Джанин Бичем Кукла-близнец

First published in 2024 by Firefly Press

25 Gabalfa Road, Llandaff North, Cardiff, CF14 2JJ

www.fireflypress.co.uk

The Doll Twin copyright © Janine Beacham, 2024

The author asserts her moral right to be identified as author in accordance with the

Copyright, Designs and Patent Act, 1988.

All rights reserved.

This edition is published by arrangement with Darley Anderson Children’s Book Agency Ltd and The Van Lear Agency

© Захаров А., перевод с английского языка, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

1 ноября 1925 года

Дорогая Мэри!

Сегодня я сходила обратно в дом. В тот большой заброшенный особняк. От морской воды дверные ручки заржавели, а оконные рамы искривились, и ставни теперь всегда скрипят и хлопают на ветру. Он похож на корабль после крушения. Дым из труб не идёт, с крыши осыпается черепица, в саду полно сорняков и гниющей листвы. Все думают, что он пуст.

Мы обе знаем, что это не так.

Но я должна была вернуться. И мне придётся возвращаться всю жизнь. Поддерживать огонь, чтоб тьму прогнать. Эти слова отпечатались в моих костях. Однажды их напишут на моей могиле.

Надеюсь, ты в безопасности. И тебе весело – в этом мире автомобилей и джаза, пышных причёсок и браслетов, кинозвёзд, самолётов и храбрых искателей приключений.

Но мне вот что интересно.

В деревне по ночам слышно музыку?

Я молюсь, чтобы она никогда не вернулась.

Твоя подруга навсегда

Глава 1

Уна сидела в кабинете Настоятельницы, упершись пятками в пол и держа на коленях побитый чемоданчик. В нём лежали все сокровища, которые ей позволили взять с собой: кусочки коряг, выловленных из моря, книги о маяках и морских животных, коробочка с красками и отцовские часы, которые прислали им из окопов. Чемоданчик когда-то был маминым, и ей очень повезло, что его разрешили оставить. Настоятельница старалась сжигать всё, что хоть как-то связано с жертвами испанки.

Уне ещё никогда не хотелось так сильно покинуть приют, который все называли просто Дом. Тонкие, отсыревшие матрасы, собранные со всех концов страны, потрясённые войной дети, принудительная чистота и постоянное отчаяние. Уна так и не почувствовала себя здесь, среди сухопутных, как дома, хотя и пыталась завести друзей. Настоятельницу все ненавидели и защищали перед ней друг друга. Комбинезон и домотканую одежду Уне пришлось сменить на унылые серые рубашки, а бледные, как у птиц, глаза и странное поведение жутко злили Настоятельницу.

Уна не только вечно наполняла карманы камешками и перьями: её не раз заставали по ночам на крыше, где она переглядывалась со звёздами, словно они её лучшие друзья. Когда её спрашивали, сколько времени, она отвечала «шесть склянок»[1], а не «три часа». Ещё Уна изъяснялась, по выражению Настоятельницы, «странными словами» вроде «кобальт» или «сталактит». Однажды она убежала прямо навстречу грозе вместо того, чтобы спрятаться под крышей, заворожённая молниями в избитом, израненном небе. Настоятельницу совершенно не удивляло – и она не уставала об этом напоминать, – что никто не хочет удочерять такого странного, непослушного ребёнка.

В Дом иногда приезжали приёмные родители: энергичные мужчины в дорогих костюмах и модных шляпах, женщины в шёлковых или креповых платьях и круглых шляпках клош, под которыми прятались смелые короткие причёски. Поначалу Уна жадно разглядывала незнакомцев. Она крепко сжимала в кулаке, спрятанном в кармане, счастливые пёрышки и молилась о новой семье.

Но прошло уже два года, а забрать её так никто и не захотел. Посетители ничуть не исправили плохого мнения Уны о сухопутных. Один мужчина сунул ей под нос листочек с примерами на сложение и фыркнул, когда она перепутала сложение и отражение света. Женщина, крепко сжимавшая в руках сумочку, презрительно глянула на Уну и пробормотала: «Какие ужасно яркие рыжие волосы! И низенькая такая. Она знает церковные гимны?» Уна не знала, так что женщина удочерила маленькую девочку, которая была дочерью пастора и гимнов знала больше, чем детских песенок. После этого Настоятельница дала Уне прозвище Уна Нежеланная.

А теперь её вдруг зачем-то позвали в кабинет Настоятельницы.

