DREAM DEBIT Подснежник в кухне

Плог

Ночь обернула город в саван.

Тишина стояла такая, что звенела в ушах и давила мёртвым весом. Улицы, дома, даже воздух — всё замерло. Только в одном окне на втором этаже трепетал одинокий уголёк света.

В комнате пахло горящим воском и затхлостью старых чернил.

Свеча на грубом столе металась, как пойманная птица. Пламя вытягивалось, искажалось, швыряло на стены рваные тени. Казалось, вот-вот лизнёт бумагу и вспыхнет. Но он не замечал.

Ему было двадцать семь.

Плечи и спину сковал невидимый холод. Он сидел прямо, как натянутая струна. Белое перо в пальцах не дрожало от холода — оно билось от ярости. Он втыкал его в чернильницу с такой силой, что тёмные брызги разлетались, словно кровь. Кляксы покрывали стол, листы, пропитывали рукав рубашки, ложились чёрными пятнами на смятую простыню.

Он писал.

Слова вырывались из него, как стон из разорванной плоти. Каждое — как клеймо, выжженное на собственной душе. Это было признание в любви. Болезненное, злое, безжалостное. Признание той, кто сейчас находилась за тонкой стеной.

А за стеной не было тишины.

Девятнадцатилетняя девушка издавала тихие, прерывающиеся звуки. Не крик боли — сладкое, тягучее стонание. Чужие пальцы, почти невесомые, скользили по её волосам, по коже шеи, спускались к обнажённому плечу. Каждое прикосновение было лаской, которая не принадлежала ему. Она отвечала тихими, притягательными вздохами.

И он слышал каждый.

Каждый вздох бил прямо в сердце. Оно билось глухо, с ошибками, будто из последних сил. Ярость, горечь, собственничество и липкая, извращённая нежность сплелись внутри в тугой удушающий узел. Перо неслось по бумаге, скрипя и разбрызгивая чернила.

Он оставлял на листах не слова — кровавые, чёрные следы разорванной души.

Пока она изливала сладкие звуки в чужих объятиях,

он признавался ей в любви так, словно хотел этими строками убить её, себя и весь этот мир.

Свеча догорала.

За окном стояла мёртвая ночь.

А в маленькой комнате бушевала тихая, самая страшная война.

Глава 1

Пальцы дрожали. Он протянул руку к листу бумаги, лежавшему на столе, и почувствовал, как кончики пальцев касаются края — шершавого, чуть влажного от чернил, ещё не высохших до конца. София сидела напротив, опустив перо, и смотрела на него так, словно видела впервые — не глазами, а чем-то более глубоким, что не имело названия.

— Ты всегда так внимательно читаешь, — сказала она тихо, и в голосе её не было вопроса. Только констатация. Только тёплое, почти невесомое признание.

Он не ответил. Глаза его бежали по строчкам, впитывая каждую букву, каждый изгиб пера, каждую чёрную каплю, застывшую на бумаге. Строчка про дождь, который запоминает форму облаков. Про то, как капли падают на землю, но небо помнит их очертания. Про то, что уходит, но остаётся навсегда.

Он отпустил лист. Движение было лёгким, почти незаметным — он боялся спугнуть тишину, которая легла между ними, как одеяло, сотканное из света и теней. Повернул голову к ней. Улыбка медленно расползалась по его губам — не широкая, не яркая, а тихая, та, что появляется только в моменты, когда слова не нужны.

София заметила дрожь в его пальцах. Накрыла его руку своей — ладонь у неё была тёплая, сухая, чуть шершавая на костяшках от того, как она сжимала перо. Пальцы её легли поверх его пальцев, и он почувствовал, как пульс замедляется, выравниваясь в ритме с её дыханием.

— Не бойся, — прошептала она. — Искусство всегда трясёт нас изнутри. Но я с тобой.

Он сглотнул. Губы приоткрылись, выпуская тихий, едва заметный выдох, и вместе с ним вырвалось слово, почти беззвучное, почти невесомое:

— Спасибо.

Она сжала его ладонь чуть крепче.

— Тебе не за что меня благодарить. Мы ведь понимаем друг друга без лишних слов. Просто дыши. И позволь чувствам свободно течь на бумагу.

