Егор Волоский Голубая вена

Глава 1. «Голубая вена»

Я умирал.

Я умирал снова и снова, по кругу, будто кто-то отматывал плёнку назад и заставлял меня смотреть одно и то же с самого начала.

Сначала — холод. Ледяная плита под спиной, шершавый камень, впившийся в лопатки. Потом жар. Он пришёл оттуда, где моя ладонь всё ещё сжимала метеорит — маленький, с кулак, тёмно-серый, испещрённый трещинами, из которых сочился тусклый синий свет. Я помнил, как коснулся его. Помнил, как в первую секунду подумал: «Тёплый. Странно тёплый для куска космического камня, пролежавшего в мёрзлой земле кто знает сколько лет».

Тёплый — это было последнее нормальное слово, которое пришло мне в голову.

Потом боль вошла в руку, как будто кто-то забил в вену раскалённый гвоздь и начал проворачивать. Она не жгла — она ела. Ползла от кончиков пальцев вверх, к плечу, и я слышал — да, слышал, не только чувствовал — как трещат сухожилия, как что-то внутри меня перестраивается, ломается и срастается заново. Я закричал. Крика не было — горло схватило судорогой, и звук вышел похожим на хрип придушенной собаки.

Боль ударила в позвоночник. Потом в глаза — будто кто-то вставил два раскалённых уголька в глазницы и держал их там, пока я не перестал видеть вообще что-либо, кроме белого выжигающего света.

В последнюю секунду, перед тем как всё исчезло, я успел увидеть свои руки. Вены под кожей светились. Не отражали свет — светились сами, ледяным, живым, голубым огнём, как будто под кожей у меня проложили кабель и кто-то наконец подал в него ток.

А потом ничего не стало. Совсем ничего. Ни боли, ни звука, ни меня самого. Только сплошная темнота.

— Йогурт хочешь?

Голос был сонным, домашним, тёплым — и настолько неуместным после того, через что я только что прошёл, что первую секунду я решил, что это последняя галлюцинация умирающего мозга. Милосердная ложь напоследок.

Я открыл глаза.

Надо мной — потолок. Не бетонные своды подземного тоннеля, не звёздное небо сквозь пролом, а обычный, крашенный белой краской потолок с трещиной в углу, которую мы с Ирой два года собирались заделать и так и не собрались. Надо мной был натянут наш старый синий плед с динозавриком — тот самый, вытертый на сгибах, с оторванной по краю бахромой.

Пахло кофе. Детским шампунем. Стиральным порошком.

Я лежал и не дышал, потому что боялся, что стоит вдохнуть — и запах исчезнет, как исчезал уже сотню раз в снах, которые всегда заканчивались одинаково: гнилью, кровью, приторной вонью разложения, которая въедается в одежду так, что её потом не отмыть никаким мылом. Эти запахи преследовали меня пять лет. А сейчас их не было. Совсем.

Рядом на подушке спала моя дочка. Вика. Крошечная, тёплая, с растрёпанной чёлкой, прилипшей ко лбу. Ей было год и девять месяцев. Она посапывала — как здоровый, сытый, живой ребёнок. Я смотрел на неё и чувствовал, как к горлу подкатывает что-то настолько огромное, что я испугался — сейчас либо заплачу, либо закричу, и не смогу остановиться ни в том, ни в другом случае.

— Егор? Ты в порядке?

Ира приподнялась на локте, щурясь спросонья. Прядь волос упала ей на глаза, она сдула её раздражённым выдохом — жест, который я не видел уже целую вечность, потому что человек, который лежал на против последние пять лет, был мёртв. Я похоронил её в первый месяц после начала конца. В прямом смысле — своими руками, в мёрзлой земле за гаражами, потому что до кладбища мы уже не могли добраться. Я помнил вес лопаты. Я помнил, что земля не хотела поддаваться, и я долбил её ломом, пока не стёр ладони в кровь, а потом продолжал голыми руками, потому что мне казалось важным — важнее собственной кожи — чтобы она не осталась под открытым небом.

А сейчас она сидела передо мной. Живая. Тёплая. С заспанными глазами и морщинкой между бровей, которая появлялась у неё, только когда она волновалась.