За дверью виднелись тени. Настоятельница многозначительно кашлянула, и Уна вскочила так быстро, что у неё коленки щёлкнули. Когда в комнату вошли Смиты, у неё до боли перехватило дыхание.

Кудрявая миссис Смит широко улыбалась ярко накрашенными губами; она была одета в зелёное твидовое пальто и забавную шляпку с пером. Мистер Смит, в очках и коричневой куртке с заплатами, излучал старомодный уют. Приветствуя Настоятельницу, он снял шляпу, обнажив светлые волосы, кружком торчавшие вокруг лысины. Пара всем видом демонстрировала доброту и хорошее настроение.

Миссис Смит стянула лайковые перчатки.

– Я совершенно очарована нашей встречей, дорогая Уна.

– Привет, юная Уна, – робко пробормотал мистер Смит, устраиваясь в предложенном Настоятельницей кресле.

Сердце Уны сжалось, словно связанное шкотовыми узлами[2]. Она быстро вытащила из кармана пёрышко и протянула его миссис Смит.

– Оно очень редкое. Это перо баунтисского баклана! – выпалила она.

Настоятельница застонала, но миссис Смит, похоже, была в восторге.

– Я буду тщательно за ним ухаживать, – заверила она. – Мы живём недалеко от моря, знаешь? В большом старом доме. Он даже немного похож на маяк.

– Я фантастически скучаю по морю, – сказала Уна, прижав руки к сердцу. Увидев сердитый взгляд Настоятельницы, она запнулась, но миссис Смит ободряюще кивнула.

– Я скучаю по маяку, где помогала папе, и по крабовым котлетам, и по рыбалке, и по грозам, которые на нас налетали. Моя семья, Вексфорды, всегда заботилась о свете, это был наш главный долг, а остров был таким краси…

– Она довольно грамотно пишет и неплохо разбирается в математике, – перебила Настоятельница.

Миссис Смит приподняла брови.

– Спасибо, госпожа Настоятельница. Мы очень рады это слышать, но нам бы хотелось поговорить с Уной и узнать её получше, понять, как она устроена. Это для нас важнее, чем успехи в учёбе.

Настоятельница нахмурилась, из-за чего Уна разом ещё больше потеплела к Смитам. Настоятельница не любила море и семьи смотрителей маяков, но этой паре, похоже, странности Уны только нравились.

Мистер Смит поправил очки, глянул на Настоятельницу и, понизив голос до ещё более робкого шёпота, признался Уне:

– Я ремонтирую карусели.

– Карусели? С часовым механизмом? – выдохнула Уна. Мистер Смит усмехнулся, а Настоятельница так на него уставилась, словно он только что признался, что на самом деле является укротителем ядовитых змей.

Миссис Смит тоже наклонилась вперёд. От неё приятно пахло пирогом и фиалковым тальком.

– Мы старомодные, – сказала она. – И, боюсь, у нас не будет для тебя сестёр и братьев. Но я знаю, что мы будем тебя любить.

У нас не было собственных детей, и сейчас нам без них очень одиноко в большом старом доме. Я реставрирую антикварных кукол, а Хью занимается каруселями, но, если у нас по дому не будет бегать кто-нибудь маленький, мы скоро паутиной зарастём. Думаю, самый важный вопрос такой: Уна, ты одобришь нас как приёмных родителей? – Она глянула на Настоятельницу и тайком подмигнула Уне. – Математику мы знаем довольно неплохо, да и пишем обычно грамотно.

Уна засмеялась – прямо на глазах у Настоятельницы. Смех, запрещённый в холодно-корректной обстановке Дома, нарушал сразу сотню правил, ибо Настоятельница считала, что смех даже с причиной – признак дурачины. Настоятельница обрадовалась приезду Смитов, и чем скорее они заберут этого ребёнка, тем лучше.

– Я оформлю бумаги, – холодно сказала она.

Уна прижала чемоданчик к груди, чтобы успокоить прыгающее сердце. Смиты удобнее устроились в своих креслах, сияя, как начищенные буйки.

– Я знала, что мы тебя найдём, – сказала миссис Смит Уне. – Наш замечательный милый ребёнок с маяка. Посмотри только на себя. Ловкие пальчики, острые глазки, хорошо справишься с тонкими механизмами. О таком ребёнке мы и мечтать не могли. Ты идеально освоишься в «Копперлинсе».

Глава 2

– Смиты живут в городке под названием Найфли-Стайфлинг, – сказала Настоятельница, стоя у главного входа в Дом. – Уважаемое место, сами Смиты – уважаемые люди. Тебе очень повезло.

