Егор Волоский Голубая вена

Глава 4. «Последняя неделя. Час Х. Первая кровь»

Часть 1. Дни перед бездной

Оставалось семь дней. Я составил график, и в нём каждый час был на счету. Утро — проверка запасов и снаряжения. День — доработка укреплений. Вечер — тренировки. Ночь — сон вполглаза, рука на рукояти ножа под подушкой.

Ирина к концу второй недели моего «безумия» перестала задавать главный вопрос — «ты уверен?». Вместо этого она научилась смотреть на меня так, как смотрят на командира перед боем: без паники, без надежды на чудо. Просто доверие, выданное авансом.

В среду, за четыре дня до падения, я учил её пользоваться ножом.

— Держи не как молоток. — Я стоял у неё за спиной, направлял её руку своей. — Большой палец вдоль рукояти. Удар — снизу вверх, в подбородок. Или в глаз, если ближе.

— Егор, я не смогу, — голос дрогнул, но рука осталась твёрдой.

— Сможешь. Ради Вики.

Она замерла на секунду. Потом кивнула — так, будто эта фраза была ключом, отпирающим что-то в ней. Мы тренировались каждый день по часу: удары по подушке, обмотанной скотчем, потом по старой куртке, набитой газетами. Я учил её бить быстро, без замаха и без крика. Тихий убийца — живой убийца.

Вику мы переселили обратно в детскую, освободив её от баков с водой — Ирина настояла: «ребёнок не должен жить на складе», и я уступил. Семья — это компромисс, даже посреди подготовки к концу света.

В четверг пришли гидрокостюмы. Четыре коробки плотного картона с маркировкой на английском. Я вскрыл одну — внутри лежал комбинезон странной на ощупь ткани: гладкой, скользкой, но упругой, с кевларовой нитью, которую пальцы чувствовали как тонкую проволоку внутри материала. Костюм сел на тело как вторая кожа, не сковывая движений.

Ирина примерила свой перед зеркалом в прихожей. Вика, сидя в манеже, засмеялась, глядя на нас двоих — блестящих, странных.

— Дурацкий вид, — сказала Ирина, разглядывая себя. — Мы похожи на космонавтов.

— Мы похожи на живых, — ответил я.

В пятницу настала очередь соседей. Слева жили Галкины — Андрей и Светлана, двое детей: мальчик пяти лет и восьмилетняя девочка. Андрей дальнобойщиком мотался по стране, бывал дома раз в две недели. Справа — тётя Зина, восемьдесят лет, глуховатая, но бодрая. Тогда я думал: она единственная, кто выживет без всякой подготовки, просто по упрямству характера. Я ошибался.

Я постучал к Галкиным вечером.

— Андрей дома? — спросил я Светлану.

— Нет, в рейсе. Через четыре дня вернётся.

Четыре дня. До катастрофы — три. Не успеет.

— Свет, послушай меня внимательно. — Я говорил тихо, глядя ей в глаза, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без той паники, которая уже клокотала во мне. — Через несколько дней случится что-то очень плохое. Мне нужно, чтобы ты запомнила: когда начнётся паника — бери детей и иди к нам. Дверь в секцию железная, мы её забаррикадируем. Не жди Андрея. Не собирай вещи. Просто беги к нам.

Она смотрела на меня, округлив глаза, будто пыталась понять, розыгрыш это или нервный срыв.

— Егор, у тебя лихорадка? У тебя странный взгляд.

— Пожалуйста. Ради детей.

Она кивнула — медленно, неуверенно, но кивнула. Этот кивок я запомнил надолго: он спас ей жизнь буквально через три дня.

С тётей Зиной разговор вышел короче — она не расслышала и половины сказанного, но когда я показал ей воду в коридоре нашей квартиры, старуха вдруг стала серьёзной, будто что-то древнее в ней узнало запах беды раньше слов.

— Война? — спросила она.

— Хуже, — сказал я.

Она перекрестилась — быстро, машинально, тем движением, которым крестятся не по вере, а по инстинкту.

В субботу, за два дня до падения, мы сидели с Ириной на кухне. Вика спала. За окном был обычный ноябрьский день — серый, мокрый от дождя, с редкими прохожими под капюшонами, ни один из которых не знал, что до конца их привычного мира осталось сорок восемь часов.

— Егор, — Ира взяла мою руку, ту, с рисунком под кожей. — Я не знаю, что произойдёт. Но хочу тебе кое-что сказать.

