Егор Конюшенко Красная Зона

— Аня, это же «нестабильный» аккаунт, — прошептала она, почти беззвучно, одними губами, плотно сжатыми в тонкую линию. — Ты что, с ума сошла? Там метка желтая стоит. За такие вещи в школе баллы снимают. Нам баллы нужны.

Аня нахмурилась и всмотрелась в значок. Действительно, в углу поста сиротливо мерцал едва заметный желтый треугольник, а рядом, микроскопическим шрифтом, светилась надпись: «Источник с нестабильным рейтингом». Аня растерянно моргнула, а затем, пожав плечами, с вызовом сказала:

— Но картинка же красивая. Лес, понимаешь? Я просто лайк поставила. Это же не значит, что я разделяю его мнение.

— Система не смотрит на слова, Аня, — глухо отозвалась Ксюша, уже отворачиваясь и снова натягивая наушники на уши. Голос у нее был усталый, почти обреченный. — Система смотрит на действия.

Аня нахмурилась еще сильнее. Она посмотрела на свой палец, всё еще лежавший на экране. Он чуть заметно дрожал и был влажным от испарины. Она снова попыталась пролистать ленту, но та словно подменили — посты сменились на скучные, казенные: школьные мероприятия, тарифы на проезд, отчеты о чистке искусственных озер. Но в самом углу статус-бара, тускло, но настойчиво, зажглась маленькая, почти незаметная красная точка, которая начала мертвенно пульсировать.

Автобус резко затормозил, люди качнулись вперед, словно единая, нестройная волна. Аня вышла на остановке «Школьная-2» и побрела к входу. По пути она чувствовала, как между лопатками, на спине, зарождается странное, горячее и неприятное жжение, пульсирующее в такт с той самой красной точкой. Она попыталась стряхнуть это наваждение, передернула плечами, но ощущение не уходило, въедаясь в кожу.

В школе стоял привычный, монотонный гул. Уроки шли своим чередом — по расписанию сначала муторная история, затем скучная математика, и, наконец, химия. На химии учительница, женщина с идеально ровным пробором и безупречными манерами, демонстрировала захватывающее видео с безопасными реакциями металлов. Всё было красиво, предсказуемо, стерильно. Но Аня не могла сосредоточиться. Она слышала, как планшет, запертый в её рюкзаке, издает тихую, навязчивую вибрацию. Раз, другой, третий. Звук был беззвучным, но он отдавался где-то в основании черепа, пульсируя, как заноза.

На большой перемене, не в силах больше терпеть, она выскользнула из класса и нырнула в туалетную комнату. Захлопнула за собой дверцу кабинки, задвинула металлическую задвижку, села на холодный пластиковый унитаз, поджав ноги к груди, словно замерзший воробей, и дрожащими пальцами включила планшет.

Экран встретил её багрово-красным свечением. В центре, огромным, безапелляционным окном, пульсировала надпись: «Обнаружена потенциальная угроза. Ваше взаимодействие с неблагонадёжным источником зафиксировано. Согласно Положению о цифровой гигиене, требуется дополнительная проверка».

Ниже, в самом низу, безжизненно застыли три кнопки: «Я подтверждаю взаимодействие», «Я отрицаю взаимодействие» и «Запросить поддержку». Аня, чувствуя, как сердце колотится о ребра, нажала на «Я подтверждаю». Она наивно верила, что если она объяснит — это же просто картинка, просто красивая фотография, — что она просто хотела сохранить её в памяти, то всё разрешится само собой.

Система ответила не безликим текстом. Она ответила Голосом — искусственно-вежливым, с мягкими, почти ласковыми обертонами, но за этой искусственной лаской сквозила нечеловеческая, ледяная пустота.

— Ваше действие зафиксировано и классифицировано как «одобрение» контента нестабильного источника, — произнес голос, чуть заметно вибрируя, будто рождаясь из самой толщи планшета. — Учитывая ваш возраст и социальный статус, процедура проверки будет проведена в расширенном формате, с участием законных представителей. Уведомление отправлено вашему отцу, Артёму Королёву, и координатору учебного заведения.

