DREAM DEBIT Подснежник в кухне

Глава 6

Дождь не прекращался. Он ждал его, затаившись, как дыхание, и теперь лил сплошной стеной, размывая очертания домов, превращая их в акварельные рисунки. В такси пахло мокрой шерстью, застоявшимся сигаретным дымом и едва уловимым сладковатым ароматом чьих-то духов. Он прижался лбом к холодному стеклу и смотрел, как растворяется в пелене город.

На душе у него было тепло, как на кухне. Он вспомнил, как отец положил руки ему на плечи — сухие, слегка дрожащие, словно он разучился прикасаться к людям без страха. Вспомнил, как смеялась мать — ее смех был похож на звук, с которым открывается банка с консервированными фруктами, сладкий, резкий и бьющий через край. Вспомнил, как София улыбалась, глядя в свою кружку с чаем, как блестели ее глаза, как крепко она сжимала кружку, словно это была единственная твердая вещь в комнате.

А потом часы. Вечно эти часы.

Кукушка вылетела из своего темного треугольного домика ровно в девять, и чары рассеялись. София схватила рюкзак, надела куртку, быстро поцеловала отца в щеку и ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Последовавшее за этим молчание было совсем другим — более напряженным, более осознанным. Мать не смотрела на него. Она смотрела только на отца, ее взгляд был голодным и отчаянным, словно она пыталась запомнить его лицо, прежде чем он снова исчезнет.

Как он узнал? — прошептала она.

Вопрос повис в воздухе, как дым. Отец не ответил. Он просто взял чашку с чаем и сделал большой, медленный глоток, не сводя глаз с окна, за которым начинался дождь.

Он встал. Поблагодарил за чай. Поднялся по скрипучей лестнице — каждый шаг был маленьким признанием — и закрыл за собой дверь своей комнаты.

Зеркало было беспощадно. Он надел черный костюм, белую рубашку и галстук, который завязывал уже тысячу раз. Ткань была накрахмаленной. Шерсть — плотной. Костюм лег на плечи, как вторая кожа, и на мгновение, стоя в полумраке комнаты, он стал похож на кого-то другого. На того, кто никогда не сидел за кухонным столом и не смотрел, как дрожат руки его матери.

Он взял маленький черный чемоданчик — тот, в котором лежали блокнот и ручка, — и спустился вниз по лестнице.

Кухня теперь была пуста. Его родители перешли в гостиную. Он слышал голос матери, низкий и настойчивый, и время от времени отрывистые ответы отца. Он не остановился. Он не заглянул внутрь. Он распахнул входную дверь и шагнул под дождь.

Дождь ударил по нему сразу же — холодный, настойчивый, проникающий сквозь прорехи в воротнике, через открытую кожу на запястьях. Он не дрогнул. Он стоял у подножия лестницы и позволял дождю стекать по лицу, по векам, и каждая капля была маленьким знаком препинания. Улица была серой. Дома были серыми. Небо представляло собой сплошную белую глыбу, и дождь был единственным, что двигалось вокруг.

Он направился к автобусной остановке. Тротуар был скользким от черной воды. Листья на тротуаре прилипли к бетону, как мокрые ладони. Дождь барабанил по его зонту, словно тысяча крошечных пальчиков постукивали по нему, а он не отрывал взгляда от земли.

Ты опаздываешь.

В кармане у него зазвонил телефон. Голос Эмили звучал спокойно, сдержанно, как всегда, когда она притворялась, что не волнуется. Он открыл приложение. Нажал желтую кнопку. Звук был похож на звон колокольчика, тихий, чистый и завершающий.

А потом раздался другой звук — шлепанье шагов, сдавленный смех, и желтый зонт над ним приподнялся еще выше, открывая лицо.

"Я провожу тебя."

Голос Лизы звучал твердо, настойчиво, как будто она уже приняла решение и спорить не имело смысла. На ней был желтый дождевик с откинутым капюшоном, влажные волосы завивались на концах. Щеки раскраснелись. Глаза блестели. Она уже взяла его под руку, прижалась плечом к его плечу, как будто всегда была рядом.

"Ты не обязана", — сказал он.

"Я знаю." Она улыбнулась. — Но я хочу.