— С тобой всё хорошо? Бледный какой-то, — она потянулась, коснулась моего лба тыльной стороной ладони, как делают, проверяя температуру.

Я дёрнулся от прикосновения — не от боли, а потому что тело среагировало быстрее мысли, инстинктом человека, который разучился доверять внезапным движениям рядом с собой. Ира отдёрнула руку, будто обожглась.

— Воды, — прохрипел я. Горло драло так, словно я всё ещё кричал где-то там, под землёй, в темноте, из которой меня вытащило непонятно куда.

Я сел. Резко, слишком резко — и замер. Потому что тело не откликнулось привычной тяжестью, ноющей поясницей, тянущим шрамом на боку от осколка, который так и не вытащили до конца. Тело было лёгким. Пружинистым. Оно слушалось меня так, как не слушалось уже лет пятнадцать — с тех пор, как я был молодым патрульным.

Я попытался встать — рука сама вдавила пальцы в край тумбочки, просто чтобы опереться, привычным жестом. Дерево хрустнуло коротко и сухо, как ломается сушняк под ногой. На тумбочке осталась вмятина от четырёх пальцев, будто в пластилине.

Ира не заметила. Она уже вставала, шаркая тапками к двери, что-то бормоча про чайник. Вика заворочалась во сне, недовольно засопела громче и снова затихла.

Я посмотрел на вмятину в дереве. Потом на свою руку. Потом снова на вмятину.

«Этого не может быть», — подумал я, и одновременно с этой мыслью где-то в затылке шевельнулось спокойное, холодное, уже привыкшее к невозможному: может. Ты это уже видел. Просто не на себе.

Я поднялся, ноги коснулись пола — и пол был холодным, обычным, ламинатным полом нашей спальни, а не бетоном, залитым замёрзшей кровью. Я пошёл в ванную, будто на автопилоте, будто если я буду двигаться достаточно обыденно, реальность не успеет треснуть у меня под ногами.

В ванной пахло мятной зубной пастой. На зеркале — редкие капли воды после утреннего умывания Иры. Я посмотрел на своё отражение и не узнал его.

Моложе. Гораздо моложе. Ни шрама через бровь — того самого, что оставил мне обломок арматуры на третий год, когда мы отбивались от толпы на мосту. Ни седины на висках, которая появилась не от возраста, а от одной конкретной ночи, о которой я старался не вспоминать. Лицо было моим — и одновременно лицом человека, который ещё не видел половины того, что видел я.

Я поднял левую руку. Ту самую, что сжимала метеорит.

На предплечье, чуть выше запястья, горел тонкий узор. Рисунок жил под кожей, как будто кто-то провёл под ней тонкими светящимися нитями и пустил по ним ток: круги, вложенные один в другой, линии, ветвящиеся, как трещины на льду, или как узор инея на стекле — только эти линии двигались, медленно, лениво перетекая одна в другую.

Я коснулся узора указательным пальцем.

Он ответил.

Тёплая пульсация прошла от запястья до плеча — не боль, не такая, как в момент… не знаю, как это назвать. Смерти? Переноса? Пробуждения? Пульсация была почти ласковой, узнающей, будто что-то внутри меня радовалось, что его наконец заметили.

— Твою мать, — сказал я вслух, тихо. — Камень внутри меня.

Из кухни донёсся голос — обычный, будничный, от которого меня будто окатило контрастным душем реальности:

— Егор, ты какой йогурт будешь? Клубничный или персиковый?

Я стоял и смотрел на свою светящуюся вену, потом на дверь ванной, за которой были жена и дочь — живые, ничего не подозревающие, — а потом перевёл взгляд на маленькое окошко над раковиной. За ним был двор. Обычный, серый, ноябрьский двор спального района: голые тополя, ржавые качели, женщина с коляской, спешащая куда-то с озабоченным лицом. Спокойный город.

Я взял в руки телефон, лежавший на полке. 15 ноября. 10:43.

Четырнадцать дней до падения.

Я вспомнил ту дату так отчётливо, будто она была выжжена не в памяти, а прямо на сетчатке. Именно в этот день, четырнадцать дней спустя, небо над городом расколется беззвучной вспышкой, и то, что упадёт вместе с метеоритным дождём, окажется вовсе не метеоритами. По крайней мере — не только.