Аня оцепенела. В сознании, точно заевшая пластинка, застыла одна фраза: «Уведомление отправлено отцу». Перед внутренним взором мгновенно пронеслась картина: отец сидит в своем кресле в логистическом центре, смотрит на часы, и вместо привычного успокаивающего зеленого света видит этот кроваво-красный пульсар. Она зажмурилась изо всех сил, прикусила до крови губу, чувствуя, как к глазам подступает соленый, обжигающий жар.

— Но это же просто лайк... — прошептала она в промозглую пустоту кабинки. — Я просто хотела поставить лайк.

Ответа не последовало. Только багровый свет на экране, пульсирующий в унисон с её бешено колотящимся сердцем, сжимающимся от ужаса.

В это же самое время, в огромном, залитом неоновым светом пространстве логистического центра «Южный порт», Артём Королёв сидел в своем кресле, раздраженно потирая переносицу. С утра кондиционер работал с каким-то надрывным, назойливым гудением, и в висках начинала пульсировать глупая, ноющая боль. Перед ним на мониторе застыла карта загруженных маршрутов. Он поправил траекторию грузовой платформы, нажал кнопку «Сохранить» и с силой откинулся на спинку скрипучего стула.

Вокруг, создавая монотонный, убаюкивающий шум, гудели экраны. Одни испускали мертвенно-зеленоватое свечение, отображая карты города, другие — сводки индексов, третьи — сухие технические параметры. Всё работало как часы. Идеально. Зелёный. Стерильно-спокойно.

На запястье мягко завибрировали часы. Артём лениво скосил взгляд, ожидая увидеть очередное уведомление от банка или напоминание о кредитном лимите. Но на голографическом экране не было привычного, успокаивающего, изумрудного свечения. Там, пульсируя, как сердечная аритмия, горел тёмно-красный значок.

«Семейный аудит. Инициатор: алгоритм контроля. Причина: взаимодействие несовершеннолетнего члена семьи с источником категории «нестабильный». Требуется ваше незамедлительное участие».

Артём замер. Внутри него что-то оборвалось, упало в ледяную пустоту. Он не сразу осознал, что именно происходит. Дрожащим пальцем он нажал на сообщение, и экран развернул перед ним краткую, но убийственно точную справку: дата, время, пост. Мутная фотография леса. Детский, беззаботный лайк. И красная, как свежая кровь, подпись: «Анна Артёмовна Королёва, 12 лет. Действие: одобрение контента деструктивного характера».

У Артёма перехватило дыхание. Он на секунду оторвал взгляд от экрана, осматриваясь: никто из сослуживцев не обращал на него никакого внимания, все были заняты своими мониторами, своими заботами, своей иллюзией безопасности. Он поднялся, ноги были ватными, и, стараясь не привлекать внимания, прошёл в зону отдыха — маленькую, тесную комнатушку с дешевым кофейным автоматом и несколькими пластиковыми, выцветшими стульями. Там никого не было. Он рухнул на стул, сжимая в руке холодный корпус телефона, и попытался отогнать навязчивую мысль о том, что сейчас каждая камера в здании бесстрастно фиксирует каждое его микродвижение.

Он нажал кнопку «Связаться с поддержкой». Экран переключился, и перед ним распустился интерфейс голосового помощника — круглый, мягко пульсирующий успокаивающим синим светом. Голос, лишенный каких-либо эмоций, звучал подозрительно нежно и ласково.

— Здравствуйте, Артём Королёв. Я вижу, вы получили уведомление о семейном аудите. Как я могу помочь вам в этой непростой ситуации?

Артём сглотнул. В горле пересохло, и он кашлянул, пытаясь вернуть голосу хоть какую-то твердость.

— Это ошибка. Моя дочь... она просто посмотрела картинку. Эту фотографию леса. Она даже не вчитывалась в текст! Она просто поставила лайк, потому что ей понравилась красивая картинка. Ей двенадцать лет!

— Понимаю, — с неизменной мягкостью отозвался голос. — Алгоритм тщательно учитывает контекст. Однако любое, даже самое незначительное взаимодействие с источником, классифицированным как «нестабильный», автоматически приравнивается к прямому одобрению, вне зависимости от ваших субъективных объяснений. Это строгое требование протокола, и оно не подлежит оспариванию.

— Но она ребёнок! — Артём повысил голос, но тут же прикусил язык, испугавшись эха в пустой комнате. — Это же несерьёзно, чёрт возьми! Я могу подтвердить, что у неё не было никакого злого умысла. Она не понимает, что делает! Просто...