Они шли рядом, и дождь заполнял пространство между ними. Брюки у него на коленях промокли насквозь. Воротник рубашки потемнел от воды. Лиза взяла его за руку, ее хватка была легкой, но уверенной, и с каждым шагом она все сильнее прижималась к нему, без усилий подстраиваясь под его шаг.

Такси ждало на углу. За рулем сидел мужчина лет пятидесяти с густыми усами и сигаретой в пепельнице. Он молча открыл дверь. В салоне было тепло и пахло старой кожей. Он пересел на заднее сиденье и прижался к дальней двери, оставив место рядом с собой.

— Давай, залезай, — сказал он, похлопав по сиденью рядом с собой. — Я отвезу тебя в школу. А потом поеду на работу.

Лиза просияла. Она забралась на сиденье рядом с ним, стряхнула капли дождя с волос, задев его коленом, и с глухим стуком поставила сумку на пол. Водитель молча отъехал от обочины, и за окном замелькали городские улицы.

Дождь не прекращался. Он преследовал их на улицах, за серыми зданиями, за закрытыми магазинами, за деревьями, гнувшимися под тяжестью воды. Дворники на лобовом стекле мерно постукивали: *туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда.* Мир за окном превратился в размытое пятно из цветов и теней, а в машине царила уютная тишина, наполненная дыханием и запахом мокрой шерсти.

Лиза смотрела на него. Он чувствовал на щеке ее взгляд, теплый и терпеливый, словно она чего-то ждала. Он не оборачивался. Он смотрел, как дома сменяются магазинами, магазины — деревьями, а деревья — железными воротами школы.

Водитель подъехал к обочине. Двигатель работал на холостом ходу.

Лиза не двигалась. Она по-прежнему смотрела на него, положив руку на дверную ручку, согнув пальцы, но не открывая дверь.

— Увидимся вечером? — спросила она. Ее голос звучал мягко. Почти робко.

Он повернулся и посмотрел на нее. Ее глаза были такого же цвета, как дождь, — серые, но в них было что-то теплое, что-то, что ждало его.

«Все возможно», — сказал он.

Она улыбнулась. Это была едва заметная, интимная улыбка, словно она поняла что-то, о чем он умолчал. Она открыла дверь. Внутрь ворвался дождь. Она вышла в серую пелену, и дверь за ней закрылась с тихим щелчком.

Водитель не оглянулся. Он отъезжал от обочины, и школа скрылась за пеленой дождя.

В цветочном магазине было тепло. Стеклянные двери открывались в мир цвета и ароматов — лилий, роз, хризантем, резкого зеленого запаха срезанных стеблей, сладкого благоухания лепестков, прибитых дождем. Эмили стояла за прилавком и протирала стекло тряпкой, ее движения были точными и отработанными.

"Ты опоздал", — сказала она, не поднимая глаз.

"Извини", — ответил он. "Я отвез Лизу в школу".

Рука Эмили замерла. Она подняла глаза, и ее лицо смягчилось, совсем чуть-чуть. "Молодец", — сказала она. Она достала из-под прилавка фартук — тот самый, с вышитыми белыми лилиями. "Приступай к работе".

Он повязал фартук. Ткань была тяжелой, знакомой, ее вес давил на плечи. Он взял ножницы. И начал подрезать стебли, один за другим. Зеленые стебли падали в корзину, а цветы выстраивались в ряды, и их цвета смешивались под флуоресцентными лампами.

Утро прошло в размеренном ритме мелких движений. Звякнул колокольчик над дверью. Покупатели приходили и уходили: молодой человек с букетом красных роз, пожилая женщина с одной белой лилией, подросток с охапкой гипсофил. Дождь не прекращался. Он стучал в окна, словно серая завеса, отделявшая магазин от внешнего мира, и воздух внутри был пропитан запахом влажной земли и лепестков.

В полдень колокольчик звякнул снова.

В дверях стояла София в промокшей куртке, с волос капала вода, в руках она держала пластиковый контейнер, словно подношение. Ее щеки раскраснелись от холода. Она сразу же встретилась с ним взглядом.

«Я принесла обед», — сказала она. Ее голос был тихим, теплым и спокойным.

Он отложил ножницы. И вытер руки о фартук. Он подошел к ней, она улыбнулась, и стук дождя по стеклу вдруг стал похож на аплодисменты.

«Спасибо», — сказал он. «Тебя отпустили пораньше?»