— Слушаю.

— Ты стал другим. Не страшным. Собранным. Раньше ты мог долго сомневаться, взвешивать, откладывать. А теперь просто делаешь. Это пугает. Но это же и даёт надежду.

Я сжал её пальцы, глядя на стол, не в силах сразу поднять взгляд.

— Я уже один раз потерял тебя, — сказал я то, что откладывал две недели. — Когда всё началось — в тот, другой раз, — я не успел вернуться домой. Буквально на пять минут опоздал. Когда добежал до двора, вас с Викой уже окружила толпа. Я стрелял, я бил их голыми руками, орал так, что сорвал голос — и всё равно не успел. Вы умерли у меня на глазах. В десяти метрах. Я смотрел и ничего не мог сделать.

Она не закричала и не отшатнулась. Просто заплакала — тихо, без всхлипов, слёзы текли молча, будто копились годами и наконец нашли выход.

— В этот раз всё будет иначе, — сказал я, обнимая её. — Я не опоздаю больше никогда.

Часть 2. Час Х

Метеорит упал в понедельник, в 14:03 по местному времени. Эту минуту я помнил так, будто она выжжена на сетчатке — в прошлой жизни я встретил её на дежурстве, с кофе в пластиковом стаканчике, а потом была вспышка, вылетевшие внутрь стёкла и крики через десять секунд.

Сейчас мы обедали на кухне. Вика возилась с пюре, размазывая его по столу, Ирина кормила её с ложки и что-то рассказывала про занятия в детском саду, который они больше никогда не увидят. Я смотрел на часы.

14:02.

— Ира, — сказал я, и голос вышел ровным, будто говорил не я, а кто-то спокойнее меня. — Достань Вику из стульчика и держи её крепко.

Она замерла с ложкой в руке.

— Сейчас?

— Сейчас.

Она не стала спорить.

14:03.

Свет ударил в окна раньше звука — ослепительно белый, с холодным голубым отливом, такой яркий, что даже сквозь бронестекло на секунду стали видны вены на тыльной стороне моей ладони. Потом пришла волна — не звук, именно удар, будто кто-то толкнул дом гигантской ладонью. Посуда зазвенела в шкафу. С потолка посыпалась мелкая побелка. Вика закричала — не заплакала, именно закричала, тонко и пронзительно, как кричат дети, впервые почувствовавшие настоящий, взрослый страх. Ирина прижала её к себе так, что побелели костяшки.

Я метнулся к смотровому окошку на балконе. Небо на юге полыхало рыжим и белым — там, за городом, в лесах у реки, метеорит вскрыл земную кору и выпустил на волю то, что миллионы лет спало в его сердцевине. Не просто камень. Что-то, что ждало.

На улице люди останавливались и задирали головы. Кто-то доставал телефон, снимал зарево — красивое, почти праздничное издалека. Никто из них ещё не знал, что у них есть пять минут.

— Ира, — сказал я, отходя от окна, — надевай костюм. Бронежилет пока не нужен, тяжёлый. Нож на пояс. Вику из рук не выпускай.

Она не спросила «зачем». Просто кивнула и начала действовать — быстро, слаженно, будто мы репетировали это тысячу раз, а не две недели.

Через семь минут раздался первый крик с улицы. Не панический — скорее недоумённый, короткий, оборвавшийся вопросом. Потом второй, и в этом уже была узнаваемая нота — боль, чистая и внезапная. Я схватил мачете, застегнул на себе бронежилет — Ирина помогала с застёжками, пальцы у неё тряслись, но движения были точными — и вышел на лестничную клетку. Дверь Галкиных была приоткрыта.

— Света! — крикнул я. — Закрой дверь!

Из-за неё донёсся детский плач и голос Светланы, срывающийся, растерянный: «Что происходит, что происходит?..»

Ждать я не мог. Спустился на пол пролёта, глянул в окно на лестнице. Во дворе мужчина лет сорока бился в судорогах на асфальте — выгибался дугой, изо рта шла пена. Женщина рядом склонилась над ним, пытаясь помочь, растерянно повторяя его имя.

Через десять секунд он перестал дёргаться.

Через ещё десять — он встал.

Глаза у него были уже мутными, белёсыми, как варёные яйца. Челюсть отвисла, по подбородку текла кровавая слюна. Он повернул голову к женщине — медленно, с сухим скрипом в шее, — и шагнул. Один. Второй.