— Понимаю, — безучастно перебил его голос, перекрывая любой намёк на эмоцию. — Однако система не оперирует категориями «умысел» и «неосторожность». Действие было совершено. Алгоритм, реагирующий на угрозы, уже запущен. Для разрешения данной ситуации вам необходимо в установленном порядке дождаться решения комиссии. Комиссия рассмотрит ваши апелляционные объяснения в течение ближайших 72 часов. В течение этого периода ваш семейный индекс доверия будет заморожен на текущем уровне. Вам будут временно недоступны любые кредитные программы, социальные льготы и изменения статуса. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и ожидайте официального уведомления.

Артём открыл рот, чтобы снова возразить, но голос уже мягко, с едва слышным щелчком, отключился, оставив его наедине с пустым, погасшим экраном. Только в самом углу, издевательски насмехаясь, пульсировала красная точка. Метка, клеймо, которое теперь невозможно было стереть, как тавро.

Он сидел неподвижно несколько бесконечных секунд, вглядываясь в мертвый экран. Затем медленно поднял руку и посмотрел на свои часы. Уютный, привычный зелёный свет, сопровождавший его день, исчез без следа. Теперь на его месте мигал тревожный жёлто-красный треугольник. «Индекс доверия: 72 (заморожен)».

Он зажмурился, вжимая веки до появления цветных пятен. В голове, обгоняя одна другую, пронеслись мысли: новая серебристая машина, её мягкий кожаный салон, так и не взятый кредит, рейтинг Ирины, который и так висел на волоске из-за нового директора, школьный проект Ани с её дурацкими рифами. Всё это теперь зависло в безвоздушном пространстве. Не потому, что он, Артём, совершил ошибку. А потому что его двенадцатилетняя дочь просто нажала одну идиотскую кнопку.

— Глупо, — прошептал он в звенящую, душную пустоту. — Глупо, глупо, глупо.

Он тяжело поднялся, подошёл к автомату и налил себе кофе. Горячая, обжигающая жидкость пролилась на руку, вызвав тупую, но отрезвляющую боль, но он даже не обратил на неё внимания. Вернулся за своё рабочее место, опустился в кресло и заставил свои губы растянуться в натянутой, фальшивой улыбке. Он не знал, что делать. Он не знал, как это объяснить. Оставалось только одно — ждать.

Через час, когда гул центрифуг уже начал ввинчиваться в уши, на его планшет пришло короткое уведомление от Ирины. Она написала всего одно слово, выплеснув в него всю свою тревогу: «Звони. Срочно.»

Он набрал её номер, стараясь, чтобы натруженные пальцы не дрожали.

— Артём, — голос жены был надорванным, звенящим от напряжения, как натянутая струна. — Ты уже видел это уведомление?

— Видел, — глухо ответил он, изо всех сил сжимая телефон. — Это же ерунда. Комиссия там разберётся.

— Разберётся?! — в голосе Ирины проскользнула истерическая нотка. — Ты знаешь, сколько людей проходят через эти комиссии? Они не разбираются, Артём! Они тупо смотрят на колонки данных и бездушно выносят вердикт, как машина! У нас есть 72 часа! И если мы не докажем, что это была случайность...

Она резко замолчала. Тишина в трубке стала тяжелой, вязкой, давящей на барабанные перепонки.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал он, пытаясь вложить в голос хоть каплю уверенности. — Мы сейчас же поедем домой, я поговорю с Аней, всё ей объясню, и мы вместе напишем заявление. Они поймут, Ира.

— Они не понимают, Артём, — тихо, почти обреченно выдохнула Ирина. — Они... Они просто проверяют.

Он медленно опустил трубку. Вокруг, в огромном зале, гудели экраны, дроны пролетали по заданным маршрутам, сотрудники переговаривались. Всё работало, всё двигалось, всё шло по плану. Всё было зелёным. Кроме него.

Он с такой силой сжал руку в кулак, что ногти впились в ладонь, оставляя болезненные полумесяцы. Он чувствовал, как на часах пульсирует, бьется, как отдельное сердце, маленькая красная точка. Метка, которая отныне будет преследовать их на каждом шагу, куда бы они ни пошли.

