Джей Райтер Бюро последних желаний

Двери открылись, и коридор встретил меня запахом свежего чая и звуком печатной машинки. Именно печатной машинки - не клавиатуры компьютера, а настоящей механической машинки, бьющей по бумаге с тем характерным ритмичным стуком, который в наше время можно услышать разве что в музеях, на съёмках исторического кино и, как выяснилось, в бюрократических учреждениях на границе жизни и смерти.

Источник звука обнаружился в приёмном зале: за стойкой, которая вчера пустовала, сидела женщина и печатала с такой скоростью и яростью, что, казалось, печатная машинка обидела её лично и теперь настал час расплаты.

Устроила вендетту печатной машинке жилистая, коротко стриженная, с суровым лицом, и руками, которые явно привыкли к работе потяжелее перекладывания бумаг, женщина лет шестидесяти. Но, учитывая местную специфику, это не значило ровным счётом ничего – ей одинаково могло быть и шестьдесят, и сто тридцать восемь. Одета она была в строгое тёмное платье с белым воротничком, которое совершенно не вязалось со всей остальной внешностью и, казалось, существовало отдельной от человека жизнью.

Я подошёл к стойке, открыл было рот, чтобы представиться.

- Полозов, - сказала она, не поднимая головы и не прекращая печатать. – Новенький, живой. Знаю, Вера Дмитриевна предупредила.

Каждое слово падало, как снаряд: точно в цель. Пальцы продолжали летать по клавишам с той же безжалостной скоростью.

- Глафира Степановна, - сказала она, всё ещё глядя в машинку. - Отвечаю за приёмку, регистрацию и первичную обработку поступающих Желаний. Также - входящая и исходящая корреспонденция, учёт материальных активов, табель рабочего времени и - неофициально - общий порядок в помещении, потому что если не я, то кто.

Она наконец подняла голову, и я встретился со сканирующим взглядом профессионального секретаря, проработавшего чертову бездну лет в бюрократическом заведении средней руки и знавшего наперед, какие проблемы принес очередной проситель благости на этот раз.

- Паспорт, - сказала она.

Я протянул паспорт. Она открыла его, посмотрела на фотографию, посмотрела на меня, снова на фотографию, и по её лицу промелькнуло выражение, которое я классифицировал бы как сочувствие. Мда, не думал, что дела мои настолько плохи, что фотография в паспорте выглядит лучше оригинала.

- Форму 1-А заполните вот тут, - она выложила на стойку лист бумаги, который оказался значительно больше, чем стандартный А4, как будто формат бумаги на Изнанке тоже не считал себя обязанным подчиняться общепринятым нормам. - Ручка есть?

Я вытащил из кармана шариковую ручку, купленную утром в переходе метро за тридцать рублей.

Глафира Степановна посмотрела на ручку. Потом на меня. Потом снова на ручку - так, будто та была повинна не только в своей дешевизне, но и в чём-то значительно более серьёзном.

- Сойдёт, - вынесла она вердикт и вернулась к машинке.

Я взял форму 1-А и сел за маленький столик у стены, предназначенный для заполнения документов - на нём даже стояла чернильница, хотя, судя по засохшим пятнам вокруг, последний раз ею пользовались ещё при том царе, которого Фрол Кузьмич застал при жизни.

Форма 1-А оказалась... необычной, что в принципе было очень даже логично, учитывая, куда я пришел.

Первые несколько граф были стандартными: всё то, что я заполнял десятки раз в поликлиниках, банках и государственных учреждениях, и что каждый раз вызывало ощущение, будто ты сдаёшь экзамен по собственной биографии. Но начиная с графы номер одиннадцать, форма свернула в неизведанные территории.

Графа 11: «Статус: живой / мёртвый / затрудняюсь ответить (нужное подчеркнуть)».

Я подчеркнул «живой», хотя после трёх месяцев на диване «затрудняюсь ответить» было бы честнее.

Графа 12: «Наличие хронических заболеваний, способных повлиять на работоспособность в условиях межпространственного перемещения (головокружение, тошнота, непроизвольная дематериализация)».

Графа 15: «Аллергические реакции на эктоплазму, архивную пыль, память чужих людей, эфирные возмущения, чай с бергамотом».

Графа 18: «Ближайшие родственники (указать живых и мёртвых отдельно; если мёртвые продолжают трудовую деятельность - указать место работы)».

Графа 23: «Были ли вы когда-либо мертвы? Если да - продолжительность, причина, обстоятельства возвращения».