Он наклонился к ней. Медленно, как цветок, поворачивающийся к солнцу на рассвете, когда свет только начинает пробиваться сквозь утреннюю дымку. Губы его коснулись её лба — тёплого, гладкого, пахнущего утром и чернилами. Поцелуй был лёгким, почти незаметным, переданным через сухие, чуть потрескавшиеся губы. Он замер на мгновение, вдыхая её запах — смесь старой бумаги, мыла и чего-то неуловимого, что было только её.

София замерла. Не отстранилась, но и не ответила. Пальцы её мягко коснулись его щеки, убирая прядь волос с лица.

— Ты сейчас так сильно переживаешь, — сказала она, и голос её был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — Закрой глаза и просто дыши вместе со мной. Не торопись.

Он медленно, словно в зимнее утро, когда тело неохотно покидает тепло постели, отодвинулся от её лба. Открыл глаза. Взгляд её был спокойным, тёплым, без тени осуждения или вопроса.

— Всё хорошо, — произнесла она. — Иногда нам просто нужно время, чтобы снова обрести равновесие.

Улыбка не сходила с его лица. Она была похожа на карету, едущую по ночной дороге под луной, — белоснежный свет, крылья ангелов, оберегающие покой. Он сделал лёгкий, но решительный поклон — резковатый, как взмах плетки, подгоняющей двух юных лошадей, — и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты.

Шаги его были мелкими, быстрыми, почти бесшумными. Он прошёл несколько комнат, не замечая их, и оказался на кухне. Старая, обжитая кухня пахла хлебом и вчерашним супом. На столе стояла глиняная кружка с остатками чая. Он протянул руку к чайнику — белому, чуть пожелтевшему от времени, с чёрной кнопкой, которая вжималась с тугим щелчком. Нажал. Голубая лампочка загорелась, и через секунду из носика повалил влажный, горячий пар, оседающий капельками на столе и на крышке.

Он сделал шаг назад. Отодвинул стул — старый, скрипучий, с чёрными ножками, одна из которых была чуть короче других. Сел. Обхватил кружку ладонями, чувствуя, как тепло перетекает в пальцы, поднимается по рукам, достигает груди. Сделал первый глоток — чай был сладким, горячим, чуть обжигающим. Жидкость текла по венам, прибавляя нежности и заботы, которые она вложила в этот напиток.

В этой странной глазури из света и окон без солнца он чувствовал, как его оберегают. Как момент длится, растягивается, отказывается заканчиваться.

Но если это сон — почему бы ему не продлиться? Почему бы не унести его ещё глубже, в то сознание, где он любит свою сестру, не боясь ни имени, ни границ, ни тишины, которая падает между ними, когда слова заканчиваются?

Она появилась в дверях. Тихая, лёгкая, с улыбкой, которая касалась только уголков губ.

— Я вижу, ты решил остепениться, — сказала она, подходя к столу и переставляя чайник на чистую полку. Пальцы её коснулись его плеча — коротко, почти невесомо. — Поможешь мне поставить тарелки?

Он не ответил словами. Просто положил свою руку поверх её ладони, лежащей на его плече, и нежно, осторожно, словно боясь навредить своей грубой, чуть пыльной ладонью, погладил её пальцы. Они были маленькими, тонкими, как весенние подснежники, пробивающиеся сквозь остатки зимнего снега.

Она замерла. Чувствуя его грубые пальцы на своей коже, она тихо выдохнула:

— Ты такой нежный.

Сжала его руку в ответ. Ладонь её была тёплой, сухой, надёжной.

— Пойдём, я угощу тебя вкусным чаем.

Он поднялся. Взял её под руку, как кавалер на балу девятнадцатого века, и улыбнулся:

— Идем, моя милая, нежная юная леди.

Она тихо рассмеялась — негромко, искренне, но руки не отпустила. Провела его обратно к столу, поставила перед ним дымящуюся кружку. Глаза её отражали тепло этого вечера, хотя за окном было утро, и солнце только начинало подниматься над крышами.

— Пей медленно, — сказала она. — Он ещё горячий.

Он поднёс кружку к губам. Сделал глоток. Чай обжигал, но он не останавливался. Пил, чувствуя, как сладость растекается по языку, как тепло проникает в каждую клетку тела. В этой странной глазури из света и окон без солнца он чувствовал, как его оберегают. Как момент длится, растягивается, отказывается заканчиваться.