Потом — рывок.

Я закрыл глаза ровно на секунду. Дольше — не мог себе позволить. Когда открыл — она уже кричала, и он вцепился зубами в её горло, мотая головой, как собака, рвущая тряпку. Кровь хлестала на асфальт. Она перестала кричать почти сразу — не потому что он убил её быстро, а потому что горло было уже разорвано, и она просто не могла кричать.

Десять минут. Ровно десять минут — и она встанет такой же.

Я не остался смотреть, как это происходит. Вбежал обратно в квартиру. Ирина стояла у стены с Викой на руках, дочь заходилась плачем.

— Он не просто кусал её , — тихо сказала Ирина, глядя на меня белым от ужаса лицом. — Я видела в окно. Он её ел.

— Знаю, — сказал я, проверяя затвор арбалета. — Мы не выходим из квартиры минимум трое суток. У нас есть вода, еда, газ, свет от панелей. Первые дни — самые хаотичные. Полиция не приедет. Скорая тоже.

— А армия?

— Тоже не приедет. Им будет не до одного двора — они будут пытаться удержать заразу в аэропортах и на вокзалах. Не удержат.

Она села на диван, прижимая к себе плачущую Вику, и я опустился рядом, взял её за свободную руку.

— Мы сделали всё, что могли. Мы готовы. Остальное — как получится.

Снизу, с улицы, доносились уже несколько голосов сразу — вперемешку человеческие крики и тот низкий, горловой звук, нечто среднее между кашлем и рыком, который больше не принадлежал ни одному живому существу.

Час Х наступил.

Часть 3. Первая ночь

Я не спал. Стоял у смотрового окна на балконе, глядя на пустую крышу магазина внизу — с высоты второго этажа отсюда просматривался весь двор и кусок улицы. Горели две брошенные машины, бросая рваные оранжевые отсветы на фасады. Уличные фонари погасли в первый же час. Но в квартирах вокруг зажигался свет — люди, ещё не понимавшие, что свет их и убивает: заражённые шли на него, как мотыльки, только с другим финалом для того, кто внутри.

С крыши я насчитал семерых. Они бродили по двору, натыкались на припаркованные машины, спотыкались о бордюры — падали и тут же вставали, будто боль для них перестала существовать вместе с прежней жизнью. Больше не кричали. Только мычали — низко, ритмично, как больной скот.

В три часа ночи Ирина вышла ко мне на балкон, закутавшись в плед. Вику мы переставили в нашу спальню, подальше от окон.

— Иди спать, — сказал я.

— Не могу. Закрываю глаза — вижу того мужчину. Ну, ты понял.

— Знаю. Я тоже это видел. Сотни раз, в другой жизни. Привыкнуть нельзя. Но отключаться на время — можно научиться.

Она прижалась к моему плечу, и я почувствовал, как она дрожит — не от холода.

— Ты говорил, что убьёшь любого, кто попытается войти без разрешения, — сказала она в темноту, не глядя на меня. — А если это будут Света с детьми?

Я помолчал, подбирая слова так, чтобы они прозвучали правдой, а не утешением.

— Если они живые и не укушены — пустим. Осмотрю на укусы. Подождём десять минут за дверью. Если никто не начнёт меняться — впустим.

— А если укушены?

— Ира. Это заразно, — сказал я твёрже, чем хотел. — Укушенный через десять минут — уже зомби. Если мы впустим его внутрь — он перекусает всех нас, пока мы будем плакать над его судьбой. Я не собираюсь хоронить тебя и Вику ради спасения кого то другого.

Она заплакала — так же тихо, как днём, без всхлипов, будто плач стал новым способом дышать. Я не стал утешать. Утешение сейчас было бы ложью, а лгать ей — единственное, чего я себе не позволял. Вместо этого включил фонарик, прошёл по квартире, проверил замки на броне стёклах, положение арбалета, ножи, разложенные так, чтобы из любой точки дотянуться до оружия за секунду.

Утром первого дня я увидел, как Светлана бежит через двор — мальчика тащит на руках, девочка бежит рядом, спотыкаясь. За ними, метрах в двадцати, — трое, неровным, но упрямым шагом.

— Света! — крикнул я из окна, не открывая его. — К подъезду, там дверь открыта!