Она всем своим тоном пыталась показать, что Уна этого не заслуживает.

– Да ещё и на море. Полагаю, ты к этому как раз привыкла.

Уна вспомнила о Лезвиях, легендарных рифах, на которых погиб не один корабль до того, как там построили маяк. Мама постоянно чистила маяк от песка и соли. Папа заполнял вахтенный журнал, а Уна делала уроки, которые отправляла на большую землю с лодкой, привозившей припасы. Она посмотрела на ворота Дома.

– Да, мэм.

Внутри неё золотой пчёлкой носилось счастье.

«Я уезжаю! О, искры яркие! Я снова буду жить у моря!»

– Постарайся не упустить эту возможность. – Настоятельница поправила накрахмаленный фартук и дала последнее напутствие. – У Смитов большой дом, они хорошо живут. Веди себя послушно, поняла?

Уна чуть не рассмеялась над абсурдностью этого совета. Как будто ей нужно об этом напоминать! Она уже не первый год живёт с прозвищем Уна Нежеланная. О да, она будет послушной. Она, насколько могла, привела себя в порядок – нацепила на кое-как постриженные волосы заколку, подтянула колготки, которые так ненавидела носить, начистила туфли, плюнув на них и яростно растерев рукавом. Ей было совершенно не грустно прощаться с другими сиротами. Только мальчик по имени Тимоти – с красными от постоянных оплеух Настоятельницы ушами – таращился на неё огромными глазами. С Тимоти творились странные вещи, но обычно ему удавалось это скрывать; он рассказал Уне, что ему приснилось, как его отец погиб в окопах, за два дня до того, как им прислали телеграмму с сообщением.

– Слушай, Уна. Держись подальше от этого дома, – шепнул он.

Уна посмотрела на него опустевшим взглядом.

– Почему?

Тимоти покачал головой, прижав подбородок к груди.

– Это плохой дом, – пробормотал он. – Он мне снился. Он опасный.

Кошмары, подумала Уна. Она наклонилась, чтобы обнять его и подбодрить, но он увернулся, словно чайка от акульих зубов.

Настоятельница отошла от двери, и вошли Смиты, готовые увезти свою новую дочку домой.

– Надеюсь, ты будешь с нами счастлива, Уна, девочка, – сказал мистер Смит, поднял её чемодан и помахал на прощание Настоятельнице. – Мы поедем домой на поезде. Ты когда-нибудь раньше ездила в поезде? Интересно будет, а?

– Никогда. Жду не дождусь!

Уна на радостях споткнулась о незавязанный шнурок; Настоятельница фыркнула у неё за спиной, но Смиты только улыбнулись. Сквозь серое облако прорвались солнечные лучи, и Уна вышла из Дома, не оглядываясь.

К радости Уны, в их распоряжении оказался целый вагон в поезде. Смиты посоветовали ей сполна воспользоваться этой возможностью, так что она сидела, неотрывно глядя в окно в поисках чего-нибудь красивого – дерева с красно-золотыми листьями, кошки, дремлющей на карнизе. Ей нравилось гладкое движение поезда, как он легко, почти по-волшебному нёсся мимо городов и полей, пока они сидели в тёплой закрытой комнате. Мимо один за другим проносились дома – одни с красивыми садами и детскими качелями, другие – с террасами и балконами. Она даже увидела автомобиль, мчавшийся по дороге, – блестящую чёрную машину со стеклянными фарами. За рулём сидел водитель в очках и перчатках.

О, как же чудесно было наконец покинуть Дом! И как приятно было со Смитами – уютными, веселыми, так непохожими на погибших родителей – любимых, но иногда крутых нравом.

Миссис Смит сразу же попросила называть их Мать и Отец.

– Меня зовут Мона. Унылое имя, правда? Пусть лучше будет «Мать». Но ни в коем случае не «мама» и «папа» – так называют только настоящих родителей.

Уна вся сияла – наконец-то её понимают.

– Спасибо. Буду тебя так называть… Мать.

– Надо рассказать тебе побольше о нас, – продолжила Мать. – Я предпочитаю работать головой, а у Хью золотые руки. Обожает копаться в моторах. Он бы с радостью купил один из этих модных новых автомобилей, но они очень дорогие, а ещё сильно пахнут и шумят. Тебе будет весело с каруселями, а он порадуется компании – хоть кто-то разделит с ним его хобби.

– Это не хобби, – мягко запротестовал Отец. – Это призвание. Предназначение!