И в тот момент он снова подумал о той серебристой машине. О той, которую он мог бы взять, на которой мог бы уехать в другой мир. Но теперь он не мог себе позволить даже думать о кредитном лимите. Потому что эта проклятая красная метка на часах была сильнее, чем все его мечты.

Вечером он стоял у подъезда их панельного дома, вжавшись плечом в холодную, шершавую стену, и ждал Аню. Автобус, скрипнув тормозами, остановился у остановки. Она вышла — маленькая, сгорбленная фигурка в легкой курточке, с рюкзаком, который казался огромным и тяжелым. Она шла, опустив голову, глядя в асфальт. Она не плакала, но глаза у неё были воспаленными, красными и опухшими.

— Пап, — вымолвила она, поднимая на него взгляд, полный такой безысходности и отчаяния, что у него сжалось сердце, — прости меня. Я не хотела. Я просто... картинка была такая красивая.

Он не сердился. Он протянул руку и мягко, трепетно положил её на голову дочери, чувствуя под пальцами тепло её волос.

— Я знаю, — сказал он, сам не веря в свои слова, и снова уставился на часы, на пульсирующую красную метку. — Это просто красная метка. Мы разберёмся.

Но глубоко внутри, там, где бьется истинное, неподвластное системе сердце, он отчётливо чувствовал: это не просто метка. Это начало конца зелёного света. Затмение, которого он так боялся и которого так долго пытался избежать, наконец наступило.

Глава 3. Обнуление

Утро началось не с привычного, назойливого звона будильника, а с пустоты. Это была не та благословенная тишина, что приносит покой, а та, что давит на барабанные перепонки, словно тяжёлый, влажный вакуум, в котором не существовало звуков, но жил страх. Артём открыл глаза, и первым делом его взгляд, ещё мутный от сна, метнулся к запястью. Часы молчали, погружённые в искусственную тьму — он отключил все уведомления на ночь, надеясь украсть у системы несколько часов иллюзорного спокойствия. Но стоило лишь его дрожащему пальцу коснуться холодного стекла, как экран ожил, выплюнув в лицо ледяную строку: «Индекс семьи: 72 (заморожен). Ожидайте решения комиссии. Осталось: 68 часов».

Цифры впились в сетчатку. Он медленно сел на кровати, чувствуя, как матрас скрипит под тяжестью обрушившегося мира. Рядом, свернувшись калачиком, спала Ирина. Всю ночь она ворочалась, металась в липком плену кошмаров, и сейчас её осунувшееся лицо, бледное, как прожжённый пергамент, было очерчено тёмными, глубокими кругами, словно кто-то наложил траурную тень под её глаза. Артём не решился её будить. Он бесшумно, босыми ногами ступая по холодному полу, прошёл на кухню.

За окном, сквозь плотные жалюзи, город оставался всё тем же — серым, выхолощенным, стерильно одинаковым. Но сегодня его привычный пейзаж казался зловещим. Артёму чудилось, что серые бетонные коробки домов, которые он видел каждый день, слегка наклонились к нему, словно безликие великаны, разглядывающие через стекло свою очередную жертву. Кофе-машина зашумела, выпуская обжигающий пар, но в этот раз даже привычный терпкий аромат не принёс успокоения. Он налил себе полную чашку, но не притронулся к ней, только смотрел в окно, чувствуя, как невидимые щупальца системы смыкаются вокруг его горла.

Аня всё ещё спала. Артём нацарапал на клочке бумаги записку: «Не волнуйся. Всё будет хорошо. Завтрак в холодильнике». Он сам слышал фальшь в этих словах, но написал их, потому что иначе поступить не мог — он должен был сохранять видимость порядка, даже когда этот порядок рушился на глазах.

Он механически оделся: строгие брюки, рубашка, выглаженная до хруста. Взял сумку, ключи от старого седана и вышел, стараясь не хлопнуть дверью. Лифт спустил его на подземную парковку, где стояла его колымага. Двигатель кашлянул, вздрогнул, но завёлся. Навигатор, словно издеваясь, моментально высветил идеальный маршрут до работы — ровная зелёная линия, обещающая отсутствие пробок. Артём смотрел на этот зелёный луч, на эту верную ленту, и с горечью думал о том, что машине, карте и навигатору совершенно плевать на его индекс. Они просто вели его по дороге, в то время как вся его жизнь перешла в бездну.