Я заполнял форму минут двадцать, и к концу уже не удивлялся ничему, включая графу 34, которая звучала: «Опишите свой самый большой страх в трёх словах или менее», - и над которой я задумался надолго, потому что мой самый большой страх не помещался ни в три слова, ни в тридцать три, но в итоге написал: «Прожить зря», - и перешёл к следующей строке, стараясь не думать о том, насколько это было правдой.

Последняя графа - 41-я - гласила: «Почему вы хотите здесь работать? (Ответ «потому что больше никуда не берут» является допустимым, но не рекомендуемым.)».

Я написал: «Потому что кто-то должен помнить, как это - быть живым», - и сам удивился тому, откуда это взялось, и было ли это моей мыслью, или эхом того, что вчера сказала Вера Дмитриевна.

Я отнёс заполненную форму Глафире Степановне. Она взяла её, пробежала глазами со сноровкой опытного бухгалтера, просматривающего бюджет - не читая каждое слово, но улавливая самую суть, - и остановилась на последней графе.

- Хм, - сказала она.

Это было весьма содержательное «хм». В нём уместились одновременно скептицизм, удивление и что-то, отдалённо напоминающее одобрение. Хотя последнее могло быть моим воображением, потому что одобрение на лице Глафиры Степановны, подозреваю, появлялось примерно с той же частотой, с какой в Москве случаются землетрясения.

- Фрол Кузьмич у себя, - сказала она, убирая форму в стопку, - третья дверь слева по коридору. Он вам покажет рабочее место. И не давайте ему заваривать чай дольше пяти минут, - она понизила голос, - он забывается и заваривает по двадцать, а чай на третьем этаже и так слишком много помнит, и если его передержать, он начинает вспоминать не воду из рек, а что-нибудь такое, от чего потом три дня голова болит.

- Спасибо, - сказал я.

- Не за что, - ответила она и вернулась к машинке с таким видом, будто наш разговор был вынужденной паузой в её настоящей работе, а настоящая работа заключалась в том, чтобы лупить по клавишам до тех пор, пока машинка не выбросит белый флаг и не начнет молить о пощаде.

-

Кабинет Фрола Кузьмича представлял собой то, что получилось бы, если бы музей русского быта XIX века столкнулся с современным офисом и они, вместо того чтобы разойтись, решили жить вместе: неловко, тесно, но с искренним уважением к привычкам друг друга. Массивный письменный стол из тёмного дерева - явно ровесник хозяина, а то и постарше - стоял у стены, заваленный папками, блокнотами и стаканами из-под чая, образовавшими на столешнице систему кругов, напоминающую олимпийские кольца, только менее симметричные и более многочисленные. На стене висела карта Москвы - точнее, несколько карт, наклеенных одна поверх другой: я различил контуры современных улиц поверх дореволюционной планировки, а под ней проступало что-то ещё более древнее, с завитками и надписями, которые я не смог прочитать.

В углу стоял самовар. Настоящий, медный, начищенный до блеска, и по всем признакам действующий, потому что из его трубы поднималась тонкая струйка пара, а рядом, на подносе, были расставлены чашки, блюдца, сахарница и тарелка с сушками, которые выглядели так, будто были куплены вчера, хотя, зная Фрола Кузьмича, они вполне могли быть куплены в 1879 году и просто очень хорошо сохраниться.

Сам Фрол Кузьмич стоял у окна - у него тоже было окно, и за ним виднелся другой пейзаж, не тот, что у Веры Дмитриевны: не холмы и река, а берёзовая роща, осенняя, жёлто-золотая, и мне показалось, что листья на деревьях шевелятся, хотя ветра не было.

- Марк Андреич! - обрадовался он, развернувшись от окна с проворством, неожиданным для человека его комплекции и агрегатного состояния. - Вовремя, голубчик, вовремя. Я как раз чайку заварил. Садитесь, садитесь, вот стул, - он подвинул мне стул, который, судя по резным ножкам, застал времена расцвета крепостного права, - располагайтесь. Сушку?

- Глафира Степановна сказала не давать вам заваривать дольше пяти минут, - сказал я, садясь.