— Ты знаешь, — начал он, не отрывая взгляда от кружки, — эта музыка момента могла бы играть вечно. Пианист, что охотно гнёт клавиши за ценой, не показывая своего лица. Сидящий в чёрном фраке с бабочкой. Он не снимает цилиндр. Ловко и медленно, с небольшим усилием, передвигает руки с одной стороны на другую. А потом вдруг останавливается. Видит именно эту минуту.

Она слушала, не перебивая. Глаза её были полуприкрыты, но он знал, что она видит всё — каждую тень на его лице, каждую дрожь в голосе.

— Но пианист остановился, — закончил он тихо. — Потому что раздался стук.

Стук в дверь был громким, резким, железным. Он разорвал тишину, как нож — шёлковую ткань. Крик, сопровождавший его, был нетерпеливым, капризным, знакомым.

— София! Ты дома? Я жду!

Она вздрогнула. Резко отпустила его руку. Тёплая глазурь момента разбилась на осколки, рассыпалась по полу, и в комнату ворвался холодный воздух реальности.

— Боже... — выдохнула она, поправляя волосы, одёргивая рубашку, делая шаг назад к двери. — Это Лиза. Она должна была прийти.

Он не ответил. Просто смотрел, как она уходит, как её силуэт исчезает в коридоре, как дверь открывается, впуская в дом чужой, громкий голос, смех, запах улицы.

Тишина, наполнявшая комнату, медленно стихала. Приход Лизы был похож на то, как старая рана начинает ныть перед дождём — не больно, но тревожно. Пианист, резко остановившийся, собрал свои ноты, застегнул фрак и пошёл по пыльной дороге, перекатывая на подошве мелкие, незаметные камушки. Спина прямая. Шаг размеренный. Взгляд устремлён вперёд.

Он видел в своих мыслях, как пианист поднимает руку и произносит слово. Медленно, с протяжным, тяжёлым воздухом:

— Прощай, мой друг. Прощай.

Он допил чай. Скупая, нежная слеза, едва заметная, тихо скользнула по его щеке. Капля упала в пустую кружку, разбившись о дно, как о самую бездну ада. Только тихий, тяжёлый вздох вырвался из его рта.

София обернулась в дверях. Уже взялась за ручку, но бросила на него долгий, виноватый взгляд. Взгляд, который говорил больше, чем любые слова.

— Всё хорошо, — шепнула она. Быстро, едва слышно. И отвернулась к замку. — Лиза, подожди секунду.

Он невольно посмотрел на часы. Старые, деревянные, с кукушкой, которая всё время вылетала из домика, когда отбивала время. Девять часов. Маленькая птичка выпрыгнула из жёлтых дверец, закричала механическим голосом, отсчитывая удары, и скрылась обратно.

Девять часов. Школа.

Он смотрел, как София хватает сумку, как она бросает на него последний взгляд, как дверь захлопывается за ней и Лизой, как железная основа двери издаёт скрипучий, до визга неприятный звук.

И всё.

Он остался один. Сидел за столом, глядя на пустую кружку, на остывший чайник, на стул, на котором только что сидела она. Тишина вернулась — глухая, заметная для его взора и слуха, как звенящая пустота после того, как музыка прекратилась.

Он поднялся. Стул скрипнул — в ножке всё ещё торчал гвоздь, который он когда-то пытался забить, но так и не добил до конца. Подошёл к раковине. Включил воду.

Холодная вода побежала по пальцам, смывая следы чернил, которых уже не было. Он смотрел, как струя разбивается о металл, как капли разлетаются в стороны, как пар от чайника медленно тает в воздухе.

В доме снова наступила тишина. Не та, что была утром — тёплая, наполненная невысказанными словами и прикосновениями. Другая. Пустая. Ожидающая.

Он выключил воду. Капля упала в раковину — единственный звук в комнате.

И ничего не изменилось.

Глава 2

Телефон вибрирует в кармане куртки, брошенной на спинку стула. Один раз. Коротко. Как предупреждение.

Я стою у раковины. Вода течёт — я слышу её шум, но не чувствую. Руки под струёй, холодной, почти ледяной, но пальцы не немеют. Я смотрю на них, и они кажутся чужими — длинные, бледные, с въевшимися чернилами в складках суставов. Вода стекает в слив, уносит с собой мысль, которую я не успел поймать.

Вторая вибрация. Короткая. Настойчивая.

Я выключаю кран. Полотенце пахнет стиральным порошком — резким, дешёвым, знакомым до тошноты. Вытираю руки, чувствуя, как ткань цепляется за сухую кожу. Подхожу к столу. Беру телефон. Экран загорается, и в тишине кухни этот свет кажется громче, чем был шум воды.