Она кивнула. «Мама сказала, что ты не будешь есть». Она протянула ему контейнер. «Она была права».

Он взял его. Пластик был тёплым на ощупь. Он чувствовал запах пара, поднимавшегося от крышки, — запах картошки, укропа и чего-то солёного, что мама приготовила утром, до того как начался дождь, когда в доме было ещё светло.

София посмотрела на него. У неё были такие же глаза, как у матери, — серые, мягкие, с поволокой, которая всегда была на грани того, чтобы прорваться.

«Тебе нужно поесть», — сказала она.

Он кивнул. Он не стал открывать контейнер. Он держал его в руках, и тепло разливалось по его пальцам, поднималось по рукам и проникало в грудь.

Дождь продолжал идти. В магазине было тихо. София стояла у двери, держась за ручку, с ее куртки на кафельный пол капала вода.

«Увидимся дома?» — спросила она.

Он посмотрел на неё. Он посмотрел на контейнер в своих руках. Он посмотрел на цветы, ножницы, фартук, на серый свет, льющийся из окон.

— Да, — сказал он. — Увидимся дома.

Она улыбнулась. Она открыла дверь. Внутрь ворвался дождь, холодный и внезапный, а потом она ушла, дверь за ней закрылась, и в магазине снова стало тихо.

Он долго стоял там, держа в руках теплый контейнер. Дождь барабанил по окнам. Лилии на прилавке были белыми и неподвижными. Часы на стене отсчитывали секунды, день продолжался, размеренный и уверенный, как пульс.

Глава 7

Магазин закрывался. Последний покупатель ушел полчаса назад, а я всё стоял у прилавка, перебирая пальцами край фартука, пропитавшийся влагой и сладковатым запахом увядающих хризантем. Дневной свет уже стек с неба, оставив за окнами серую взвесь — ни день, ни вечер, только то время, когда город выдыхает и тени становятся длиннее.

Я чувствовал спиной, как она подходит. Не слышал шагов — София всегда ступала мягко, словно боялась потревожить воздух вокруг себя. Но я знал это движение: лёгкое колебание воздуха, тепло, которое она несла с собой, запах её кожи, смешанный с пыльцой и дождём.

— Я останусь с тобой, — прошептала она, поправляя край моего фартука.

Её пальцы скользнули по моей руке, и я перехватил их, задержал. Она не отняла ладонь. Просто стояла рядом, и мы смотрели, как запотевает стекло витрины от нашего дыхания.

— Идём есть, — сказала она наконец.

Я снял фартук, бросил его на стул, и мы двинулись через проход между стеллажами, где ещё стояли последние букеты — нераспроданные, обречённые завтра завянуть. Запах цветов смешивался с холодом, который тянуло из приоткрытой камеры, и я вдохнул эту смесь глубоко, как будто хотел запомнить её.

Она протянула мне контейнер. Её взгляд зацепился за мокрые капли на моей щеке — я не вытирался, когда вышел встречать поставщика под дождь. Она ничего не сказала. Просто села напротив, когда я опустился на квадратный железный табурет, и поставила передо мной тарелку.

Борщ стоял на столе — ароматный, с укропом и хрустящей капустой. Рядом — гречка с подливой и куриные котлеты, горка нарезанных овощей, две бутылки — вода и компот. Я взял ложку, чувствуя, как тяжесть дня начинает отпускать плечи.

— Приятного аппетита, — тихо произнесла она, и её пальцы снова коснулись моих — робко, будто она всё ещё сомневалась, что имеет право.

— Спасибо. Садись тоже, — сказал я, обернувшись.

Эмилия стояла у кассы, разговаривая с дочкой. Лиза слушала, опустив голову, сложив руки под подбородком — жест, который она, кажется, скопировала у матери. Я помахал им обеим, и Лиза тут же встрепенулась, замахала в ответ, потянула мать за рукав.

— Идёмте! — крикнула она звонко, и этот детский голос разбил тишину магазина, как камень разбивает гладь воды.

— Давайте быстрее, — отозвалась София, и я почувствовал, как она села рядом, прижалась плечом к моему плечу.

Я поцеловал её в висок. Она пахла дождём и мёдом.