Он открыл газету и слегка улыбнулся Уне. Та ещё больше расслабилась и откинулась на спинку сиденья.

– Теперь, когда у нас есть ты, всё встало на свои места, – сказала Мать, похлопав её по руке. – Ты как раз идеального возраста. И тебе понравится в Найфли-Стайфлинге – это совсем близко от океана. Ты умеешь плавать?

– Да, – ответила Уна, затем, решив, что надо ответить совсем честно, пробормотала: – Не очень хорошо, но нормально.

Папа учил её плавать в редкие спокойные дни на скалах. Плавать учишься очень быстро, когда у тебя вокруг талии обвязана верёвка, чтобы тебя не унесло течение, а ещё ты знаешь, что тут довольно глубоко и сюда временами заглядывают акулы. Спокойный, тихий сухопутный пляж, на который не спеша набегают волны, станет приятной заменой.

– Боюсь, вода в Найфли-Стайфлинге слишком бурная для большинства пловцов, – извиняющимся тоном сказал Отец.

– Но, если хочешь, мы оплатим тебе уроки плавания, – добавила Мать. – У нас довольно много денег.

Она наклонилась и заговорщицки шепнула:

– А ещё я хорошо готовлю. Не замечательно, я не смогла бы стать поваром в отеле «Ритц», но всё-таки обычно к костям добавляю мясо. Тебе больше не придётся есть эту ужасную еду из Дома!

От одной мысли о домашней еде у Уны потекли слюнки. Увидев её лицо, новые родители рассмеялись.

– Я умею готовить, – поспешно сказала Уна, вспомнив, что взрослым нравится, когда дети помогают по дому.

Мать улыбнулась – возможно, она не поверила Уне, в конце концов, ей всего одиннадцать лет, – и достала из сумочки коробку имбирных коврижек.

– Моё фирменное блюдо, – гордо сказала она. Уна откусила кусочек.

То было самое чудесное, пряное, приторное, приятное для жевания лакомство из всех, что она пробовала. Лишь хорошие манеры не позволили ей слопать коврижку за секунды, как чайке. В узкой груди росли и ширились надежды. Уна очень любила свой маяк, но не могла держать в его тесных комнатах много книг, потому что они быстро покрывались плесенью. Не могла она и разложить свою коллекцию пёрышек, без боязни, что их разнесёт ветром или выбросит чистюля-мама. Может быть, Смиты дадут ей собственную комнату в этом «Копперлинсе». Она согласится на что угодно, лишь бы ей разрешили остаться с ними.

Когда поезд с грохотом въехал в Найфли-Стайфлинг, по окнам застучал дождь. Уна увидела покосившийся маленький вокзал, голый, открытый всем ветрам. Когда они вышли на платформу, Мать тут же открыла зонтик; на шею Уны приземлилось несколько холодных капель.

– Дом недалеко от станции, – весело сказала Мать, когда они все сгрудились под зонтиком. – А прогулка пойдёт нам на пользу. Мы пройдём прямо рядом с морем.

Когда они вышли на берег, мечты Уны поплавать на тихом пляже тут же испарились. То был тот же самый океан, с которым она познакомилась на маяке, окружённом бурными течениями печально знаменитого моря Железного Сердца. Вода набрасывалась на берег, хлестала пляж, пыталась ухватиться за землю.

Волны выбрасывали на землю водоросли и коряги, торчавшие, словно отметки на могилах; дома, стоявшие вдоль берега, жались друг к дружке, на их окнах виднелась корка соли. Церковь с острым, как игла, шпилем словно вглядывалась в море, пытаясь найти кого-то потерявшегося. Уна заметила, что названия домов похожи на корабельные: «Святая Дева Милующая», «Благополучное Возвращение», «Полярная Звезда». А над дверью почти каждого дома висели железные подковы.

– О, да, это традиция Найфли-Стайфлинга, – объяснила Мать в ответ на вопрос Уны. – Они защищают местных рыбаков, потому что в прошлом они страдали от ужасных штормов и бесчисленных крушений, потому что тут нет маяка. Один здесь есть, подальше к северу, но нельзя же их ставить вообще везде. Надеюсь, ты не возражаешь против местных суеверий?

Она хихикнула.

Уна едва заметно кивнула; рассказы об утонувших моряках были для неё вовсе не шуткой.