Она услышала, свернула. Я бросился к решётчатой двери секции, отпер засовы, впустил их внутрь. Дети рыдали в голос. Светлана тряслась так, что зубы стучали.

— Десять минут в коридоре, — сказал я, осматривая их — быстро, без всякой деликатности, задирая рукава и штанины. — Если никто не начнёт меняться — заходите в квартиру.

Укусов не было. Они сидели на корточках у стены, девочка смотрела на меня огромными, сухими от шока глазами. Я принёс им воды.

— Спасибо, спасибо, — шептала Светлана. — Андрей не вернулся, что теперь…

Андрей не вернётся никогда. В прошлой жизни я видел его — то, что от него осталось, — на трассе месяц спустя. Сейчас я промолчал.

Десять минут прошли. Никто не изменился. Я впустил их в квартиру. Ирина сразу забрала детей мыться, Вика проснулась, испуганно захныкала, но увидев других детей рядом, немного успокоилась — детский страх лечится присутствием других детей лучше любых слов.

Семеро выживших в одной квартире. Тесно, шумно, тяжело. Но лучше, чем поодиночке — это я усвоил ещё до того, как вернулся в прошлое.

Часть 4. Первое убийство. Пробуждение силы

На второй день часть еды и воды Галкиных мы успели перенести к себе. Но прятаться вечно было нельзя — я знал это по прошлому разу лучше, чем кто-либо. Нужно было проверить лестничную клетку, подъезд, разведать крышу.

В полдень, оставив Ирину с детьми, я надел гидрокостюм, бронежилет, взял мачете и нож и вышел через балкон — так безопаснее, чем через подъезд. Крыша магазина встретила меня ветром и запахом гари.

Внизу, во дворе, их было уже около двадцати — на крышу не заберутся, слишком высоко. Но в дальнем углу самой крыши что-то двигалось.

Тот, кто был человеком, а теперь перестал им быть, стоял ко мне спиной. Рваная куртка, голова свешена набок. Он что-то жевал — не человека. Кошку, кажется, судя по клочку рыжей шерсти на бетоне рядом.

Я подкрался бесшумно — пять лет опыта за плечами никуда не пропали, тело двигалось само.

Три метра. Два. Один.

Он развернулся резко — быстрее, чем должен был, — мутные глаза, пена на разодранных губах. Увидел меня и бросился с горловым рёвом.

Я ушёл в сторону — легко, слишком легко, будто тело двигалось быстрее моих собственных команд. Уклонился от вытянутых, ещё тёплых рук, довернулся на полшага, и мачете вошло в шею с хрустом, похожим на треск сухой ветки под сапогом. Голова отделилась и покатилась к краю крыши, замерла у самого водостока. Тело осело на колени, потом набок, дёргая руками в последней, уже бессмысленной судороге.

Я замер не потому, что впервые убивал в этой жизни.

А потому что почувствовал тепло.

Оно потекло по левой руке снизу вверх, будто кто-то открыл внутри кран с горячей водой. Вены под кожей засветились — слабо, но заметно даже средь бела дня. Я посмотрел на труп у своих ног и понял.

Камень внутри меня реагировал на убийство заражённых. Не на любую смерть — именно на них.

Я прислушался к себе. Усталости не было вообще. Дыхание ровное, будто я не рубил шею живому существу мачете, а прошёлся до магазина за хлебом. Мышцы гудели избытком силы.

Я убил первого зомби в новой временной линии. И стал чуть сильнее. На сколько — не знаю. Пять процентов, может быть, десять. Предел ли это, или только начало?

Я поднял мачете, вытер лезвие о куртку мертвеца и посмотрел вниз, во двор, где бродили десятки таких же.

— Игра только начинается, — сказал я тихо и вернулся на балкон.

За спиной осталась новая, непривычная, почти пугающая лёгкость в теле. Впереди — долгая дорога: семья, соседи, когда-нибудь — новая встреча с группой «Сопка». Но сейчас — просто выжить.

До конца второй недели после падения оставалось двенадцать дней, и я уже знал: этот раз будет другим. Потому что теперь я не просто полицейский. Не просто выживший.

Я — носитель камня. И каждый убитый зомби делает меня сильнее.

Глава 5. «Тихая охота»

Часть 1. Решение

Вечер пятницы. За окнами медленно темнело, и снегопад, стихавший к обеду, снова набирал силу — крупные, влажные хлопья липли к стальным листам, которыми мы зашили балконный периметр, и таяли, стекая грязными потёками. Я стоял у балконной двери, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдал, как белое медленно скрадывает очертания разбитых машин во дворе.