- Глафира Степановна, - Фрол Кузьмич произнёс это имя с интонацией глубочайшего уважения и лёгкого ужаса, - Глафира Степановна, батенька, - женщина кристальной души и артиллерийской точности. При жизни зенитчицей служила, я вам вчера говорил. Так вот, она и после смерти ведёт себя так, будто вражеский самолёт может появиться в любую минуту, и нужно быть наготове. Учёт у неё - хоть в Палату мер и весов отправляй. Каждое Желание - зарегистрировано, пронумеровано, подшито. Каждый выход полевого агента на поверхность - задокументирован. Каждая чашка чая в буфете - учтена. Я не шучу, Марк Андреич, - у неё тетрадка есть, в которой записано, кто сколько чашек выпил за последние семьдесят лет. Семьдесят лет она здесь, представляете? Пришла в сорок седьмом, почти сразу после смерти, сказала: «Мне на тот свет рано, у меня дела не закончены», - и с тех пор так и сидит за стойкой, а дела у неё не заканчиваются, потому что она каждый день находит новые.

Он налил мне чаю в чашку с голубым рисунком, и чай был горячий, золотистый, с запахом бергамота и чего-то ещё - чего-то лёгкого, цветочного, вроде липы, но не совсем. Обычный чай. Из самовара. В кабинете мертвеца. На изнанке реальности.

Моя жизнь, подумал я, сделала очень странный поворот.

- Фрол Кузьмич, - начал я, держа чашку обеими руками, - я вчера не спрашивал, потому что... ну, потому что было много другого, о чём не спрашивать, но сегодня хочу спросить. Чем конкретно я буду заниматься? Вера Дмитриевна сказала - юридическая сторона, документы, полевая работа. Но что это значит на практике?

Фрол Кузьмич сел напротив, взял сушку - не есть, а просто держать в руке, с тем ностальгическим удовольствием, с каким держат предмет, связанный с чем-то давно прошедшим, но не ставшим от этого менее приятным, и серьёзно посмотрел на меня.

- На практике, Марк Андреич, это выглядит следующим образом, - сказал он, и голос его утратил обычную балагурскую лёгкость и приобрёл деловитую чёткость, выдававшую профессионала до мозга костей. - Поступает Желание. Глафира Степановна его регистрирует, присваивает номер, заводит дело. Дело передаётся Вере Дмитриевне, она оценивает сложность и назначает исполнителя - полевого агента. Агент выходит на поверхность в мир живых, и работает.

- Работает - это...

- Это значит: находит того, кого Желание касается, - живого человека или не человека - и выстраивает цепочку событий так, чтобы Желание исполнилось естественным путём. Без чудес, без магии, без нарушения законов природы. Мы не маги, Марк Андреич, мы - инженеры совпадений. Подтолкнуть тут, шепнуть там, переставить вот эту вещь на пять сантиметров левее - и вдруг человек идёт другой дорогой, встречает другого человека, принимает другое решение, и Желание исполняется. Со стороны - случайность. Изнутри - работа, кропотливая и ответственная.

- И каждое исполненное Желание меняет реальность, - сказал я, вспомнив вчерашние слова Веры Дмитриевны.

- Чуть-чуть, - Фрол Кузьмич покачал сушкой. - Совсем чуть-чуть, если всё сделано правильно. Как рябь на воде - камешек бросишь, круги разойдутся и растворятся, и через минуту поверхность снова гладкая. Но если бросить не камешек, а булыжник... - он помрачнел, - или если кинуть много камешков разом... тогда пойдет волна, которая принесет с собой проблемы. Тогда Вера Дмитриевна собирает совещание, а после её совещаний, как я вам вчера докладывал, даже мёртвые бледнеют.

- А я? Какова моя роль во всём этом?

- Ваша роль, голубчик, двойная. Во-первых, вы - юрист. В мире живых каждое наше вмешательство должно иметь правовое обоснование. Звучит нелепо, понимаю, бюрократия среди мертвецов, комедия положений, но регламент существует не просто так. Четыре тысячи двести восемьдесят шесть пунктов, и каждый написан кровью. Не в переносном смысле, - уточнил он, заметив мой взгляд. - Нет-нет, в переносном, конечно, в переносном. Хотя пункт две тысячи триста сорок один, про «непредвиденные последствия в радиусе трёх километров», появился после случая в Праге в тысяча восемьсот девяносто третьем году, и там, по слухам, переносный смысл имел вполне буквальное продолжение, но я при том не присутствовал, за что благодарю Бога и своё дежурство в Саратове.