Я упал обратно на закрытую крышку унитаза и засмеялся. Не потому что было смешно. Так смеются выжившие, когда понимают, что каким-то невозможным, необъяснимым, космически несправедливым по отношению к остальным семи миллиардам людей образом им выпал второй шанс.

— Персиковый, — крикнул я в сторону кухни, и голос вышел твёрдым.

Я умылся холодной водой, вытер лицо полотенцем и посмотрел на себя ещё раз.

— И садись, Ира, — сказал я, выходя из ванной. — Мне нужно вам кое-что рассказать. То, что спасёт нам жизнь.

Она обернулась от плиты с ложкой в руке, и на её лице появилось то самое выражение, которое я буду видеть ещё много раз в ближайшие дни — смесь любопытства, тревоги и первого, ещё неосознанного укола страха.

— Егор, ты меня пугаешь, — сказала она, пытаясь улыбнуться. — Что случилось-то?

Я посмотрел на неё, на Вику, которая уже проснулась и сидела в манеже, деловито грызя край деревянного кубика, и подумал: у меня четырнадцать дней. И в этот раз я не облажаюсь.

— Садись, — повторил я. — Это долгий разговор.

Глава 2. «Бюджет на конец света»

Я сидел за кухонным столом с планшетом в руках. Таблицу я набросал за двадцать минут, пока Ира кормила Вику кашей — пальцы летали по экрану с той пугающей быстротой, которую даёт не талант, а пять лет ежесекундного принятия решений на грани жизни и смерти. Только сейчас эти пять лет ещё не случились. Формально.

Ира вернулась, села напротив, взяла остывшую чашку кофе — так и не отпив ни глотка с самого утра.

— Ты меня пугаешь, — сказала она тихо, глядя не на планшет, а на меня. — Ты какой-то другой. Жёсткий. И говоришь вещи, от которых у меня всё внутри переворачивается.

— Ира, посмотри на меня.

Она подняла глаза. Я увидел её такой, какой не видел уже очень давно — растерянной, ещё не до конца проснувшейся, с мелкими морщинками у глаз, которых в моей памяти уже не было. В моей памяти она была мертва уже четыре года и одиннадцать месяцев.

— Через четырнадцать дней мир рухнет, — сказал я. — Я не сошёл с ума. Я не сплю. И я не прошу тебя верить мне на слово — прошу подождать две недели. Если через четырнадцать дней ничего не случится, я лягу в психушку сам.

Она долго молчала. Вика в манеже стучала кубиком по полу, разговаривая сама с собой на своём детском языке.

— Хорошо, — выдохнула Ира наконец. — Что нужно делать?

Я развернул к ней планшет.

— Финансы. У нас на счетах триста тысяч. Плюс кредитка на двести пятьдесят. Пятьсот пятьдесят всего. Сегодня я иду в банк и беру потребительский кредит. Максимально возможный. Под любой процент.

— Зачем? — она округлила глаза. — У нас и так хватает на жизнь, зачем влезать в долги…

— Затем, что деньги перестанут что-либо значить через две недели. Банки рухнут первыми. Кредиторы превратятся в зомби в самом буквальном смысле этого слова. Я не собираюсь отдавать ни копейки — просто потому что отдавать будет некому. Это наш боевой бюджет.

Она сглотнула — я видел, как дёрнулось её горло, — но кивнула.

— С моей зарплатой одобрят ещё тысяч четыреста, — продолжил я. — Итого около миллиона на всё.

— На что потратим?

— Я уже составил список. — Я перевернул планшет экраном к ней. Три колонки, убористым шрифтом.

— Укрепление квартиры: стальные листы на балкон, арматура, замки, бронестекло на все окна, дверь-сейф, сварочный аппарат. Запасы еды: крупы, тушёнка, сухое молоко, консервы, детское питание минимум на полгода, контейнеры под воду на тысячу литров, система фильтрации. Медицина: антибиотики широкого спектра, обезболивающее, жгуты, шприцы, перевязочное, детская аптечка. Оружие и защита: топоры, ломы, арбалет — легально, через разрешение, — бронежилеты третьего класса, ножи, рации.

— Ты серьёзно хочешь купить бронежилет? — Ира дотронулась до экрана пальцем, будто он мог обжечь.