Смиты остановились возле здания, которое в первый момент показалось Уне похожим на старую гостиницу на взморье: большое, трёхэтажное, каменное, с высокими печными трубами, рядами узких окон и совершенно заросшим садом. Кирпичи, подумала Уна, напоминают по цвету краску «Зелёная плесень».

– Вот мы и пришли, – сказала Мать. – «Копперлинс». Правда красиво?

– Ох.

Над этой дверью подкова не висела. За окнами, испачканными солью, висели тяжёлые шторы, а входные ворота так визжали на петлях, словно им было больно открываться.

– Как мило, – пролепетала Уна; её язык дёргался, словно выброшенная на берег рыба. Ей казалось, что дом её слушает. «Нет, ничего подобного, глупая ты каракатица. Это как маяк – такой же сильный и суровый, противостоит морю. Ты чего ждала, цветастого коттеджа? Ты теперь живёшь сухопутной жизнью, так что учись её любить».

В самом верхнем окне Уна заметила бледное пятно, похожее на лицо. Она прищурилась, смахнув с глаз капли дождя, но пятно уже исчезло.

Глава 3

– Суровый уголок страны, – заметил Отец, когда ветер чуть не сдул с лица очки. – Вся погода сюда приходит с воды. Бодрит! Я люблю стихию, у которой есть сила. Наверное, ты тоже, да, маленькая Уна?

Он открыл входную дверь и провёл всех в холл, где стоял затхлый запах. Над головой позвякивала длинная, тонкая люстра, напомнившая Уне дрейфующее морское существо.

– Тут довольно прохладно, – призналась Мать, расстёгивая перчатки. – Такой дом довольно трудно отапливать. Но мы решили, что за такие деньги его надо брать.

Уна сняла шапку и шарф. Она заметила, как толстый ковёр приглушает звуки шагов. На стенах висели зеркала в изысканно украшенных рамах, отражая её лицо со всех углов. Уна ещё никогда не бывала в местах, буквально кичившихся своей старинностью и богатством. Совершенно не похоже ни на маяк, ни на чистый родительский домик, ни на ещё более чистый приют. Медные дверные ручки, толстые алые ковры, блестящие канделябры. Хрустальные капельки на люстре напомнили ей о Чудесном Хрустальном Сердце, легендарной красивой линзе для маяка, и Уна сразу же почувствовала укол тоски по жизни, которой лишилась навсегда.

Мягкий диван стоял возле позолоченной клетки, в которой, должно быть, когда-то жила канарейка или экзотический какаду с изумрудным хвостом. Уна нервно напрягла пальцы ног. Похоже, Смиты не просто хорошо живут – они настоящие богачи. У них просто довольно странный вкус в выборе жилья, и они стойки к холоду. Несмотря на элегантные украшения, она чувствовала, что в доме вообще нет тепла. Он промёрз вплоть до своих кирпично-цементных костей.

Уна забрала у Отца чемоданчик и крепко сжала пальцы на ручке. Его вес успокаивал. Она не найдёт в этом доме недостатков. Нужно всего лишь к нему привыкнуть.

В отличие от мягкого ковра в холле, во всём доме были деревянные полы, на которых шаги отдавались эхом. Мать продолжила свой рассказ. Этот дом настолько большой, объяснила она, что они живут только на первом и втором этажах. Третий этаж они оставили в покое. В подвале Отец оборудовал мастерскую, в которой занимался своим хобби – чинил карусели, а у Матери был свой кабинет, где она изучала антиквариат. Она показала его Уне – книжные шкафы, стол, старинные украшения и целые ряды кукол.

– Они достались нам вместе с домом, – объяснила Мать. – Остались от кукольницы, которая здесь жила раньше. Потрясающие, правда? Протирать с них пыль – это долгое занятие, но куклы удивительно хорошо сделаны. Впрочем, они не так хороши, как её лучшая работа – Анимобильные Диковинки.

Эти слова Мать произнесла с большим почтением.

– Автоматоны, или автоматы. Её шедевры – заводные куклы, которые могут двигаться.

Заводные куклы. Уна о них слышала: сложные автоматы, похожие на Железного Дровосека из «Волшебника Страны Оз».

– А здесь есть какие-нибудь? – почти шёпотом спросила она. Это звучало даже ещё интереснее, чем карусели.

– О, кто знает, что тут ещё найдётся? Ну, что о них думаешь?