Он отпил чаю, и я заметил, что он действительно пьёт глоток за глотком, а не делает вид, и на лице его при этом появлялось выражение такого чистого, неразбавленного удовольствия, что я понял, о чём он вчера говорил: еда - как друг, который переехал. Чай он мог пить, но не нуждался в нём. И именно поэтому ценил каждый глоток так, как живой человек не ценит никогда, потому что для живых еда и питьё это данность, а для Фрола Кузьмича - привилегия.

- Так вот, - продолжал он, - вы следите за тем, чтобы наши вмешательства не оставляли юридических следов в мире живых. Если мы, скажем, устраиваем так, чтобы письмо дошло до нужного адресата, вы проверяете, что у письма есть обратный адрес, что почтовые штемпели соответствуют датам, что никакой дотошный следователь потом не обнаружит аномалию и не начнёт копать. Вы - наша страховка от вопросов. Понимаете?

Я понимал. Это было, в сущности, то же самое, что я делал у Щукина: следить за тем, чтобы бумаги выглядели безупречно и ни у кого не возникло поводов для сомнений. Только вместо договоров аренды - документы, прикрывающие вмешательство мертвецов в жизнь живых. Карьерный рост.

- А во-вторых? - спросил я. - Вы сказали - двойная роль.

- Во-вторых, вы - живой, - сказал Фрол Кузьмич просто. - И этим, батенька, вы ценнее нас всех, вместе взятых. Мёртвый может выйти на поверхность, но это стоит усилий. Мы там... не вполне к месту. Как зимнее пальто летом - носить можно, но все видят, что что-то не так. Люди нас не видят напрямую. Нет, мы не привидения, мы не просвечиваем и не летаем сквозь стены, упаси Боже. Но живые чувствуют, что рядом что-то чужое. Нервничают. Оглядываются. Собаки лают. Дети показывают пальцем, потому что дети всегда видят больше, чем положено, и кто их этому научил - ума не приложу. А вот вы, Марк Андреич, - вы для мира живых свой. Вы можете подойти к человеку, заговорить, подтолкнуть в нужном направлении, и никто не заподозрит, потому что вы один из них. Живой среди живых.

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как потрескивают угли в самоваре и стучит машинка Глафиры Степановны где-то за стеной - далёкая, ритмичная, как метроном.

- Предыдущий живой сотрудник, - сказал я осторожно, потому что вчера тема Кирилла вызвала заметную перемену в голосе Фрола Кузьмича. - Кирилл Сергеевич. Что с ним случилось?

Тень Фрола Кузьмича, его несинхронная, живущая собственной жизнью тень, замерла на стене. Обычно она двигалась с небольшим запаздыванием, но сейчас - застыла, как будто прислушиваясь.

- Это, голубчик, - сказал Фрол Кузьмич после затянувшейся паузы, - не моя история. Вера Дмитриевна расскажет, когда сочтёт нужным. А я скажу одно: хороший был работник. Толковый. Быстро учился, понимал с полуслова, в поле действовал чисто, я за тридцать лет лучшего полевого не видел. И ушёл. По своим причинам. Причины у него были... понятные. Может, даже правильные. Но то, что он с этими причинами сделал, вот это было неправильно, и вот об этом мне говорить не с руки, потому что Вера Дмитриевна за него до сих пор себя винит, а когда Вера Дмитриевна себя винит - стены дрожат, и не в переносном смысле. Она, когда волнуется, вещи вокруг себя немножко дематериализует, непроизвольно, конечно, но вы имейте в виду: если при вас канцелярские принадлежности начнут становиться прозрачными - тема разговора зашла не туда.

Я мысленно отметил: «Прозрачные канцелярские принадлежности = тревожный сигнал» - и добавил это к растущему списку вещей, которые мне необходимо запомнить, чтобы выжить на новой работе, наряду с «не шутить о смерти при Вере Дмитриевне», «не чихать в архиве» и «не заваривать чай дольше пяти минут».

- Ладно, - сказал Фрол Кузьмич, хлопнув ладонями по коленям и мгновенно вернув себе бодрый тон, - довольно расспросов, Марк Андреич. Пора вам рабочее место показать. Пойдёмте.

–

Моё рабочее место располагалось в кабинете через две двери от Фрола Кузьмича и через четыре - от Веры Дмитриевны, и представляло собой помещение, которое, очевидно, долго пустовало, а перед моим приходом было наспех, но добросовестно приведено в порядок. Стол был чистый, стул - новый (во всяком случае, новее остальной мебели на Изнанке, что могло означать как «купленный на прошлой неделе», так и «украденный из девятнадцатого века, но хорошо сохранившийся»), на столе стояла лампа с зелёным абажуром, рядом - стопка чистой бумаги того самого увеличенного формата, набор чернильных ручек в деревянном пенале и папка с надписью «РЕГЛАМЕНТ - ОЗНАКОМИТЬСЯ - СРОЧНО - ЭТО НЕ ШУТКА».

