Егор Конюшенко Красная Зона

Глава 4. Брокеры

Солнце ещё не взошло — за окнами стояла та самая густая, липкая предрассветная темень, которая давит на веки, когда город замирает в мёртвой зоне. Артём проснулся не от звука, не от толчка, а от собственного, рваного, хриплого дыхания, похожего на всхлипы загнанного в угол зверя. Он лежал на продавленном диване в гостиной — в спальне Ирина и Аня сплелись в тугой, беззащитный клубок под одним одеялом, ибо отчаяние не позволяло им существовать по отдельности в этой бесконечной ночи. Он смотрел в белый потолок, по которому, словно призрачные змеи, колыхались мутные отражения уличных фонарей, и механически, с упорством обречённого, перебирал в голове список: документы, деньги, вещи. Три дня. Теперь уже не 72 часа, а меньше — он считал каждую ускользающую секунду, чувствуя, как время становится вязким, как застывающий кисель. Часы на запястье безжалостно высвечивали: «Индекс: 10. Осталось: 58 часов».

Он сел. Ноги подкашивались, в голове гудел тяжёлый, ватный гул, словно кто-то бил по наковальне. На кухне, не зажигая света, он налил стакан ледяной воды и выпил залпом, чувствуя, как обжигающая влага продирается сквозь пересохшее горло, оставляя за собой лишь пустоту. В коридоре раздались осторожные, шаркающие шаги. Ирина вышла, закутанная в полинявший халат, и в тусклом свете, сочившемся из щелей, казалась призрачной тенью. Её глаза были совершенно сухими, но веки покраснели до такой степени, словно их жгли огнём — так выглядят люди, которые проплакали всю ночь, пока слёзы не иссякли, оставив лишь солёную, обжигающую боль.

— Ты не спал, — сказала она, и голос её был тусклым, лишённым интонаций.

— Не спал, — глухо отозвался он, поворачиваясь к ней. — Надо собираться. Быстро.

— Я знаю. Я уже начала, — она кивнула в сторону прихожей, где у стены сиротливо стоял старый, потрёпанный чемодан с глубокими царапинами и облупившимися углами. — Они сказали: только один на человека. И ничего, что можно использовать для «дестабилизации». Технику — только один планшет на всю семью, с урезанным доступом. Остальное — только одежда и личные вещи.

Артём подошёл к чемодану и щёлкнул замками. Внутри лежали аккуратно сложенные футболки, джинсы, несколько тяжёлых шерстяных свитеров. А сверху, словно хрупкая реликвия, лежал старый, пожелтевший фотоальбом с потёртыми кожаными уголками. Артём удивлённо замер.

— Ты взяла альбом? — спросил он, чувствуя, как к горлу подкатывает тёплая волна.

— Да, — тихо ответила она. — Там наши свадебные снимки. И Аня, когда она была крохой. Я не хочу, чтобы они просто исчезли. В облаке их больше нет — система безжалостно стёрла все наши архивы, все цифровые следы.

Артём почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось, будто стальной обруч. Он осторожно поднял альбом, пролистав несколько страниц. Вот они с Ириной на настоящем морском пляже — она смеётся, запрокинув голову, ветер развевает её волосы, и это было время, когда солнце казалось реальным. Вот Аня в прогулочной коляске, с пустышкой во рту, серьёзная, как маленький философ. Эти снимки, эти кусочки осязаемой памяти были теперь единственным, что осталось от их прежней жизни — той, где не существовало индекса. Он тяжело закрыл альбом и бережно положил его обратно.

— Я возьму документы, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — И нож.

— Нож? — Ирина подняла бровь, и в этом движении промелькнула тень былой ироничной живости.

— У меня есть старый складной нож, который отец подарил мне на восемнадцатилетие. Он не электрический, у него нет аккумулятора. Но в «Сосновом» не будет ни удобств, ни нормальных инструментов. Он может нам пригодиться.

Она кивнула, не задавая больше вопросов. Молчаливое понимание между ними сейчас было сильнее любых слов.

В комнате Ани царила неестественная, звенящая тишина. Артём осторожно заглянул туда — дочь сидела на краю кровати, вжавшись спиной в стену, и судорожно сжимала в руках маленького плюшевого медвежонка. Игрушка была старая, с вытертым до дыр мехом и одним оторванным, болтающимся на нитке ухом — подарок, который Аня получила ещё в четырёхлетнем возрасте, и который пережил все эти годы. Рядом с ней лежал рюкзак, в который она уже сложила самую малость: потрёпанную тетрадь, несколько остро заточенных карандашей и потрёпанную книгу — сборник старых сказок, который ей читала бабушка.