«Я скучаю по тебе.»

Я читаю это три раза. Слова не складываются в смысл. Они просто висят — буквы на белом фоне, и между ними пустота, в которую можно провалиться.

Пальцы замирают над экраном. Я не знаю, что ответить. Я вообще не знаю, есть ли у меня голос, чтобы сказать хоть что-то. В груди — глухой, ровный стук, похожий на удар молотка по мокрому дереву. Ни боли, ни облегчения. Просто звук.

Статус «печатает…» — появляется и исчезает, как дыхание. Я смотрю на это, и мне кажется, что я вижу, как она сидит там, где-то, с телефоном в руках, и не может найти слов. Потом приходит второе сообщение.

«Я забыла свой блокнот.»

Я выдыхаю. Медленно. Опускаю телефон в карман джинсов. Время в кухне течёт иначе — я смотрю на часы, и стрелки стоят на месте, хотя прошло уже два часа. Я не помню, как я здесь оказался. Я помню только, что вода текла, и я думал о том, как она приведёт кого-то в этот дом, и я буду сидеть в своей комнате и слушать, как они смеются, а потом я уйду — в чёрном пиджаке, с золотыми запонками, и буду играть на пианино в пустом зале, где нет никого, кто бы меня ждал.

Я запираю дверь. Задвигаю штору. Оставляю только узкую полоску света в прихожей — так, чтобы он падал на пол, не касаясь стен. Иду в свою комнату. Ключ торчит в замке снаружи — я поворачиваю его, и щелчок отдаётся в позвоночнике.

Кровать пахнет тёплым одеялом, и я падаю в неё, как мешок с песком. Подушка принимает голову, и я чувствую, как тело начинает тяжелеть — сначала ноги, потом руки, потом грудная клетка, где сердце всё ещё стучит, но уже реже, глуше.

Глаза закрываются сами.

Ветер за окном — лёгкий, почти невесомый. Я слышу его, как сквозь вату, и где-то на границе сна и яви мне кажется, что я слышу ещё что-то — шаги? — но это уже неважно. Я проваливаюсь.

Тьма не чёрная. Она серая, как старый телевизор, по которому идёт только снег. Я стою в ней, и вокруг меня нет ни стен, ни пола, ни потолка. Только я и эта пустота, которая дышит в такт моему дыханию.

Хорошо.

Здесь тихо.

Потом — прикосновение. Кто-то гладит меня по волосам. Пальцы — тёплые, осторожные, они касаются виска, спускаются к щеке. Я не хочу открывать глаза. Я хочу остаться в этом сером снеге, где ничего не болит и не ждёт.

— Проснись.

Голос тихий. Слабый. Я знаю его.

— Я забыла свой блокнот.

Я слышу, как она садится на край кровати — матрас прогибается, и моё тело чуть скатывается к ней. Её рука ложится мне на грудь, туда, где сердце. Она считает удары. Я чувствую, как её пальцы слегка дрожат.

— Не уходи в свои чёрные сны.

Эти слова проходят сквозь меня, как вода сквозь решето. Я не могу за них зацепиться. Я уже там, где слов нет, только вибрация, только пульс, который замедляется, замедляется, пока не становится почти неразличимым.

— Пожалуйста, — шепчет она. — Останься со мной.

Её голос ломается. Я слышу, как она сжимает мою ладонь — крепко, так, что кости почти трещат. Это почти больно, и боль эта тянет меня обратно, из серого снега к поверхности.

Я делаю вдох.

Глубокий. Хриплый. Такой, от которого сводит горло.

Она вздрагивает. Я чувствую это — её пальцы на моей руке сжимаются ещё сильнее, потом расслабляются. Она гладит моё запястье, ищет пульс, и я позволяю ей найти его.

— Ты со мной, — говорит она. Не спрашивает. Утверждает.

Я слышу, как скрипит блокнот у неё в руках — она прижимает его к груди, и бумага шуршит, как живые листья.

Время теряет значение. Я не знаю, сколько я так лежу — может, минуту, может, час. Она сидит рядом, не двигаясь, только иногда поправляет одеяло, когда оно сползает с моего плеча. Её дыхание — ровное, тихое — становится моим якорем.

Я открываю глаза.