— Я видел, как человека без бронежилета пырнули ножом, — сказал я. — Он упал, не смог встать, и его порвали заживо. Я никогда больше не позволю нам быть без защиты.

Она замолчала. Я знал этот взгляд — она начинала верить. Не потому что поверила словам. Потому что увидела в моих глазах то, что не подделаешь.

А у меня перед глазами уже стояла другая картина.

Первый год. Третий месяц зимы. Город завален снегом и трупами вперемешку — сугробы с торчащими из-под них руками, которые никто уже не разгребал. Я был один, голодный, с рассечённой рукой, которую перевязал куском чужой рубашки. Двое суток без сна: если засыпаешь на улице зимой в этом мире, просыпаешься либо от холода, либо не просыпаешься вовсе.

Я набрёл на них случайно — увидел дым из полуразрушенной трубы над заброшенной автозаправкой и решил, что терять уже нечего.

Девять человек сидели у буржуйки в цеху. Трое полицейских — двоих я знал по службе, ещё когда служба что-то значила. Две сестры: старшая — высокая, тёмная, с ледяным взглядом и ножом, которым она владела так, что я, повидавший к тому времени всякое, учился заново; младшая — тише воды, готовила из ничего съедобную еду в любых условиях. Вера — мастер спорта по самбо, я видел потом, как она в одиночку завалила трёх зомби ломом, не потратив ни одного патрона. Катя — медсестра с вечными синяками под глазами, которая зашила мне руку ниткой из лески на этой самой заправке и вытащила меня с того света. Дима — водитель скорой, лучший механик из всех, кого я знал: он мог завести двигатель зубочисткой и такой-то матерью. Старик Николай, которому было под шестьдесят — он развёл на крыше огород в вёдрах и пластиковых бутылках и кормил нас редиской, когда еды не было вообще. И Лёша — четырнадцать лет, таскал патроны и ни разу за четыре года не заплакал при мне, хотя я знаю, что плакал по ночам, когда думал, что все спят.

Я прожил с ними четыре года. Четыре года.

Потом была засада на мосту. Не зомби — люди. Организованные, с оптикой, с планом. Первой упала младшая сестра — пуля вошла в висок, и она не успела даже удивиться. Старшая закричала — не от страха, от ярости — и бросилась вперёд с ножом на человека с автоматом, и её просто срезали очередью, разворотив полкорпуса. Николай прикрывал отход с крыши грузовика и не заметил, как к нему подобрались сзади — его столкнули вниз, под колёса. Я слышал этот звук потом ещё год во сне. Дима вытаскивал Лёшу из-под обстрела, и оба не добежали. Катя погибла последней — она тащила раненого Диму на себе, хотя он был уже мёртв, просто она не успела это понять.

Трое выживших ушли с моста. Потом ещё двое — их забрала гангрена и отравленная вода. Потом остался я один.

Я не попрощался ни с кем из них. Не было времени. На войне никогда нет времени.

— Егор?

Голос Ирины вернул меня за кухонный стол. Я понял, что сижу, стиснув край столешницы так, что побелели костяшки.

Я потёр лицо ладонью.

— Всё нормально. Вспомнил людей, которых… — я запнулся, — которым не успел помочь. Но теперь успею.

Я встал, взял ключи от машины.

— Сегодня я еду по магазинам. Ты остаёшься дома с дочкой. Куплю всё по списку — начнём укреплять квартиру.

Ирина подошла сзади, обняла меня, уткнулась лбом в спину между лопаток.

— Я не знаю, что с тобой произошло, — сказала она в мою куртку. — И правда ли это всё. Но если ты говоришь, что мы умрём — я тебе верю. Я не хочу умирать, Егор. И не хочу потерять нашу дочь.

Я повернулся, взял её лицо в ладони. Левая рука — та самая — под кожей слабо пульсировала синим, и я на секунду испугался, что она заметит. Не заметила.

— Никто не умрёт, — сказал я. — Я обещаю. Я уже прошёл этот ад однажды. Второй раз я не допущу тех же ошибок — и спасу всех вас.

Она улыбнулась — нервно, но тепло.

А я подумал: четырнадцать дней. Успеем. В этот раз — успею.