— Пап, — выдохнула она, поднимая на него огромные, влажные глаза, — я хочу взять его с собой.

— Бери, конечно, — ответил он, садясь на краешек её кровати. — Он твой друг, он твой талисман.

Она прижала медвежонка к груди так крепко, словно боялась, что его отнимут. Артём сел рядом, чувствуя, как пружины матраса уходят вниз под его весом.

— Аня, я не знаю, что с нами будет завтра. Но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы мы остались вместе. Обещаю.

Она посмотрела на него — в её детском взгляде одновременно жили отчаянная надежда и ледяной, животный страх.

— А если не получится? — прошептала она так тихо, что он едва расслышал.

Он не знал, что ответить. Слова застряли в горле колючим комом. Вместо ответа он просто сжал её в объятиях, чувствуя, как от её волос пахнет детским шампунем и сном, а плечи её дрожат мелкой, нервной дрожью.

— Получится, — солгал он, и голос его предательски дрогнул.

В десять утра, когда город уже вошёл в свою привычную, бездушную колею, Артём приступил к обзвону. Первым в списке был его бывший коллега Сергей — человек, с которым они вместе корпели над запуском нового маршрута, делили смены и пили дешёвый кофе в курилке. Трубку взяли только после пятого, затяжного гудка. Когда Сергей услышал голос Артёма, в динамике повисла тяжёлая, гнетущая пауза.

— Серег, — начал Артём, стараясь удержать голос на плаву. — Ты знаешь, что произошло. Мне нужна твоя подпись для апелляции. У тебя же индекс, кажется, 78? Если я найду кого-то с 80, а ты просто подтвердишь мою благонадёжность...

— Артём, — резко перебил его Сергей, и в его напряжённом голосе прорезался металл. — Я не могу. Мне только что пришло уведомление от «Ткани»: «Обнаружена попытка взаимодействия с субъектом с пониженным индексом. Рекомендуется избегать контакта». Если я сниму трубку ещё раз, система автоматически понизит мне баллы. Прости, я не могу рисковать.

— Серег, я же не прошу ничего сверхъестественного! Просто подтверди, что я человек, что я не враг народа!

— Ты нормальный, но системе плевать на нормальность. Прости, брат. Я не могу ставить под удар свою семью.

— У меня тоже есть семья! — выкрикнул Артём, но в трубке уже раздались короткие, безжалостные гудки, похожие на последние удары пульса.

Артём сжал телефон так, что пластик жалобно хрустнул. Он набрал второго номера — другого бывшего коллеги. Потом третьего — знакомого из мэрии. Никто не брал трубку. В ответ слышались только бездушные автоответчики или глухие, испуганные «алло», за которыми немедленно следовало: «Прости, я занят». Он набрал ещё раз и услышал механический, отчуждённый голос: «Номер временно заблокирован».

Он швырнул телефон на стол и закрыл лицо ладонями, чувствуя, как мир сжимается до размеров крошечной клетки.

Тем временем Ирина набирала номер своей матери, которая жила в соседнем, обветшалом городе, в так называемом «старом районе», где система работала с перебоями, а связь была ненадёжной, как старая радиоволна. Она мучительно ждала, пока долгие, протяжные гудки вырывались из динамика.

— Мама, — начала Ирина, и голос её дрожал, как натянутая струна. — У нас случилась беда. Артём тебе рассказывал?

— Да, он звонил вчера, — голос матери был старым, выцветшим, с хрипотцой, но в нём, как тлеющий уголёк, всё ещё билась тревога. — Я всё знаю, доченька. Но я ничем не могу помочь.

— Почему? Ты же можешь просто написать в системе, что знаешь нас. Ты на пенсии, у тебя индекс 85. Ты имеешь право!

— Ирина, — мать тяжело, с надрывом вздохнула. — Ко мне сегодня приходили из социальной службы. Сказали, что если я окажу любую помощь «красным», то есть вам, мой индекс срежут до тридцати. У меня пенсия, я одна. Если упадёт индекс — меня лишат льгот, меня выселят из квартиры. Я не могу рисковать, я слишком стара для этого.

Ирина замолчала, застыв с телефоном у уха. Она смотрела на экран, где лицо матери было бледным, испещрённым морщинами, виноватым и бессильным.