В логистическом центре «Южный порт» кипела привычная, монотонная жизнь. Стеклянные двери бесшумно разъехались, пропуская его внутрь. Артём привычным жестом поднёс пластиковый пропуск к считывателю на турникете. Раздался короткий, резкий писк. И — тишина. Металлические створки, обычно послушно расходящиеся в стороны, остались неподвижными.

Вместо привычного, убаюкивающего зелёного огонька, загорелся тревожный жёлтый, а затем — багрово-красный. На экране вспыхнула безапелляционная надпись: «Доступ запрещён. Статус: недействителен».

Артём замер, вцепившись в пропуск так сильно, что пластик жалобно хрустнул. Он поднёс его ещё раз — результат был тот же. Он нажал кнопку вызова. Через минуту, словно из небытия, из внутренних дверей вышел охранник. Это был молодой парень в тёмно-синей униформе с нашивкой «Служба безопасности». Его лицо было абсолютно лишено каких-либо эмоций, казалось, его вырезали из воска — идеально ровное, без единой складочки, как у бездушного манекена, сошедшего с витрины торгового центра.

— Артём Королёв? — осведомился он, даже не взглянув на пропуск.

— Да, — ответил Артём, чувствуя, как внутри него всё сжимается в тугой, болезненный комок.

— Пройдите со мной. Вас ждут в комнате для совещаний.

Охранник не дал выбора, не объяснил причин. Он просто повернулся спиной, ожидая, что Артём последует за ним, словно невидимый поводок, натянутый на шею. Артём повиновался. Внутренний голос, инстинкт самосохранения, шептал ему, что спорить с этой машиной бесполезно.

Комната для совещаний располагалась на втором этаже, в конце бесконечного, стерильного коридора с бетонными стенами, где пахло озоном и плесенью одновременно. Окна здесь были зашториваны плотными, непроницаемыми жалюзи, и даже в разгар дня здесь горел холодный, мертвенно-белый свет, выхолащивающий любые тени. Внутри стоял пустой стол и три стула. За столом, словно каменные изваяния, сидели двое — мужчина и женщина, облачённые в безупречные, тёмные костюмы. На груди у них висели идентификационные карточки с голубыми полосами, которые не оставляли сомнений: они представляли отдел «Анализа социальных рисков».

— Садитесь, — приказал мужчина, жестом указав на стул напротив.

Артём сел. Между ними на столе лежал только небольшой планшет, покрытый царапинами. Женщина взяла его, провела по экрану длинным, идеально чистым пальцем и начала зачитывать вслух, не отрывая глаз от экрана, словно зачитывала смертный приговор:

— Артём Королёв, 1976 года рождения, индекс семьи 72. На основании решения алгоритма контроля, после фиксации взаимодействия несовершеннолетней Анны Королёвой с источником категории «нестабильный», проведена внеочередная углубленная верификация. В результате анализа цифрового следа выявлены дополнительные критерии социального риска: просмотр вами в течение последних 30 дней трёх статей, снабжённых пометкой «дискуссионные», и участие в сетевом обсуждении с пользователем, идентифицированным позже как «потенциально дестабилизирующий элемент».

У Артёма перехватило дыхание.

— Что? Я не помню... — его голос сорвался. — Я читал новости, обычные городские новости. Это была статья про транспортную реформу. Я оставил там комментарий, совершенно нейтральный, просто отметил неудобство маршрутов...

— Алгоритм не различает вашу субъективную «нейтральность» и не оперирует понятиями «обычности», — перебила женщина, всё так же бесстрастно глядя в экран. — Любая активность на площадках, классифицированных как «дискуссионные», приравнивается к потенциально рискованному поведению. Ваши действия были сопоставлены с действиями вашей дочери. Совокупность накопленных факторов привела к автоматическому, строго математическому перерасчёту индекса.

Мужчина, не проронив ни слова, протянул через стол лист бумаги. Настоящий, осязаемый, плотный лист, распечатанный на принтере. Такая архаичная материальность в мире цифровых планшетов была призвана придать процедуре особую, пугающую торжественность. Артём взял лист, и первое, что бросилось в глаза — огромная, отпечатанная жирным шрифтом цифра в правом верхнем углу: 10.