Город затихал — но не той тишиной, к которой я привык за тридцать три года прежней жизни, а другой, больной, выморочной. Так затихает человек перед тем, как перестать дышать: не расслабленно, а с задержкой, будто выжидая.

С кухни доносился голос Ирины — тихий, чуть охрипший, но живой. Она напевала Вике ту самую колыбельную, что пела ей до катастрофы, слово в слово, будто мир за окном мог обмануться и решить, что ничего не изменилось. Я на секунду позволил себе слабость — закрыл глаза и представил обычное утро: кофе, беготню с ребёнком по квартире, скучную сводку в дежурной части. Секунда закончилась. Левая рука напомнила о себе тупой, тянущей пульсацией — голубые линии под кожей светились даже сквозь плотную ткань толстовки. Камень внутри меня не давал врать самому себе.

— Егор. — Ирина заглянула в комнату, вытирая руки полотенцем. — Иди есть. Вика уже спит.

Я обернулся. Она стояла в дверном проёме — худая, в растянутом свитере, с тёмными кругами под глазами, которые не сходили теперь никогда, но с той мягкой полуулыбкой, что до сих пор умела меня разоружать быстрее любого ножа.

— Спасибо. — Я отлип от стекла. — Ты чего смотришь так, будто уже знаешь ответ на вопрос, который ещё не задала?

— Потому что знаю. Ты весь вечер поглядываешь на дверь секции. Что не так?

— Подъезд, — сказал я, не видя смысла врать. — Мы его так и не зачистили. Внизу, у соседей на первом и третьем, остались запасы — вода, консервы, может, аптечка. Если кто-то из заражённых забредёт туда и застрянет — рано или поздно он найдёт способ добраться до нашей лестничной клетки. Это риск, который растёт с каждым днём, а не убывает.

Она помолчала, вглядываясь в моё лицо так, будто искала там подвох.

— Ты хочешь пойти туда сейчас?

— Да.

— Один?

— Одному быстрее. И тише. Двое в темноте — это вдвое больше шума и вдвое больше шансов, что кто-то из нас ошибётся из-за другого.

Она не стала спорить — за минувшие три недели она научилась безошибочно отличать момент, когда я ещё размышляю, от момента, когда решение уже принято и слова нужны только для формы.

— Тогда надень костюм, — сказала она просто. И, глядя мне прямо в глаза, добавила то единственное, что позволяла себе говорить перед моими вылазками: — Только вернись.

Я кивнул.

Часть 2. Спуск в темноту

Снаряжение заняло десять минут — я давно свёл этот ритуал к последовательности заученных движений, не требующих участия головы. Гидрокостюм сел на тело как вторая кожа: гладкий на ощупь, но плотный, тёплый изнутри. Поверх — облегчённый бронежилет третьего класса из тех, что я выменял у знакомого из частной охранной фирмы. На пояс — два ножа: один узкий, для быстрых точечных ударов, второй тяжёлый, с зазубренным обухом, способный при нужде и рубить, и пробивать. В правую руку — короткое мачете: длинное цепляется за стены в тесных коридорах панельной пятиэтажки.

Ирина стояла у двери, прижимая к груди спящую Вику. Дочь во сне накрутила на пальчик мамину прядь и сосала её, чуть посапывая — единственный звук абсолютного, ничем не потревоженного покоя в квартире, где всё остальное держалось на нервах.

— Через час вернусь, — сказал я.

— Заварю чай с шиповником. Ты его любишь.

— Люблю.

Она не сказала «будь осторожен». Она давно перестала произносить эти слова — то ли потому что они ничего не значили, то ли потому что боялась, что, произнесённые вслух, они прозвучат как прощание. Просто поцеловала меня в щёку — сухими, немного шершавыми от холода в квартире губами — и открыла дверь.

Лестничная клетка встретила запахом сырости, застарелой гари и чем-то ещё, чему я пока не подобрал названия — сладковатым, тяжёлым, как перезрелые фрукты, забытые в закрытой банке. Аварийное освещение не работало с первого дня; в подъезде стояла темнота, в которой даже собственная рука перед лицом растворялась без следа. Я включил налобный фонарь в красном режиме — света мало, зато он не бьёт по глазам и не выдаёт присутствие так далеко, как белый луч.