Обед прошёл быстро. Мы ели, говорили о пустяках, смеялись над чем-то, что Лиза рассказывала про школу, и я поймал себя на мысли, что давно не чувствовал себя так — в кругу, в тепле, среди людей, которые не требуют от меня ничего, кроме моего присутствия.

Когда тарелки опустели, Эмилия молча собрала посуду. Лиза напевала что-то себе под нос, раскачиваясь на стуле.

— Нам пора работать, — шепнула София, сжала мою ладонь под столом и встала.

Я накинул фартук, затянул тесёмки на спине и подошёл к прилавку. Часы на стене тикали медленно, как будто время тоже устало. Я ловил себя на том, что поглядываю на стрелки каждые несколько минут, считая минуты до конца смены.

Дождь стучал по стеклу. София тихо собирала последние букеты, перевязывала их лентой, поправляла лепестки. Иногда она поднимала голову и смотрела на меня — не говоря ничего, только взглядом, тёплым, как её руки.

— Скоро домой, — шепнула она, проходя мимо, и её пальцы скользнули по моей руке, оставляя след, как на воде.

Время ползло. Колокольчик над дверью звякал, когда заходили редкие покупатели, но я работал на автомате — улыбался, заворачивал букеты, отсчитывал сдачу, а внутри меня уже не было, я уже ушёл в мысли, в стихи, которые не мог сложить, в образы, которые не могли найти слов.

Когда колокольчик звякнул в последний раз и София прижалась к моему плечу, я понял, что смена закончилась.

— Всё, — сказала она. — Мы свободны.

Я погладил её по голове, снял фартук, бросил его на стул. Подошёл к Эмилии, забрал свои деньги, пожал ей руку, кивнул Лизе на прощание. Вызвал такси.

Мы сели на заднее сиденье, и машина тронулась, врезаясь в мокрый вечер. София положила голову мне на плечо, пальцы переплелись с моими.

— Какая чудесная была смена, — прошептала она.

Я промолчал. Я слушал её голос, который разносился эхом в моей голове, и думал о стихах, которые не мог написать. Всё, что я видел, растворялось в образах: её пальцы, дождь на стекле, тени, которые тянулись за машиной.

Я не заметил, как мы подъехали к дому.

Белый фасад, тёмные окна, мокрая трава. Я расплатился, вышел под дождь, и капли сразу попали на ноги, на штаны, впитались в ткань. София шла рядом, придерживая мою руку. Мы поднялись на крыльцо, и я отпер дверь.

Из гостиной доносились голоса. Мама и папа сидели на диване, склонившись друг к другу, и смеялись — так громко и свободно, что я замер на пороге. Они не слышали, как мы вошли. Папа рассказывал что-то, размахивая руками, и мама запрокидывала голову, смеясь, и я видел, как на секунду с её лица исчезла усталость.

Они замолчали, когда заметили нас.

— Вы вернулись как раз к ужину, — мягко сказала мама, поднимаясь и подходя ближе.

Я обнял её. Её лицо, даже сквозь улыбку, выдавало всё: мешки под глазами, сухие потрескавшиеся губы, руки, которые я чувствовал на своей спине — жёсткие, в мозолях, от долгой работы на складе, где она таскала коробки с лекарствами. Ей было тридцать девять, но она выглядела старше, и этот груз я чувствовал каждый раз, когда касался её.

Я провёл ладонью по её спине, вверх-вниз, медленно, чувствуя, как она выдыхает.

— Спасибо, — прошептал я так тихо, чтобы слышала только она.

Она закрыла глаза, тяжело вздохнула.

— Здравствуй, — ответила она, и этого было достаточно.

София отпустила мою руку и подошла к отцу, обняла его сухие руки, прижалась щекой к его плечу.

— Я так рада тебя видеть, — сказала она.

Я оставил их в гостиной и прошёл в ванную. Сбросил одежду — мокрую, пропахшую цветами и дождём, которая уже прилипла к телу, как вторая кожа. Я залез в горячую воду и закрыл глаза.

Я отмокал, чувствуя, как тепло растекается по мышцам, как отпускает шею, как уходит напряжение из поясницы. Я просидел там несколько минут, не двигаясь, глядя в потолок, где собирался пар.

Когда я вышел, переоделся в чистые вещи — белую рубашку, чёрные спортивные штаны — и жестом показал Софии, что ванная свободна.

Я упал на кровать, не в силах ждать ужина. Закрыл глаза.