Сначала я вижу только красный свет — он льётся из окна, окрашивая комнату в цвет старой крови. Луна. Красная, полная, она висит низко, почти касаясь крыш. Свет падает на её лицо, и оно кажется хрупким, прозрачным, как фарфор.

Она сидит, поджав ноги, с розовым блокнотом в руках. Её пальцы сжимают уголок страницы, и я вижу, как она его мнёт — нервно, бессознательно.

— Наконец-то, — говорит она тихо, и её голос срывается. — Я так боялась, что ты уйдёшь в свои чёрные сны навсегда.

Я смотрю на неё. В красном свете её глаза кажутся почти чёрными — глубокими, бездонными, как два колодца. Я вижу в них отражение себя — бледного, с тёмными кругами под глазами, с волосами, прилипшими ко лбу.

— Добрый вечер, Софик, — говорю я, и голос звучит чужо, хрипло, как будто я не пользовался им неделю.

Она вздрагивает. Её щёки розовеют — даже сквозь красный свет это видно. Она отводит взгляд, потом снова смотрит на меня, и в её глазах — что-то, чего я не могу назвать.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она, и в этом вопросе — не вежливость, а настоящий страх.

Я чувствую, как по телу пробегают мурашки. Они начинаются где-то в пояснице и поднимаются вверх, к затылку, оставляя после себя дрожь. Внутренний голос — тот, что звучит как эхо в пустом зале, — шепчет: «Неужели она беспокоилась?»

— Конечно, я волновалась, — говорит она, будто услышав мои мысли. Она опускает взгляд, снова мнёт уголок страницы. — Ты так долго не просыпался.

Я приподнимаюсь на локтях. Тело слушается с трудом — мышцы затекли, голова тяжёлая, как будто её набили мокрым песком. Я тру затылок, пытаясь разогнать кровь.

— Прости, — говорю я. — Усталость от бессонных ночей и дней, проведённых за долгими нудными строками, которые никак не хотят ложиться в ровную рифму. Выбило из-под контроля. Я рухнул как мешок с песком на тёплую кровать и отключился от питания.

Она кивает. Медленно. Её плечи расслабляются, и она опускает блокнот на одеяло — рядом с моей рукой. Я вижу, что на обложке — рисунок, сделанный её рукой: ветка с тремя листьями.

— Мы оба слишком много работаем над этими рифмами, — говорит она тихо. — Тебе нужно отдыхать.

Я сажусь. Резко. Голова на мгновение кружится, и я прикрываю глаза, пережидая. Потом встаю — ноги держат, хотя и не твёрдо.

— Я в душ, — бормочу я. — Смыть с себя эту кислотную жижу.

Она не отвечает. Просто смотрит.

Я выхожу в коридор. Половицы скрипят под ногами — этот звук я знаю наизусть, каждую доску, каждый гвоздь. Ванная — маленькая, с облупившейся краской на стенах и старым зеркалом, в котором я почти не узнаю себя.

Я закрываю дверь. Снимаю одежду — футболку, шорты, трусы. Забрасываю их в корзину для белья, которая пахнет сыростью и чем-то кислым. Вхожу в душевую кабину, и пластик отзывается глухим звуком.

Открываю кран. Вода течёт — сначала ржавая, потом прозрачная, холодная, потом тёплая. Я стою под струёй, и она стекает по голове, по плечам, по животу, смывая с меня сон, усталость, тот серый снег, который всё ещё шуршит где-то на краю сознания.

Пар заполняет кабинку. Я дышу им — глубоко, медленно, слушая, как вода ударяется о плитку и уходит в слив.

За дверью — тихий скрип. Половица. Та самая, третья от входа.

Я замираю.

— Ты закрыл дверь? — её голос приглушённый, тонкий, он просачивается сквозь шум воды.

— Да, — говорю я, и моё собственное слово звучит громче, чем я ожидал.

Пауза. Я вижу её тень под дверью — узкую полоску темноты, которая не двигается.

— Хорошо, — говорит она.

Я слышу, как её пальцы скользят по дереву — медленно, почти невесомо. Она не уходит. Я знаю, что она стоит там, в коридоре, прижимая к груди свой блокнот, и слушает, как течёт вода.

Я закрываю глаза. Вода обтекает лицо. Горячая. Пар щиплет кожу.

Я выключаю кран.

Тишина приходит резко — как пощёчина. Я слышу только, как вода капает с моего тела, и её дыхание за дверью — тихое, ровное, почти неразличимое.