В кабинете тоже было окно, и за ним - свой пейзаж. Я подошёл и посмотрел, готовый увидеть что угодно: горы, море, бескрайнюю степь, лунный ландшафт.

За окном была Москва. Обычная московская улица, с машинами, пешеходами, киоском с шаурмой на углу и голубями, которые деловито клевали что-то на тротуаре. Я узнал этот вид - Чистые пруды, поворот у театра «Современник», и даже бабушка с маленькой собачкой, которую я видел каждое утро по дороге на работу к Щукину, была на месте, живая, реальная, нормальная.

- У каждого окна - свой вид, - сказал Фрол Кузьмич из-за моего плеча. - У Веры Дмитриевны - имение, где она выросла. У меня - берёзовая роща под Тулой, где я мальчишкой грибы собирал. У Глафиры Степановны - она не говорит, что, и никто не спрашивает, потому что ценит свою не-жизнь. А у вас, Марк Андреич, то, что вам нужно. Окно это умнее нас с вами - оно показывает то место, куда человеку хочется смотреть. Не то, которое он любит больше всего, и не то, о котором мечтает, а именно то, куда ему нужно смотреть, чтобы не забыть, зачем он здесь.

Я смотрел на московскую улицу. На живых людей, которые шли по своим делам, не подозревая, что за ними наблюдает человек из здания, которого нет, через окно, которое невозможно. Людей, чьи последние мысли однажды - неизбежно, неотвратимо - станут чьей-то работой в этом Бюро.

- А табличка на двери? - спросил я, отворачиваясь от окна. - У всех таблички с именами и датами.

- Будет, - заверил Фрол Кузьмич. - Глафира Степановна закажет. Только у вас дата смерти будет прочерком, - он подмигнул, - покамест.

- Утешительно.

- Я старался. Ну-с, Марк Андреич, располагайтесь, осваивайтесь, читайте регламент. Особо обратите внимание на раздел третий - «Порядок выхода на поверхность» - и раздел седьмой - «Ответственность за непреднамеренное изменение реальности». Остальное - по мере надобности, хотя раздел пятнадцатый - «Действия в случае контакта с Курьером» - я бы тоже полистал, потому что к Курьерам надо привыкать заранее, а не в момент, когда четырёхкрылый голубь с горящими глазами цитирует вам Канта прямо в ухо.

Он похлопал меня по плечу - тепло, по-отечески, - и вышел, оставив меня наедине с кабинетом, папкой регламента и моими мыслями обо всем этом.

Я сел за стол и открыл папку.

Первая страница гласила:

«РЕГЛАМЕНТ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ БЮРО ПОСЛЕДНИХ ЖЕЛАНИЙ (ОТДЕЛ ПЖ-7). Утверждён В. Д. Донниковой. Редакция четырнадцатая (с учётом поправок от 1756, 1812, 1881, 1917, 1945, 1991 и 2019 гг.). Содержание: 4286 пунктов, 12 приложений (включая Приложение «Щ» - «О порядке действий в случае непреднамеренного воскрешения»). Примечание: если вы читаете этот документ, значит, вы либо новый сотрудник, либо допустили серьёзную ошибку и ищете оправдание. В обоих случаях - читайте внимательно.»

Я перевернул страницу.

«Пункт 1. Определения.

1.1. «Желание» (с заглавной буквы) - последняя осознанная мысль умирающего человека, удовлетворяющая одновременно трём критериям: искренности, незавершённости и резонанса.

1.2. «Изнанка» - пространственно-временной слой, расположенный между состоянием жизни и состоянием смерти, в котором функционирует Бюро.

1.3. «Поверхность» - мир живых (также именуемый «обычная реальность», «та сторона» или, в неформальной речи среди сотрудников, «наверху», что является неточным, но прижившимся термином).

1.4. «Полевой агент» - сотрудник Бюро, осуществляющий непосредственное исполнение Желания на Поверхности.

