с бочонком меда, написанную акварелью, и полетел вдоль нее — вверх. Поля быстро заплела косичку, схватив с полки шкафа атласные желтую и белую ленты.
— Откуда здесь эта косынка, вообще непонятно. Но очень красивая, и такая летняя. — Обычно равнодушная к вещам Поля, улыбнулась, перевязав узелок сзади под косой. — Интересно, сколько на ней горошин?
Внизу шкафа, вырезанного из пня, что-то заскрипело, зашуршало и зашевелилось. Вторая створка дернулась и раскрылась с легким скрипом. На пол вывалилась подушка. Полина, завизжав и подхватив платье, мигом очутилась возле входной двери. Вслед за подушкой на пол кубарем выкатился Бряк, весь перемотанный разноцветными лентами, кружевами и шнурками.
— Да что-же это такое! Да как так вообще можно было со мной поступить! — Бряк, отфыркиваясь, будто он попал в ручей, отчаянно мотал задними лапами по очереди, пытаясь выпутаться.
— Бряк! Или Хрюк? Шмяк? — Полина, кинувшаяся было навстречу шиншилле, чтобы обнять, остановилась на полпути. — Ты нашелся! Как же я рада тебя видеть!
— О, Поля! А чего это ты меня искала? Мы с тобой вместе вроде еще не играли ни во что, чтоб не доиграть. Или, или чего? — Бряк выпутался из последней розовой ленты и лапами постарался навести красоту по всей шерсти сразу. Та, свалявшись за ночь в шкафу, и не думала расправляться и оставалась словно поляна с подсушенной травой после ливня. Местами бодрая да шелковистая, а местами безнадежно прижатая бугорками.
— Да нет, не играли, Хрюк.
— Ну, вот еще. Бряк. Я Бряк. Мы вообще ни разу не похожи, как можно нас вообще спутать!
— Да, конечно, вы очень разные. Наверное. — Полине сложно было врать на ходу, учитывая, что все четыре серые шиншиллы были абсолютно одинакового цвета и размера. — Просто, понимаешь, все исчезли. Остались я и Дуня. А теперь вот ты, что замечательно!
— О как! Хм. Куда же они могли деться? А я вчера что-то даже толком не помню, как оказался в шкафу. Все шумели, а я так устал, все эти подсчеты, истории. Решил уединиться на минуту. И вот. А где все — так, думаю, нам надо идти наружу, их искать. Здесь все эти товарищи вряд ли бы попрятались. А если бы и попрятались, то давно выдали себя хлопаньем крыльев, или чиханием, или умничаньем, или сопением, или, вот новый товарищ — хвастлением.
— Пойдем, конечно. — Солнце, такое яркое, будто лето было в самом разгаре, брызнуло прямо в глаза Поле и Бряку. — Знаешь, Бряк. Вот, пока мы всех ищем, я хотела посчитать горошины на моей косынке. Ну, я понимаю, что это звучит странно и не к месту. А я тут со своими горошинами. Но я, как повязала эту косынку, загадала — если горошин будет больше двадцати семи — я благополучно вернусь домой. А если меньше… Меньше… Ну, неважно. В общем, очень интересно было бы их посчитать.
— Если посчитать — нам надо бы идти к Пышу. Но это далеко, и я сам никогда не вел переговоры с медведем, а тебя он мог толком еще и не запомнить. Не то чтобы он опасный и я боюсь — об этом даже речи не идет — но лучше к нему идти с кем-то большим и башковитым.
Сонные божьи коровки в траве просыпались, недовольные от шума и падающих прямо на их макушки росинки. Поля и Бряк, не сговариваясь, пошли не по тропинке, а чуть левее от нее, прямо по влажной траве с водяными бусами. В каждой из них было спрятано по маленькой сверкающей звездочке, пускающей по четыре луча. Перевернутые небо и трава в них дрожали, то и дело меняясь местами и напоминая — все красивое — хрупко, все нежное — временно.
Пара ботинок, моментально ставших мокрыми, и четыре мохнатые серые лапы даже не подозревали, какой переполох создают внизу, и сколько мокрых бусин летят обратно в землю, чтобы к обеду распустилось еще больше колокольчиков и смолевок.
— Как жарко сегодня. — Тоненький голосок то ли послышался, то ли показался откуда-то сверху. Полина и Бряк замедлили шаг и посмотрели друг на друга.
— Не жарко, а мокро. — Ворчливо ответил ей другой голос.
— Бряк? Ты тоже слышишь? — Полина остановилась, задрав голову и всматриваясь в макушки деревьев. Атласная косынка заскользила вниз по волосам и упала в траву.