— Мне нужно кое-что сказать, — говорит она, и голос её звучит совсем близко.

Я стою. Держусь за край плитки. Вода стекает по спине, по рукам, по пальцам, срываясь вниз, в слив.

— Давай потом, — говорю я тихо. — После душа. Хорошо?

Дверь не скрипит. Она не открывает её. Но я знаю, что она не ушла. Её тень всё ещё под дверью — неподвижная, тёплая, живая.

Я беру полотенце. Оно пахнет порошком — тем же, что и на кухне. Я вытираюсь медленно, чувствуя, как ткань впитывает влагу, как кожа остывает, как воздух в комнате становится прохладным.

Одеваюсь — трусы, футболка, зелёные шорты. Подхожу к двери. Открываю.

Она стоит в коридоре. С блокнотом в руках. Её глаза — в красном свете луны — всё ещё чёрные, глубокие, и в них я вижу себя — мокрого, с прилипшими к вискам волосами, живого.

— Чай? — спрашиваю я.

Она кивает, и её пальцы сильнее сжимают блокнот.

Я прохожу мимо неё по коридору, и наши плечи почти касаются. Я чувствую запах её тела — клубника, мята, что-то ещё, что я не могу назвать, но что помню уже много лет.

На кухне я зажигаю свет. Он жёлтый, тусклый, падает на стол, на стулья, на её блокнот, который она кладёт перед собой, открывая на первой странице.

Я ставлю чайник. Вода наливается с шумом, который заполняет пространство, и я смотрю на неё — на её руки, на её лицо, на то, как она перелистывает страницы, словно ищет что-то, что давно потеряла.

— Я слушаю, — говорю я.

Она поднимает на меня глаза. В них — темнота, и красный свет, и что-то ещё, что я не могу прочитать.

— Я забыла свой блокнот, — говорит она, и улыбается.

Улыбка у неё кривая, почти виноватая.

Я знаю, что это неправда.

Глава 3

Я не храбрый человек. Мне следовало бы сказать это раньше, когда мы стояли у озера, и она смотрела на меня так, будто я держал в руках её сердце, и оно ещё билось. Там, в лесу, где пахло мокрыми елями и прелой травой, где воздух был таким плотным от влаги, что его можно было жевать, я должен был сказать: «София, я трус». Но я не сказал. Я стоял, глядя на тёмную воду, и слушал, как она говорит. Слова падали в тишину, как камни, и я не мог поймать ни одного.

Она сказала: «Я написала стих. Но боюсь его прочитать вслух».

Я тогда не понял. Или сделал вид, что не понял. Я сказал что-то про отца, про природу, про то, что стихи пишутся для мира, который хочешь передать. Я нёс чушь, а она слушала, и её пальцы теребили край блокнота, сминая бумагу, как будто это была моя кожа.

«Он не для папы», — сказала она тихо, и голос её дрожал, как струна, натянутая до предела. — «И не про природу. Он про то, как трудно говорить о том, что жжёт изнутри».

Я смотрел на неё, и в голове крутилась одна мысль: «Только не это. Только не сейчас. Только не ты». Но она смотрела на меня, и я видел в её глазах то, что не хотел видеть. То, что не мог принять. Я хотел, чтобы это был сон. Чтобы я проснулся, и всё было по-старому: арбуз на веранде, сок, стекающий по подбородку, её звонкий смех, и я, делающий вид, что сержусь, а сам таю, как мороженое на солнце.

Но это был не сон. Я сжал свою руку, и боль пришла, острая и реальная, и сказала: «Ты не спишь, брат. Ты никогда больше не уснёшь».

Утро пришло белым и тихим, как молоко. Свет просачивался сквозь занавески, ложился на пол длинными полосами, и в каждой полосе плясали пылинки. Я не спал. Я лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как время ползёт по моей коже, медленное, как улитка, оставляющая за собой мокрый след.

Я думал о том, что сказал ей вчера.

«Я люблю тебя как своего члена семьи и родную сестру» — вот что я сказал. Слова упали между нами, как стена, и я видел, как она сжалась, как будто я ударил её. Она заплакала. Она сказала: «Я понимаю». И ушла.

Всю ночь я слышал, как она плачет за стеной. Звук был тихим, влажным, как дождь, который идёт не с неба, а изнутри дома. Стены впитывали этот звук, и я чувствовал, как он просачивается в мои кости, заполняет пустоты, которые я не знал, что у меня есть.