Улыбка Уны была кривой, как выловленная из моря коряга. Она ещё никогда не видела так много кукол одновременно, и в них не было ни одной механической детали. Фарфоровые куклы с маленькими белыми зубками и губами цвета вишнёвой карамели так недовольно на неё смотрели, словно она прервала важный разговор. Куклы-мальчики в костюмах, кудрявые куклы-девочки в выцветших бархатных платьях, лысые куклы-младенцы с мягкими, растянутыми руками и ногами из кожи шевро[3]. Куклы в национальных одеждах, куклы в пожелтевших старинных кружевах. Склонённые головы, пухлые пальчики, немигающие стеклянные глаза.

– Они… очень милые, – сумела проговорить Уна.

– Иногда кажется, будто они умеют ходить и говорить. – Мать коснулась пальцем одной из блестящих щёчек. – Но, боюсь, играть тебе с ними нельзя, милая. Это музейные экспонаты.

– Ой, я до них и дотронуться не решусь.

Уна отвернулась от рядов восковых и фарфоровых лиц. Мать открыла пару ящиков.

– Смотри, что осталось после кукольницы! Настоящие сокровища.

Уна уставилась на ряд стеклянных глаз всех цветов – от светло-голубого до карего и тёмно-коричневого. Рядом с ними кучками лежали образцы волос: каштановые кудри, прямые чёрные волосы, похожие на вороновы перья, платиново-блондинистые. Девочку, которая коллекционировала перья крачек и кости пингвинов, это, конечно, не поразило, но тем не менее у Уны по коже побежали мурашки.

Стеклянные глаза в этой роскошной комнате? Она вежливо кивнула, но ничего не коснулась.

– Какая хорошая девочка, – похвалила её Мать. – А теперь давай разложим вещи в твоей спальне.

Волшебные слова. Уна тут же забыла о куклах – настолько она обрадовалась, что у неё наконец-то снова будет своя комната: кровать с пуховыми подушками и мягчайшим стёганым одеялом, гладкий деревянный стол, настоящий камин и красивый книжный шкаф. В ногах кровати – аккуратно сложенные пушистые полотенца, только и ждавшие, когда она ляжет в глубокую керамическую ванну в ванной комнате чуть дальше по коридору.

В спальне пахло сыростью и холодным пеплом, но Уне было всё равно. В её маленьком домике возле маяка за окном было море и запахи водорослей, солёных луж и спёкшихся на солнце камней, поэтому она тут же почувствовала, что здесь рады ей.

Здесь из окна она видела сад – в том числе уродливую гипсовую статую танцующих фей или гоблинов, Уна не могла точно сказать. Она сморщила нос; статуя ей совсем не понравилась.

Её покойная мама Алиса Вексфорд очень обрадовалась бы, увидев эту зелень после стольких лет, проведённых на маяке, где вокруг одни только камни. Маленькие тропинки, никуда не ведущие, влажный мох, цветы, выглядывающие из-под сорняков, которые росли куда быстрее. Птичьи гнёзда, свитые на тонких ветках деревьев, подальше от хищников. Уна могла в любое время открыть окно и послушать, как они поют, и никакая Настоятельница ей бы не запретила.

И, что лучше всего, она слышала океан. Ни один ребёнок, родившийся и выросший на маяке, не мог вынести долгой разлуки с морем.

Едва открыв окно, Уна почувствовала запах водорослевого бульона – океана, хорошенько размешанного грозой, – и услышала шум и грохот волн, прорезаемый криками чаек.

– Я скучала по тебе, старый зверь, – шепнула она морю.

Мать, стоявшая у двери, с надеждой улыбалась Уне.

– Тебе нравится?

– Очень!

– Я так рада. А теперь к делу: если ты не возражаешь, я как можно скорее запишу тебя в местную школу. Сначала, конечно, мы дадим тебе несколько дней, чтобы обустроиться. Школа здесь хорошая, много новых лиц. Уверена, ты хорошо справишься с уроками.

– А, ну… – ответила Уна, потянув за серую манжету рукава. – Я знаю о фокальных плоскостях и узлах. Но я никогда не училась в настоящей школе. Только в заочной, и ещё нас кое-чему учили в приюте.

Она сомневалась, что в нормальных школах рассказывают о свечной мощности, размерах торговых судов и морских скоростях. Сухопутные школьники точно не едят пирог «Обломки кораблекрушения».

Мать только отмахнулась.

– Это совершенно неважно, Уна, милая. Уверена, ты будешь очень прилежно учиться, а Хью тебе поможет. Математика – его сильная сторона.

– Давай покажем ей погреб, – сказал Отец, привстав на цыпочки. Уна с радостью вспомнила, что хобби Отца – ремонт каруселей.