Глава 3. «Крепость на крыше»

Часть 1. Финансы и первая неделя

Кредит я оформил за сорок минут. Менеджер напротив — молодой парень с редкими бровями и заученной улыбкой — даже не спросил, зачем мне четыреста тысяч наличными. Десять лет стажа в полиции и чистая кредитная история сделали своё дело: он просто щёлкал по клавиатуре, изредка кивая своим мыслям.

— Отпуск? — спросил он для проформы, не отрывая взгляда от монитора.

— Вроде того, — сказал я.

Через час деньги лежали в рюкзаке плотными кирпичиками. Ещё через час я снял остаток с кредитки — двести пятьдесят тысяч. Девятьсот пятьдесят тысяч рублей в сумме. Этого должно было хватить. Должно было.

Часть 2. Поездка за снаряжением

Ирину и Вику я оставил дома.

— Никуда не выходи, — сказал я, застёгивая куртку у двери. — Дверь не открывай никому, кроме меня. Даже если это соседи.

— Егор, ты параноик. — Она улыбнулась, но в глазах уже не было утренней лёгкой насмешки. Она видела списки на столе, видела, как я забивал в поисковик характеристики бронестёкол и объёмы накопительных баков. Что-то в ней либо ломалось, либо, наоборот, собиралось в кулак.

— Да, параноик. — Я поцеловал её в лоб. — Параноики выживают.

Дальше был день сплошной логистики. «Спортмастер», «Декатлон», охотничьи магазины, строительные гипермаркеты — я объехал полгорода. Покупал без разговоров и без сомнений, кассовые чеки шуршали в кармане, как чужие, ненужные больше бумажки. Заднее сиденье и багажник постепенно заполнялись коробками.

С оружием вышло сложнее. Ножи я взял в трёх экземплярах — разной формы, для разных задач: узкий, для точечных ударов; тяжёлый с зазубренным обухом, чтобы перерубать; два мачете, одно длинное для открытых пространств, второе короче — для тесных коридоров и лестничных клеток. Ещё пять боевых ножей в ножнах — разложить по квартире и машине, чтобы под рукой было всегда, в любой комнате.

Продавец в магазине «Хантер» смотрел на меня с подозрением, но полицейская форма, которую я не успел снять с утра, отбивала большинство вопросов сама собой.

Бронежилеты стали отдельным квестом. В обычных магазинах — только старые советские «6Б5» с облупившейся краской и запахом плесени. Я позвонил Сергею — знакомому из управления, с которым мы вместе начинали в ППС ещё зелёными лейтенантами. Он назвал контору, торговавшую кевларом для частных охранных предприятий.

— Ты там на войну собираешься? — спросил менеджер конторы, помогая грузить коробки в багажник.

— Да, — сказал я. — На войну.

Через час я стал владельцем трёх комплектов бронежилетов третьего класса защиты — каждый весом под восемь килограммов, но способных остановить и нож, и пистолетную пулю.

Главная покупка была ещё в пути. Гидрокостюмы от акульих укусов — звучало как бред, пока я не прочитал технические характеристики. Полиэтиленовое волокно сверхвысокой молекулярной массы, прошитое кевларовой нитью: в полтора раза прочнее кевлара и в десять раз прочнее стали при той же толщине. Австралийская разработка для дайверов и сёрферов — белые акулы такое не прокусывали. Толщина от двух до семи миллиметров, при этом ткань оставалась гибкой, не сковывала движений.

Если материал держал зубы акулы — значит, он выдержит и человеческие челюсти. Даже мутировавшие.

Я заказал семь комплектов: четыре мужских, три меньшего размера — для Иры и на вырост Вике. Срочная доставка из-за границы — шесть дней ожидания. По тридцать пять тысяч за штуку. Дорого. Но в мире, где один укус превращает человека в монстра за десять минут, цена не значила ничего.

Часть 3. Крепость

Мы жили на втором этаже старой панельной пятиэтажки, в одном из спальных районов. Дом был типовым — с одной важной особенностью: на первом этаже располагался продуктовый магазин, и его плоская крыша, залитая рубероидом, приходилась ровно на уровень наших окон. Из зала, из детской, с балкона можно было вылезти наружу и оказаться на ровной площадке размером с полкварты. Пять лет назад, уже посреди апокалипсиса, я проклинал себя за то, что не додумался использовать этот козырь раньше. В этот раз ошибки не будет.