— Вообще-то, скользко и криво.
— Невежливо и бесцеремонно.
— Сидели себе, никого не трогали, а нас и тронули, и уронили, и намочили!
Тонкие голоса неслись теперь из травы. Полина потянулась было за косынкой, но крапива захотела поздороваться с пальцами быстрее, чем они взялись за косынку.
— Тсс, идите на тропинку, топчите тут траву свежую! — Колючки на концах листьев затрепетали в негодовании.
— П-простите. — Полина в секунду позабыла о вздувающихся волдырях на пальцах. — Мы не подумали, что… Идти по траве было так красиво.
— Вот и не портите красоту, ага. — Крапива обиженно втянула колючки обратно, поближе к стеблю.
Косынка успела изрядно намокнуть.
— И долго мы здесь будем лежать?
— Вот то-ж, пока она мило беседует с листьями, до нас никому нет и дела.
Горошины на косынке то ли от бликов солнца по мокрой ткани, то ли от ветра, слегка подрагивали и вибрировали.
— Давай, стой и смотри на нас дальше, пока мы окончательно не скатились в траву.
— Вот-вот, вынести на улицу нас вынесла, а дальше, мол, как хотите. Еще не хватало чтобы нас нашли ежи и забрали на бусы ежихам, или муравьи растащили по одной.
Полина застыла, вытаращив глаза. Бряк лениво пытался чесать правое ухо левой лапой, то и дело заваливаясь на бок и никак не доставая до цели. Поля молча показала ему рукой на платок.
— Ну, горошины. А что? Горошин не видела? Да не обращай внимания, они вечно недовольны, все им не так, а если ругаться им не с кем, они ругаются друг с другом.
— Так что, поднимать нас будут, нет?
— Вот-вот, и считать. Кто там хотел нас посчитать? Ты, девочка? Вот и посчитай. Нас ни разу никто не считал, а это нужно и важно! Правильно, горошины?
Недружный ряд поддакиваний раздался со всей косынки.
— Ты будешь нас поднимать или нет? Если бы не эта полоска с краю, уже и считать было бы некого. Все лентяи. И ты тоже.
Полина осторожно подняла косынку, приблизив к глазам. Маленькие горошины сверху чуть завибрировали, попав под прямые лучи солнца. А горошины сбоку плавно скатывались по сгибу платка, тщетно пытаясь вскарабкаться повыше.
— Как вы разговариваете? — Полина попыталась пальцем потрогать самую мокрую горошину, но она, сжавшись почти в полоску, отодвинулась вправо.
— А как ты разговариваешь? Тебе что, можно, а нам не очень?
— Ну-ну. Манеры. Как мы разговариваем. Отлично разговариваем, в отличии от всех остальных! Я, чур, первая.
— Что это ты первая? — Проворчала горошина снизу, из тени, попав в сгиб между пальцев и удерживаясь с трудом, чтобы не скатиться вниз.
— Я первая, я, я! Я! — Щебет горошин заглушил бы и стаю воробьев.
— Первыми всем быть никак не получится, — Полина вынуждена была остановить в себе волну удивления от живых горошин, и начать участвовать, пока они все не передрались и не превратились в чак-чак. — если у вас команда.
— Много ты знаешь!
— Конечно, она много знает, посмотри, какая она большая!
— А что, ум зависит от размера?
— Конечно! Еще как! А ты — много ты знаешь! — Мнения горошин разделились. На сей раз они могли превратится и вовсе в манную кашу, даже без единого комочка.
— Тихо! — Поля хотела было встряхнуть косынку, да вовремя опомнилась — вдруг они с нее опадут, или разлетятся, будто маленькие стрекозы. — Ну, сколько можно спорить! Бряк, ты вообще понимаешь, что происходит?
— Как-то я слышал про эти горошины. Но вот встречать еще не доводилось. Они вечно где-то катаются по Долине.
Началось все с того момента, когда черепаха Зашейка доделывала на занавесках последнюю строчку, а, обрезав нитку и сняв очки, тихо сказала: «Что за красота эти горошины! Аж в глазах рябит! Как же мне было бы интересно узнать, сколько вас! Вот бы посчитал кто!» И, отправив освещающих ее работу светлячков восвояси, пошла спать. А горошины... Они ерзали всю ночь! Толкались, перешептывались, хихикали, ворчали и никак не могли дождаться утра. Как только лучи солнца проникли под занавеску, они стали считаться. Им так хотелось порадовать черепаху Зашейку и исполнить ее желание. Они считались — первая, вторая, третья, четвертая, пятая. И до десятой горошины все было хорошо, а потом счет стал скакать. Какая-то горошина кричала, что она одиннадцатая, а другая ей доказывала, что она пятнадцатая, и счет уже через пару минут перерос в спор. Они так спорили в тот раз, что попадали со штор. А обратно забраться уже и не смогли. С тех пор стали они блуждающими горошинами, селились, где хотели и когда хотели и чуть появлялась возможность, сразу пытались пересчитаться.
— Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь… — Спор разгорался дальше.
— Постой, семь — это я! — Толкнулась горошина слева.
— Нет, семь — это я, я правее, а кто справа, тот и главный!
— Вообще-то семь — это я, потому что я выше вас! — Глянула на них горошина сверху.
— Эгей, ну мы так никогда не договоримся. — Уворачиваясь от жужжащей мухи, возмутилась горошина внизу.
— Так. Давайте пересчитаемся, а она нас проверит.
— Я Полина.
— Ты какая по счету?
— Я вроде одна, сама по себе.
— Уу, скукотень какая. С кем же ты споришь каждый день?
— Обычно ни с кем. Вроде бы.
— Скука беспробудная. — Самая толстая горошина, оказавшаяся в середине, чувствовала себя самой главной.
В воздухе что-то блеснуло наискосок, от макушек деревьев и до самого большого пня, обросшего желтыми грибами сопятами. Полина вздрогнула, а горошины сжались до овалов. Бряк, схватив себя за уши, попробовал вытянуть их как можно дальше, чтобы прикрыть ими глаза. Длины ушей немного не хватало до полного исчезновения картинки. Блеснуло вновь. На этот раз золотая молния исчезать не спешила, разветвляясь короткими искрами во все стороны разом. Волна густого серого тумана с тяжелым запахом затхлого мха пошла слева. Вслед за ней полетели мелкие шишки, сучья и сорванные только что листья. Загудело, задребезжало. Деревья мелко завибрировали, рискуя отправить и свои листья с только что улетевшими собратьями.
— Что-то неладно со стороны Корневой Долины. — Бряк приподнял правое ухо, с опаской наблюдая как вслед за отчаянно машущими крыльями златоглазками по воздуху понеслись огромные не здешние черные перекати-поле, застревая в кустах, между деревьями, а те, что проскакивали дальше, сминали собой разом и траву, и цветы.
— Что за Корневая Долина? — Поля пыталась руками прикрыть лицо от несущихся колючих щепок, но слова уносило вместе с ними и с воздухом.
Горошины на косынке крепко ухватились друг за дружку, кто кого достал, чтобы их не снесло, и даже посклеивались. Некоторые повизгивали, но шум травы и ломающихся веток заглушал и это. На горошины один за другим налеплялся репей. Одного хватало чтоб залепить сразу четыре горошины. Вскоре вся косынка сплошь была в них, и силилась улететь вместе с Полиной ладонью. Ветер гнал и гнал сам себя, выкручивая потоки воздуха вихрями, сочиняя новые, замысловатые узоры, до этого неведомые природе. То ли договор между солнцем и бурей был нарушен, да последний устроил беспощадный бунт, то ли ветер просто захотел показать свою силу да удаль, и вообще заодно, кто главный. Поля, прижав Дуню обхватила иву, закрывая глаза и теряя мысли вместе с остатками воздуха.
«За мной опять пришли. Это ведь точно за мной! Теперь уже ничего нельзя будет сделать. Утром исчезли все звери, теперь исчезну и я. Как странно, я не знала, что волосы могут болеть от ветра и холода. — В шею сзади ужасно больно ударило что-то острое, затрепыхалось, зацепившись за воротник и, напоследок ударив по уху, сорвалось, полетев дальше. — Теперь вот знаю. Только зачем это уже мне. Лед только вот не попробовала. А надо было. Даже два разом! Да хоть весь рот запихать этим льдом! Все лучше, чем ничего и как сейчас».
Все стихло в один миг.
«Ну вот и забрали меня. Только куда и зачем? Так странно. Неужели для этого так необходимо было разрушать столько всего в лесу, срывать деревья, забирать до этого Бабана и Звяка незнамо куда и… Подожди-ка. Если все закончилось, почему я до сих пор чувствую кору под ладонями? Холодный пот градом течет по спине. И спина — на месте она. Что за шум позади нее? Позади меня? Если это все я? Я даже думаю сумбурно, но думаю же. Что такое?»