— Мама, я всё понимаю... — её голос сорвался. — Но это же твоя внучка! Анна!

— Я знаю, милая, я знаю, — ответила мать, и в её голосе явственно послышались слёзы. — Я молюсь за вас каждую ночь. Но система, она не слышит молитв. Она слышит только цифры. Прости меня.

Ирина нажала «Отбой» и уронила телефон на диван, как горячую картофелину. Артём подошёл к ней, тяжело опустился на колени и обнял её за плечи, чувствуя, как она дрожит.

— Мы справимся, — прошептал он ей в висок. — Я найду выход. Клянусь.

В три часа дня, когда солнце стояло в зените, но не грело, Артём сел в свою старую колымагу и поехал к главному зданию управления индексами. Это был настоящий стеклянный монстр, сверкающий хромом и сталью, с огромным, пульсирующим экраном на фасаде, где безостановочно бежали сияющие зелёные цифры — общий индекс города, средний балл по районам, по профессиям. Артём припарковался на платной стоянке, но его карта уже была заблокирована — он расплатился последними, хрустящими купюрами наличных, которые у него оставались.

Он подошёл к стеклянным дверям. У входа стояли двое охранников в чёрной, отливающей глянцем униформе, с электрошокерами и дубинками на поясах. Один из них держал в руках планшет. Они преградили ему путь, как бетонные стены.

— Артём Королёв, — произнёс охранник, мельком взглянув на экран планшета. — Индекс 10. Доступ к зданию категорически запрещён. Вам не разрешено находиться на расстоянии ближе ста метров от любых административных объектов.

— Мне необходимо подать апелляцию, — сказал Артём, стараясь вложить в голос всю свою оставшуюся уверенность. — Лично. Я хочу говорить с членом комиссии. Я имею на это право.

— Апелляции подаются исключительно через портал «Ткань», — отчеканил охранник. — Личный приём для лиц с индексом ниже 70 не предусмотрен регламентом. Пожалуйста, покиньте территорию.

— Я не могу уйти, у меня нет выбора! — воскликнул Артём, и в его голосе прорвался давно сдерживаемый крик отчаяния. — Меня выселяют через два дня! Мою дочь отправляют в исправительный лагерь! Это несправедливо!

Охранник медленно, с ледяным спокойствием поднял руку, останавливая второго, который уже начал стаскивать с пояса резиновую дубинку. Его лицо было непроницаемым, как у робота.

— Ещё одно слово, и я вызову патруль, — сказал он, и голос его не предвещал ничего хорошего. — Вам предъявят обвинение в нарушении общественного порядка. У вас и так индекс 10. Вы уверены, что хотите сделать его отрицательным?

Артём перевёл взгляд с налитой свинцом дубинки на холодные, стеклянные глаза охранника, а затем на огромный, светящийся экран за его спиной, где бежали, плясали и переливались эти насмешливые зелёные цифры. Он молча развернулся, чувствуя, как внутри него, в груди, с хрустом обрывается последняя нить надежды, и пошёл к машине. Он сел за руль, уставился на стеклянное чудовище, и впервые за долгие, долгие годы, по его щекам потекли обжигающие, солёные слёзы. Не от боли — от абсолютного, тотального бессилия.

Вечером они сидели втроём на тесной кухне. Чемоданы, точно гробы, стояли у входной двери, напоминая о неизбежном. Аня сидела с планшетом в руках, безуспешно пытаясь найти в новостях хоть что-то, что могло бы дать им передышку. Но на экране горели лишь безрадостные заголовки о новом рекорде индекса города. Ирина читала старую, потрёпанную книгу — «Маленький принц», подаренный когда-то её матерью. Она перелистывала страницы медленно, едва шевеля губами, вчитываясь в строчки, как в молитвы. Сам Артём сидел у окна, поджав колени, и смотрел на улицу, где прохожие спешили по своим делам, не глядя друг на друга, не замечая ничего вокруг.

В одиннадцать часов, когда Ирина и Аня уже ушли в спальню, но, скорее всего, не спали, Артём включил планшет. Он зашёл в браузер, но система уже затянула все петли: большинство сайтов были заблокированы, новости отфильтрованы, поисковая выдача подчищалась до «релевантных», то есть безопасных, результатов. Он набрал «как обжаловать индекс» — стандартный шаблонный ответ: «Обратитесь в службу поддержки». Он набрал «снижение индекса апелляция» — и снова увидел ту же самую сухую, бездушную отписку.