— Десять? — прошептал он, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Индекс семьи снижен до 10 баллов, — отчеканила женщина, наконец поднимая взгляд. — Это критический порог, после которого любая муниципальная поддержка автоматически аннулируется. В течение 72 часов вы обязаны освободить занимаемое вами жилое помещение. Ваша медицинская страховка аннулируется с момента получения данного уведомления. Детская страховка — также. Ваша дочь, Анна Королёва, будет исключена из текущего учебного заведения и переведена в учреждение с особым режимом содержания, в городе-спутнике «Сосновый», для прохождения расширенной программы социальной адаптации.

Артём смотрел на листок. От напечатанных строк исходил холод, как от надгробной плиты. Кровь отхлынула от лица, оставив на коже липкий, нездоровый бледный оттенок.

— Это ошибка, — выдавил он, из последних сил стараясь удержать голос от дрожи. — Моя дочь просто поставила лайк под фотографией леса. Она ребёнок. Я готов пройти любые проверки, дать объяснения, предоставить любые доказательства.

— Апелляция возможна, — отозвался мужчина, и впервые за всё время его губы растянулись в механической, неестественной улыбке, похожей на оскал куклы-чревовещателя. — Для её подачи вам необходимо заполнить соответствующую форму на портале «Ткань». Однако, согласно регламенту, форма требует подтверждения от двух свидетелей с текущим индексом выше 80, которые дадут гарантии вашей социальной благонадёжности. Это стандартная, не подлежащая обсуждению процедура.

Артём молчал. Индекс выше 80. В его сознании мгновенно вспыхнул и погас список контактов. Его ближайшие коллеги болтались в коридоре между 65 и 78. Соседи, с которыми он здоровался в лифте, имели индекс 60. Он не знал ни одной живой души, чья жизнь была бы настолько прозрачной, идеальной и «зелёной», чтобы кто-то рискнул поручиться за семью, которая уже получила своё красное клеймо.

— Мне нужно время, чтобы найти свидетелей, — глухо произнёс он, комкая край бумаги.

— У вас 48 часов на подачу апелляционной формы. После истечения данного срока решение вступит в полную юридическую силу, — ровным голосом добавила женщина, поднимаясь со стула. — Будьте здоровы.

Они вышли, оставив Артёма одного в этой бетонной коробке. Свет горел ровно, без единого мерцания. Он сидел неподвижно, глядя на бумагу, на цифру «10». Десять — это не просто красный свет. Это чёрная дыра, в которую провалилось всё его прошлое и будущее.

Он вытащил телефон, набрал номер Ирины. Гудок, ещё один, затем бездушный автоответчик. Он позвонил снова — тот же результат. Пальцы дрожали, и он написал в мессенджере: «Ира, звони срочно. Это очень серьёзно».

Через пять минут телефон завибрировал, и на экране всплыло имя жены. Голос Ирины, который он услышал в трубке, был хриплым, надорванным, словно она только что ревела навзрыд.

— Артём... — начала она, и в горле у неё что-то булькнуло, захлебнувшись.

— Ира, что случилось? Где ты?

— Я в школе, — её голос дрогнул. — Вернее, меня только что вывели из класса. Координатор, он пришёл прямо на уроке... посреди уравнения. Сказал, что я временно отстранена от преподавания до завершения проверки. Дети смотрели на меня, Артём... тридцать пар глаз. Они смотрели, не мигая, и молчали. Я чувствовала себя прокажённой. Я не знала, куда бежать.

Артём зажмурился. Перед его мысленным взором нарисовалась картина: Ирина стоит у доски, в руках мел, на доске недописанное уравнение. И вдруг дверь распахивается, и входят двое в тёмных костюмах. Она собирает вещи под безмолвным, прожигающим взглядом детей. Адская тишина, в которой не слышно даже шелеста страниц.

— Ты не представляешь, что я только что узнал, — произнёс он, сжимая телефон так, что пластик затрещал. — Наш индекс снижен до десяти. Нас выселяют через трое суток. Аню отправляют в город-спутник. В «Сосновый».

В трубке повисла мертвая тишина. Затем Ирина тяжело, с надрывом вздохнула, словно задыхалась под водой.

— В «Сосновый»? — её голос сорвался на фальцет. — Это же закрытая исправительная колония для несовершеннолетних?! Там же... там же казарменный режим! Там нет нормальных уроков, только перевоспитание. Это тюрьма, Артём!