И провалился.

Сон пришёл сразу, как тёмная вода. И снова — пианист. Снова эта медленная мелодия, тягучая, как смола. Я не видел лица — только силуэт, длинные бледные пальцы, которые бегали по клавишам, то медленно, то быстро, раскачиваясь в ритме, который я не мог уловить. Я сидел в красном кресле — мягком, как пух, — и слушал. Я не мог пошевелиться. Я не хотел.

Тяжёлое одеяло накрыло меня. Чьи-то пальцы коснулись моей щеки.

— Просыпайся, — прошептала София.

Пианистка исчезла. Тьма затянулась, как занавес.

Я дёрнул головой, пытаясь отогнать её руку, как комара. Я не хотел просыпаться. Я хотел остаться в том сне, где ничего не происходило, где была только музыка и темнота.

— Тебе опять приснился тот мрак? — едва слышно спросила она, осторожно ложась рядом.

Она прижалась к моему плечу. Я чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание, тихое, ровное. За окном шумел ветер, проникал в комнату сырой, тяжёлой прохладой, оседал на груди, на ногах, на лице.

Но я не открывал глаза. Работа забирала силы. Я лежал и чувствовал, как мои ноги тяжелеют, как матрас втягивает меня, как одеяло становится всё тяжелее, словно кровать поглощала меня, засасывала в себя, и мы становились одним целым — я и кровать, я и темнота, я и тишина.

Она положила голову мне на грудь. Её пальцы робко легли на рубашку, сжали ткань.

— Дыши, — тихо попросила она.

Я вздохнул. И в этот момент из гостиной донёсся глухой стук. Падающей мебели. И мамин крик.

Вся кровь отлила от лица Софии. Я почувствовал это — как она застыла, как её пальцы вцепились в мою рубашку.

— Мама! — выдохнула она, и в этом дыхании был страх, чистый, животный.

Она вскочила с кровати. Схватила меня за рукав, дёрнула. Я открыл глаза — тяжёлые, как свинец, — и перекатился на бок, чувствуя себя жидкостью, которую выплеснули из ведра. Я поднялся на ноги. Взял её за руку.

Мы вышли в коридор.

Тьма стояла стеной. Балки скрипели под каждым шагом, и собственное дыхание казалось слишком громким. Я сжимал её ладонь — её пальцы были ледяными.

Мы замерли на пороге гостиной.

Отец сидел на полу. Вокруг него — осколки лампы, разбитой вдребезги. Он судорожно хватал ртом воздух, вцепившись в грудь.

— Где таблетки? — прохрипел он сквозь зубы.

Мама металась по комнате, шаря по тёмным углам.

— Таблетки от чего? — спросил я, и голос мой прозвучал слишком спокойно, слишком отстранённо.

— От сердца, — ответила София, и её пальцы впились в мою руку. — Наверху, в моём чемодане.

— София, посмотри, пожалуйста, таблетки в чемодане, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — А я позвоню в скорую.

Она кивнула и бросилась наверх, перепрыгивая через ступеньки.

Я выхватил телефон, набрал номер. Трубка молчала. Экран телефона оставался тёмным, как стекло.

— Аппарат не отвечает, — прохрипел отец, глядя в потолок.

Мама рухнула на пол рядом с ним. Я нажимал на кнопку снова и снова, пока наконец диспетчер не поднял трубку.

— Скорая, — произнёс холодный, безликий голос.

— Здравствуйте. Моему отцу плохо. Сердце схватило. Нужна машина на дом, — я продиктовал адрес, чувствуя, как слова текут мимо меня, как будто их произносил кто-то другой. — Вишнёвая станция, дом двадцать девять. Частный дом. Ворота открыты.

Диспетчер сухо кивнула в трубку — я слышал этот звук, щелчок, короткий, как удар ножом.

— Прибудут через пятнадцать минут.

И отключилась.

Я бросил телефон на диван. Отец тяжело дышал, его лицо было серым, как бумага. София спускалась по лестнице, неся чемодан, и я слышал, как её дыхание сбивается на каждом шагу.

Она протянула чемодан. Я открыл замок, и собачки щёлкнули, легко, как будто ждали этого момента. Таблетки лежали сверху. Я достал упаковку, шурша фольгой, и вынул одну круглую, чуть белую таблетку в форме сердца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.