1.5. «Курьер» - сущность, осуществляющая доставку материализованных Желаний из точки смерти в Бюро. Примечание: Курьеры не являются голубями. Повторяем: не являются. То, что они выглядят как голуби, имеют перья и передвигаются в воздушном пространстве, не делает их голубями. Обращение «птичка» является оскорбительным. Обращение «голубчик» допускается, но не рекомендуется (см. Инцидент от 12.04.1923, Приложение «Д»).»

Я читал регламент три часа. Три часа, в течение которых мне приносили чай (дважды - Фрол Кузьмич, один раз - Глафира Степановна, молча поставившая чашку на стол и молча удалившаяся, что в её исполнении ощущалось как высшая форма гостеприимства), мимо кабинета проходили какие-то люди, вернее, какие-то сущности, потому что не все из них выглядели как люди: одна была слишком высокой, другая отбрасывала не одну тень, а три, третья, кажется, вообще была не столько человеком, сколько перемещающимся шкафом с выдвижными ящиками, но я старался не отвлекаться и читал.

Регламент был одновременно скучным и захватывающим, что в общем-то характерно для любого хорошо написанного бюрократического документа: скука рождалась из формулировок, а захватывающей была информация, спрятанная в этих формулировках, как жемчужина в устрице, если устрица была написана канцелярским языком и пронумерована до четвёртого подпункта.

Из регламента я узнал, например, что:

Пункт 247: «Полевой агент, находящийся на Поверхности, обязан избегать прямого физического контакта с субъектом Желания (лицом, которому адресовано исполняемое Желание), за исключением случаев, предусмотренных пп. 248–253. Рукопожатие допускается. Объятия - по согласованию с руководителем отдела. Поцелуи - категорически запрещены (см. Инцидент от 03.07.1897, г. Вена, Приложение «Ж»).»

Пункт 1012: «Запрещается исполнять Желание лица, являющегося родственником сотрудника Бюро. В случае если такое Желание поступает, оно передаётся другому отделу (см. процедуру передачи, пп. 1013–1089). Примечание: правило введено после Инцидента 1811 года и не подлежит обсуждению.»

Пункт 2341: «В случае если исполнение Желания повлекло непредвиденные последствия в радиусе более трёх километров от точки вмешательства, полевой агент обязан немедленно покинуть Поверхность и доложить руководителю отдела. К отчёту прилагается объяснительная записка в свободной форме, но не менее 500 слов. Фраза «оно само» объяснительной запиской не является.»

Пункт 3789: «Категорически запрещается использовать энергию Желаний в целях, не связанных с их исполнением. Энергия Желания предназначена для одной цели - реализации воли умершего. Перенаправление, накопление, конденсация или иное нецелевое использование энергии Желаний является грубейшим нарушением Регламента и влечёт за собой последствия, описанные в Приложении «Щ», разделы 1–14.»

Последний пункт я перечитал дважды. «Перенаправление, накопление, конденсация». Странно подробный список для запрета, который, казалось бы, и так очевиден. Как если бы в правилах дорожного движения отдельным пунктом прописали: «Запрещается ездить по встречной полосе задним ходом, с завязанными глазами, в костюме медведя» - такая детализация обычно означает, что кто-то однажды именно это и сделал.

–

В половине первого в мой кабинет постучали. Стук был мягкий, деликатный, совершенно не похожий ни на командирскую дробь Глафиры Степановны, ни на жизнерадостный «тук-тук, голубчик» Фрола Кузьмича.

- Войдите, - сказал я и тут же сообразил, что это было моё первое «войдите» в этом кабинете, да и вообще в каком-либо вообще кабинете. У меня и кабинетов-то раньше своих не было. Очень трепетный момент.

Дверь открылась, и вошла Вера Дмитриевна.

Она несла в руках папку: средней толщины, бежевую, с аккуратной надписью на обложке, сделанной тем же каллиграфическим почерком, что и записка на моём столе вчера. Пальцы её были материальными, но на самых кончиках, у ногтей, я заметил ту мимолётную полупрозрачность, которую видел вчера в кабинете.

- Полозов. Читаете регламент?

- Дошёл до пункта три тысячи восемьсот, - доложил я и не удержался: - Узнал, что фраза «оно само» не является объяснительной запиской. Ценная информация.

Она посмотрела на меня тем своим взглядом, который я уже начинал классифицировать как «Донникова-два» - не тот, что прошивал насквозь (это был «Донникова-один», боевой), а тот, что оценивал, прикидывал, решал. Губы её дрогнули - тот самый черновик улыбки, набросок, мелькнувший и исчезнувший.