Наша секция состояла из двух квартир на одной лестничной площадке, вход перекрывала тяжёлая решётчатая дверь — наполовину прутья, наполовину лист железа. Соседи, молодая пара с двумя детьми, смотрели на меня странно, когда я взялся проверять петли и замки.

— Наркоманы в подъезде завелись, — соврал я.

Поверили. Пока.

Укрепление заняло четыре дня.

Понедельник — вторник: окна и балкон. Мастер по остеклению приехал утром с двумя помощниками и четырьмя пакетами бронестекла — тридцать два миллиметра, три слоя с полимерной прослойкой между ними. Такое стекло держит удар кувалды, а если и трескается — не разлетается на осколки. Пока они монтировали стёкла в зале, детской и на кухне, я работал на балконе: срезал старые рамы болгаркой под корень и вварил в периметр стальные листы с двумя узкими смотровыми щелями — достаточно, чтобы видеть крышу магазина, недостаточно, чтобы в них пролез даже самый худой подросток. Вход на балкон закрывала теперь массивная дверь без ручек и петель снаружи — три засова, открывающихся только изнутри.

— Бункер строишь? — спросил мастер, оглядывая конструкцию с уважением, в котором сквозило лёгкое беспокойство.

— Утепляюсь, — ответил я.

Среда — четверг: солнечные панели. Автономное электроснабжение оказалось той ещё головной болью — два дня переговоров и замеров, прежде чем инженер убедился, что это вообще реально в обычной квартире. В итоге поставили четыре монокристаллические панели по 450 Вт на южном скате крыши магазина, два гелевых аккумулятора по 200 Ач (каждый весом в шестьдесят килограммов — мы затащили их в кладовку вдвоём, и я почти не почувствовал тяжести; камень внутри меня давал о себе знать всё чаще), гибридный инвертор на 3 кВт и контроллер заряда MPPT.

— Летом вообще не будешь зависеть от сети, — сказал инженер, протягивая паспорт системы. — Зимой — от снега на панелях, но чистить их сможешь прямо из окна.

Двести тысяч рублей за материалы и работу. Дорого. Но когда городские сети рухнут — а они рухнут, я помню этот день до минуты, — наша квартира останется единственным островком света на весь двор.

Пятница — суббота: запасы. Четыре бака пищевого пластика по тысяче литров каждый — нашёл через фирму, торговавшую оборудованием для ферм. Материал не давал воде привкуса и не выделял токсинов даже при долгом хранении. Рекомендация для семьи из четырёх человек — от шестисот до тысячи литров минимум. У нас было четыре тонны. Запас на два месяца при экономном расходе.

Баки встали в детской — временная мера, четыре белых пластиковых куба под потолок вместо кроватки и игрушек.

— И где ребёнок будет спать? — Ирина всплеснула руками, впервые за день повысив голос.

— С нами, в спальне, — ответил я. — Вода важнее квадратных метров.

Она замолчала, потом кивнула — коротко, будто ставя точку в споре, который не собиралась продолжать. Я заполнил баки в субботу утром: шланг, четыре часа наполнения, и когда последний бак дошёл до краёв, я стоял и смотрел на мутноватую воду в горловине. Четыре тонны. Четыре миллиона граммов жизни, если считать по-простому.

Ещё повесил накопительный водонагреватель на пятьдесят литров в ванной — горячая вода даже без центрального отопления, — поставил в кладовку две газовые плитки «Турист» с баллонами по пять литров и десять запасных баллонов, которые достал через знакомого из газовой службы без единого лишнего вопроса.

Пока я монтировал полки под крупы и консервы, Ирина ходила по квартире с блокнотом и записывала: где что лежит, сколько осталось, что докупить. Она не задавала вопросов уже три дня. Смотрела на меня серьёзно, почти сухо, и делала своё дело молча.

Вечером субботы мы сидели на кухне.

— Я нашла твой список, — сказала она, не поднимая глаз от чашки.

— Какой список?

— Ты вчера написал на обрывке бумаги. «Потери. Группа "Сопка"». И имена под ним.