И когда он уже почти сдался, опустив руки на клавиатуру, его взгляд случайно зацепился за строчку в истории. Ссылка на старый форум. Он мелькнул в списке рекомендованных ещё позавчера, но тогда он не придал ей значения. Форум назывался «Свободная мысль» и был помечен зловещим ярлыком «устаревший, не модерируемый». Артём судорожно нажал на ссылку. К его удивлению, страница загрузилась мгновенно, проскочив все фильтры, словно прорвавшись сквозь незаметную брешь в системе.

Форум выглядел как склеп из прошлого: унылый серый фон, чёрный, пиксельный шрифт, минимум картинок. На самом верху висело агрессивное предупреждение: «Ресурс не одобрен системой «Ткань». Вся информация используется на ваш собственный риск». Сообщений было немного, но в одном из них, написанном пользователем с ником «КиберСтранник», разворачивалась тема с пугающим заголовком: «Чистка цифрового следа: реальная помощь или ловушка?».

Артём вцепился в экран, впитывая каждое слово. Он читал комментарии, где неизвестные ему люди, такие же изгои, делились обрывочными сведениями: «Мой друг нанял брокера, через неделю его индекс подняли до 60. Потом он исчез, уехал в другой город, его не искали». «Но будьте очень осторожны — брокеры берут деньги, а иногда просто пропадают, растворяются в системе». «Есть один проверенный контакт: телеграм-канал @clean_slate, он зашифрован. Напишите, если отчаянно нуждаетесь в помощи».

Артём вырвал из тетради клочок бумаги и дрожащим почерком записал адрес. У него больше не было безопасного места для хранения данных — система могла стереть любой файл в считанные секунды. Он перечитал ещё несколько строк. Брокеры могли «подменить» цифровой профиль, переписать историю, вычистить нежелательные взаимодействия, как ластик стирает карандашные линии. Но цена была астрономической — от пяти тысяч кредитов за базовую операцию до двадцати тысяч за полную чистку.

У Артёма на заблокированном счету застыло около трёх тысяч — всё, что осталось после тотальной заморозки. Но он знал, что Ирина, движимая древним инстинктом, прятала немного наличных, «на чёрный день», в конверте под старым матрасом. Он встал, бесшумно прошёл в спальню. Ирина лежала с открытыми глазами, безжизненно глядя в тёмный потолок. Он присел на край кровати, чувствуя, как матрас прогибается под его весом.

— Ира, — выдохнул он шёпотом, боясь разбудить тишину. — Я кажется, нашёл способ. Это рискованно до безумия, но это возможно. Есть люди, которые могут уничтожить наш цифровой след. Но это потребует денег.

Она приподнялась на локте, и в глубине её помутневших глаз мелькнула и тут же погасла, как спичка в бурю, искра надежды.

— Это незаконно? — спросила она, и голос её был тих, как шёпот листьев.

— Всё, что мы делаем сейчас, — это уже нарушение закона. Но у нас нет иного выбора, Ира.

— Сколько?

— Три тысячи, может, пять. У тебя остались наличные?

Она молча кивнула, и, не говоря ни слова, сбросила с себя одеяло, подошла к старому шкафу и, с усилием приподняв тяжёлый, пыльный матрас, извлекла из недр потайной конверт. На его поверхности лежала тонкая, но плотная стопка купюр — четыре с половиной тысячи, которые она с молитвами копила последние три года.

— Этого хватит? — спросила она, глядя на него с тревогой, смешанной с отчаянием.

— Этого должно хватить. Я напишу им сегодня, не откладывая.

Он вышел на кухню, включил планшет, и, чувствуя, как бьётся пульс в кончиках пальцев, открыл зашифрованный мессенджер. Он был вшит в старый браузер, и «Ткань» по какой-то необъяснимой причине не блокировала его. Он ткнул в строку адреса: @clean_slate. Дрожащими пальцами набрал: «Мне нужна помощь. Семья, индекс 10. Три дня до выселения. Могу заплатить. Свяжитесь со мной».

Он нажал «Отправить» и замер, глядя на экран, как на бездну. Прошло несколько томительных минут. Вдруг зажглась зелёная галочка — сообщение дошло до адресата. Затем — серая галочка, означающая, что текст был прочитан. И снова — абсолютная, гнетущая тишина.